КЛАССОВАЯ БОРЬБА В СОЗНАНИИ НАРОДНЫХ МАСС ПЕРИОДА КРИЗИСА КРЕПОСТНИЧЕСТВА В РОССИИ

МИНИСТЕРСТВО ВЫСШЕГО   И  СРЕДНЕГО СПЕЦИАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ   УССР

ДОНЕЦКИЙ   ГОСУДАРСТВЕННЫЙ   УНИВЕРСИТЕТ

 

П. Я. МИРОШНИЧЕНКО

 

КЛАССОВАЯ БОРЬБА В СОЗНАНИИ

НАРОДНЫХ МАСС ПЕРИОДА КРИЗИСА

КРЕПОСТНИЧЕСТВА В РОССИИ

(Учебное пособие)

ДОНЕЦК—1975

 

Настоящее учебное пособие в соответствии с новейшими дости­жениями советской историографии освещает вопрос о том, как со­циально-экономические отношения времени кризиса крепостничества обуславливали развитие классовой борьбы. Для понимания специ­фики и исторического значения этой борьбы изучается ее отражение в сознании народных масс. Автор предлагает собственную методик)’ исследования паремиографии как источника по истории социального сознания трудящихся.

Работа рассчитана на студентов и преподавателей — историков, философов, фольклористов, а также на всех, кто интересуется судь­бами народных масс и их классовой борьбой.

\(jДонецкий государственный университет,  1974 г.

ВВЕДЕНИЕ

Специфика классовой борьбы эпохи феодализма — одна из сложнейших проблем, исследование KOTqpoft имеет первостепенное значение не только Для понимания далекого прошлого. Познание закономерностей крестьянского движения и его роли в прогрессе феодального общества помогает лучше понять некоторые явления современного крестьянского движения как в развитых странах капитализма, так и на борющихся континентах Азии, Африки и Латинской Америки.

Одновременно тема имеет важный философский аспект: историческое значение классовой борьбы — один из важнейших вопросов идеологического противоборства социализма и капита­лизма. В этом отношении классовая борьба трудящихся крестьян­ской в прошлом России, особенно в эпоху перехода от феодализ­ма к капитализму, очень поучительна.

Крестьянскому движению этого периода посвящено множест­во работ, введших в научный оборот опромный источниковый ма­териал. В. А. Федоров, характеризуя достижения нашей историо­графии, отмечает, что теоретическое осмысление несколько отстает от накопления фактов, это не могло не сказаться и на качестве собираемых сведений. Во многих работах крестьянское движение рассматривалось изолированно от экономики, политической и куль­турной жизни страны. Была мало изучена духовная жизнь прудя­щихся. «Совершенно неисследованной остается социальная психо­логия крестьянства» (54, с. 151, 154—155).

Соглашаясь в основном с этим мнением, заметим однако, что еще в 1964 г. была опубликована монография Б. Ф. Поршнева «Феодализм и народные массы», где философски разработаны вопросы классовой борьбы крестьянства именно в связи с эконо­мической, политической и культурной жизнью (45, 42, 43). С тех пор наша литература обогатилась трудами Б. Г. Литвака, В. А. Федорова, Г. А, Кавтарадзе, М. А. Рахматулина, В. Д. Назарова и другими исследованиями (37, 38, 55, 56, 28, 29, 30, 46, 47, 40).

3

 

Обобщая взгляды специалистов, можно констатировать рас­хождение по двум основным взаимосвязанным вопросам:

  • как классовая борьба связана с  производственными отно-
    шєниямщ
  • какие проявления жизни трудящихся следует квалифици­
    ровать как классовую борьбу (53, с. 351—363, 27  41)

Чтобы разобраться в этом, следует еще раз обратиться к классикам марксизма-ленинизма. К. Маркс и Ф. Энгельс подчер­кивали, что история всех классовых обществ была историей клас-овой борьбы. «…Угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную, то скрытую, то явную, борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустрой­ством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов» (1, т. 4, с. 424).

Объясняя деревенской бедноте смысл понятия «классовая борьба», В. И. Ленин писал, что в русской деревне всегда проис­ходила эта великая борьба. «Когда было крепостное право — вся масса крестьян боролась со своими угнетателями…» (2, т. 7, с. 194). В. И. Ленин видел прогрессивность классовой борьбы и рабов, и крепостных, и пролетариев (2, т. 26, с. 311), хотя в эпоху феодализма массы «спали еще непробудным сном» (2, т. 25, с. 297) и в период революционной ситуации 1859—1861 гг. были способны только на раздробленные восстания, «не освещенные никаким по­литическим сознанием» (2, т. 20, с. 174). Несознательность подав-ляющего большинства крестьянства проявилась и в движении 1902 г., даже в революции 1905—1907 гг. (2, т. 20, с. 167; т 7 с.  196, 371; т. 17, с. 211).

И все же, хотя крестьяне эпохи феодализма не осознавали себя классом (1, т. 8, с. 208), им была свойственна смутная идея единства как массы (2, т. 16, с. 272). В сознании крестьянства, в соответствии с противоречивостью его исторического положения, были «революционные способности человека эксплуатируемого и реакционные вожделения хозяйчика» (2, т. 13, с. 405). В отноше­нии к феодальным порядкам крестьянской массе были присущи настроения «примитивной крестьянской демократии» (2, т. 20, с. 20—21) и даже «стихийная революционность» против всех ос­татков средневековья (2, т. 16, с. 402). «Революционные мысли» об уничтожении помещичьей собственности и полном свержении власти помещиков «не могли не бродить в головах крепостных крестьян» (2, т. 20, с. 174). Поэтому Тезисы ЦК КПСС и усматри­вают историческую почву, подготовившую появление и распро­странение марксизма в России, в «революционных традициях, ко­торые восходят к крестьянским восстаниям» (3, с. 9).

Говоря о борьбе крепостных крестьян, В. И. Ленин подчер­кивал, что после 1861 г. выросла «новая, великая борьба» — про­летариата с буржуазией (2, т. 7, с. 194). Очевидно, что разному уровню классовой борьбы соответствовал и разный уровень со­знания. «Политическое сознание» характерно пониманием связи выступлений против отдельных эксплуататоров с борьбой против всей системы эксплуатации и эксплуататорского государства (2, т. 4, с. 188; т. 7, с. 371). Отсутствие у крепостного крестьян­ства всякого политического сознания выдвигает перед нами во­прос об изучении свойственного ему иного уровня сознания, Тем­нота крестьянства не была абсолютной.

Изучение того, как крестьяне осознавали хозяйственные взаи­моотношения с помещиками, свой труд, протест и борьбу против феодального гнета, помогает понять взаимосвязи экономики и классовой борьбы. Вместе с тем это позволяет разобраться и в другом сложном вопросе — какие явления жизни трудящихся со­ставляют их классовую борьбу. В. И. Ленин неоднократно под­черкивал, что слова К. Маркса «всякая классовая борьба есть борьба политическая» следует понимать в том смысле, что борь­ба пролетариата является классовой в той мере, в какой она осве щена его политическим сознанием (2, т. 4, с. 187—188; т. 12, с. 117; т. 23> с. 238—239). Само собой разумеется, что критерии классо­вой борьбы пролетариата в эпоху империализма неправомерно распространять на оценку борьбы феодального крестьянства пр:; полном отсутствии у него политического сознания. Но столь же несомненно, что о борьбе, хотя бы в зачаточных ее формах, может идти речь только там, где она хоть как-то осознается борющимися.

КРИЗИС КРЕПОСТНИЧЕСТВА И НАПРАВЛЕНИЕ ЭВОЛЮЦИИ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА

В 30-х годах XIX в. в промышленных районах страны уже гос­подствовало крупное мануфактурное производство, усилился про­цесс машинизации некоторых его отраслей. С 1842 г. строилась первая в стране крупная железная дорога, развивалось пароход­ное сообщение на крупнейших реках, озерах и морях. Ускоряется развитие внутреннего рынка, в том числе >и рынка наемной рабо­чей силы. Растут города как очаги промышленности, торговли, культуры. Страна все активнее втягивалась в мировой капитали­стический рынок. С 40-х годов резко вырос удельный вес экспорта хлеба — важнейшей культуры сельского хозяйства.

Рост общественного разделения труда и развитие товарно-денежных отношений все сильнее сказывались на эволюции сельского хозяйства. Советские историки показывают две ее тенден­ции (51). Обезземеливание крестьян, а также увеличение фео­дальных повинностей обуславливали упадок все большей массы крестьянских хозяйств — базы крепостнического сельского хозяй­ства аа большей части территории страны (33; 32; 34, с. 274—305; 39). Вместе с тем значительная часть крестьян, ‘особенно госу­дарственных, удельных и оброчных помещичьих, разными спосо­бами активизировали хозяйственную деятельность, повышали до­ходы и добивались фактически все большей свободы предприни­мательства (24, с. 448—452; 50; 49; 34, с. 341). С усилиями, глав­ным образом, крестьянства было связано развитие производитель­ных сил. В течение первой половины XIX в. количество распахан­ных земель увеличилось, примерно, на 80%, с 40-х годов широкое распространение получают такие важнейшие сельскохозяйствен­ные культуры как картофель, кукуруза, сахарная свекла, подсол­нечник.

Картина развития производительных сил в сельском хозяйст­ве была противоречивой. В общем по стране наблюдалось падание урожайности и снижение уровня земледелия. Сильнее всего это проявлялось в регионах наиболее жестких форм крепостничес­кой эксплуатации (Западные губернии, Черноземный Центр, Юго-Западные губернии). В то же время в некоторых иных регионах наблюдался и подъем урожайности.

Такое развитие производительных сил обуславливало замет­ные изменения социальной структуры населения. Помещики со­храняли господство в хозяйстве и политической жизни, хотя про­цесс экономического упадка охватил к концу рассматриваемого периода большую часть господствующего класса.

Крестьянство составляло в основном монолитную массу, за­давленную крепостным гнетом, но в промыслово-земледельческом и особенно промысловом селе все заметнее протекал процесс не только мелкотоварного, но и социального расслоения. Формирова­лась буржуазия, неразвитая, нереволюционная, тесно связанная с феодальным строем, купечеством. Складывался предпролетариат, весь еще в родимых пятнах крестьянской патриархальщины.

Такая эволюция экономики обуславливала, с одной стороны, развитие классовой борьбы трудящихся, а с другой — усилий кре­постников и политики самодержавия.

КЛАССОВАЯ  БОРЬБА  ТРУДЯЩИХСЯ

Характеризуя это время, В. И. Ленин писал: «Крепостная Россия забита и неподвижна»   (2, т. 23, с. 398).  Поэтому  Герцен

и не мог видеть «революционного народа в самой России в 40-х годах» (2, т. 21, с. 261).

Исследователи подсчитали, что в рассматриваемый период сколько-нибудь активно протестовала совершенно незначительная часть помещичьих крестьян — в среднем, примерно, 0,3% в год (56, с. 317). В подавляющем большинстве случаев правительству удавалось ^успокаивать волнения «мерами кротости». Приученная к рабству веками гнета и церковного дурмана масса нередко па­дала на колени и снимала шапки при первом же окрике началь­ства, проявляла удивительное легковерие по отношению к властям и классовым врагам. Салтыков-Щедрин уже после реформы 1861 г., скорбя о косности масс, писал о бунте на коленях. «Стоя­ли глуповцы на коленях и бунтовали. Знали они, что бунтуют, но не бунтовать не могли». Оказывается, художественный образ вели­кого сатирика был исторической реальностью. Т. Д. Липовская в диссертации о крестьянском движении этих лет на Левобережной Украине рассказывает, как при появлении властей селяне упали на колени, демонстрируя, что они не бунтовщики, но и жить по-прежнему не могут (36).

Несомненно, что дальнейшая разработка архивов ознакомит нас со многими новыми фактами классового протеста и классовой борьбы трудящихся. Но общая картина неразвитости, несозна­тельности ее и сейчас уже достаточно ясна.

Ю. Ю. Кахк, констатируя, что после войны под предводитель­ством Пугачева в 1773—1775 гг. крестьянское движение на протяжении всего времени разложения феодализма ни по мас­совости, ни по своим лозунгам не достигало ее уровня, по­ставил вопрос: не означало ли это ослабления классовой борьбы крестьянства? Сам историк на этот вопрос ответил отрицательно (31, с. 89—90).

В исследованиях последних лет обычно подчеркивается, что для понимания динамики и исторического значения классовой борьбы необходимо учитывать все ее формы и проявления. Согла­шаясь с этим, следует заметить, что восходящее к буржуазной ли­тературе подразделение этих форм на активные и пассивные само по себе почти ничего полезного не дало. Споры, куда отнести бег­ства крестьян — в актив или пассив—оказались в сущности беспо­лезными.

Классовая борьба была органическим порождением феодаль­ной экономики, но, будучи следствием, она сильно влияла на раз­витие этой экономики (26, с. 61). Чтобы понять соотношение произ­водственных отношений и классовой борьбы, целесообразно исходить из марксистско-ленинского представления о трех формах классовой борьбы: экономической, политической и идеологической.

На протяжении почти всей эпохи феодализма, до периода ре­волюционной ситуации, очень большое значение имела экономи­ческая борьба за уменьшение норм эксплуатации, которая определялась   отношением   прибавочного   продукта    (времени)    к

необходимому ( ■ ■ ■ ■ ) Поэтому борьба крестьян шла в двух на­правлениях:

1) за сокращение прибавочного продукта (времени), шедше­го феодалу;

2J[ за увеличение остававшегося крестьянину необходимого продукта  (времени)  и за увеличение доходности его хозяйства.

Доминирующее значение экономической борьбы на протяже­нии большей части феодализма объясняется как неразвитостью политического сознания крестьянства, так и спецификой феодаль­ной экономики.

Заметим, что как правило, стремление трудящихся сократить прибавочный продукт было другой стороной стремления увеличить необходимый продукт (необходимое время), хотя иногда, все ча­ще к концу феодальной социально-экономической формации, у крестьянина «опускались руки» и в своем хозяйстве. Это вело к деградации всей экономики.

В состав продукта, остающегося крепостному, входило не только необходимое для воспроизводства рабочей силы самого труженика (как при рабстве) и его семьи (как при капитализме), но и то, что требовалось для воспроизводства крестьянского хо­зяйства. Захват рабовладельцем или капиталистом части необхо­димого продукта ведет к деградации и даже вымиранию трудя­щихся. Посягательства феодала на необходимый продукт крепо­стного разрушали асю хозяйственную основу общества (1, т. 25, часть II, глава 47; 45, с. 83—90). Поэтому борьба крепостного за увеличение остававшегося ему необходимого продукта (времени) имела огромное значение для судеб феодального общества. Чащ:: всего подобные усилия крестьянства были, собственно, не борь­бой,  а самой низшей формой сопротивления.

Поскольку рост производительности крестьянского труда феодалы обычно использовали в своих интересах, подымалось хозяйство не народных масс, а наиболее удачливых одиночек, которых к концу крепостной эпохи становилось все больше. Такое сопротивление крестьянства, не улучшая положения основной его массы, стимулировало прогресс хозяйства какой-то части его (45, с. 275—279).

Б. Ф. Поршнев в своем анализе соотношения экономики и классовой борьбы считает, что успешность усилий крестьян по уве­личению остающегося им необходимого продукта стояла в обрат­ном отношении к развитию открытого сопротивления и борьбы крестьян за уменьшение прибавочного продукта, шедшего феода­лу. Это было типично для того общества. Но в конце существова­ния феодальной социально-экономической формации, когда в нед­рах ее сложился капиталистический уклад и подспудно стали действовать закономерности капиталистичеких отношений, разви­тие хозяйственной инициативы зажиточного меньшинства кре­стьянства, повышение продуктивности его хозяйства все чаще тол­кало и эту часть крестьянства на открытое сопротивление и борь-бубу против феодала. И. Д. Ковальченко, П. Г. Рындзюлокий, В. А. Федоров, Ю. Ю. Кахк, А. Б. Закс пришли к заключению, что зажиточные крестьяне в период кризиса крепостничества нередко активно участвовали в антифеодальных выступлениях, поскольку крепостнические порядки-мешали их предпринимательской деятель­ности (54, с. 153). «Крепостное право стесняло одинаково всех—и крепостного бурмистра,… и хозяйственного мужика,… и пролета­рия-дворового, и обедневшего мужика…» (2, т. I, с. 306). Это и помогает понять смысл ленинских слов: «Когда было крепо­стное право, — вся масса крестьян боролась со своими угнетате­лями…» (2, т. 7, с. 194).

Чтобы оценить нарастание силы этой «великой борьбы» (2, т. 7, с. 194), следует учитывать и весь тот глухой, нередко мало осознанный протест против барина, который пронизывал всю жизнь крестьянина и проявлялся в нежелании трудиться на бар­ском поле, в плохой работе, в порче барского скота, инвентаря. Дворянская агрономическая литература изобиловала жалобами на «ленность», «нерадение», «непослушание» крепостных. Барщи­ной называлось все то, что «медленно, нерадиво и безо всякой охо­ты делается», — писал один из теоретиков и апологетов крепост­ничества И. Вилькинс. Он доказывал, что успехи помещичьего хо­зяйства зависят не только от физических сил, но и от «нравствен­ного расположения» крестьянина (25, с. 68). Крепостники пыта­лись поднять это «нравственное расположение» самыми разнообразными способами, особенно всеопасающей розгой. Но это не по­могало. Один из управляющих олромных вотчин Юсуповых харак­терно объяснял упадок доходности хозяйства «общим неприяз­ненным духом» крестьян: не хотят работать и никакие наказания не помогают, не приставишь же к каждому смотрителя (52, с. 182—184).

В каждом отдельном случае нежелание работать на барина было бесконечно малой величиной классового протеста, но в це­лом по стране это интегрировалось в могучий фактор истории — падение производительности труда феодального хозяйства. Нара­стание силы этого протеста можно было бы выразить в количест­венных показателях, сопоставив возможности производительности хозяйства при том уровне агротехники и трудовых навыков с дей­ствительной его производительностью. Но, даже не занимаясь сложными подсчетами, можно и сейчас получить некоторое пред­ставление об этом. Если вспомнить то, что довольно убедительно показали исследования последних лет — возрастание удельного веса крестьянского хозяйства в экономике страны, повышение его производительности именно в связи с относительным освобожде­нием части крестьян от власти феодалов. Если крепостной повы­шал производительность своего хозяйства и остававшийся ему необходимый продукт за счет работы на барина, то это своеобраз­ный результат классового протеста, его усиления.

Падение производительности труда на феодала в результате возрастания классового сопротивления крестьянства заводило феодальное общество в экономический тупик. Скрытые формы классового протеста трудящихся подводили феодализм к гибели в результате открытой классовой борьбы в период революционной ситуации.

Нарастание хотя и глухого, но общего, повсеместного сопро­тивления крестьянства помогает лучше понять цифры, свидетель­ствующие об увеличении из десятилетия в десятилетие количества открытых его выступлений (35, с. 5), понять историю длившейся более двух десятилетий борьбы украинских крестьян во главе с легендарным Кармалюком, поразительный героизм восстания масловкутских крестьян в 1853 г. в районе Пятигорска. Только учитывая все это, можно верно оценить, почему великолепно осве­домленный шеф жандармов А. 3. Бенкендорф еще в 1839 г. преду­преждал царя о «страшной опасности», грозящей самодержавно-крепостнической России, в связи с тем, что «крепостное состоя­ние» — «пороховой погреб под государством» (11, с. 31),

10

СОЦИАЛЬНОЕ  СОЗНАНИЕ ТРУДЯЩИХСЯ

  • 1 ИСТОРИЧЕСКОЕ  СОДЕРЖАНИЕ   И  ЛОЗУНГИ КРЕСТЬЯНСКИХ ВОССТАНИЙ

Ориентируясь на ленинское высказывание о том, что и сти­хийный бунт рабочих таил зачатки сознательности (2, т. 6, с. 29— 30), Б. Ф. Поршнав заметил, что даже самый стихийный бунт кре­стьянства заключал в себе зародыш атеизма и материализма, идеи революции, отрицания эксплуататорской собственности и эксплуатации, старых властей, стремление к такой собственности, которая исключала бы эксплуатацию и предполагала народовла­стие (44, с. 217—225). В связи с этим следует обратить внимание, как лозунги даже самых значительных крестьянских восстаний 30—50-х годов разительно противоречили такому их содержанию. Помещичьи крестьяне обычно хотели стать государственными или удельными, а иногда даже просились в военные поселяне (38, с 13). В то же время самое мощное движение этого периода — волнения государственных крестьян в начале 40-х годов в При-уралье и восточных губерниях — происходило во имя возврата к порядкам до реформы П. Д. Киселева (24, с. 470—474, 517). Сре­ди крестьян, привлеченных к суду в 1847—1856 гг., было обвинено в государственных, то есть политических преступлениях, 12 че­ловек, в выступлениях против порядка управления государствен­ными крестьянами — 2914 человек, против веры — 6826 человек, а против имущества и доходов казны — 42382 человека (24. с. 515). Эта интереснейшая статистика свидетельствует, что почти все свои усилия крестьяне направляли против местных хозяйст­венных порядков.

Уровню сознания крестьянских масс соответствовала глав­ным образом экономическая борьба. А сколько-нибудь значитель­ное обобщение недовольства приобретало форму церкавного рас­кола во имя старины или религиозного сектанства. Наиболее ор­ганизованные мятежники в ряде селений Пермской губернии да­вали подлиску: «Всем им стоять за бога, за великого государя, друг за друга до капли крови» (24, с. 485). Г. А. Кавтарадзе пока­зывает до какой степени крестьянскому сознанию той эпохи была присуща вера в царя, вооруженные столкновения с властями освящались именно этой верой. Пожаловавшись царю, недоволь­ные сталкивались с местными властями непреднамеренно, ожидая царской «правды» и защищая ее (30, с 7—8).

Несоответствие лозунгов крестьянских выступлений их исто­рическому содержанию заслуживает большего внимания, чем оно

11

привлекало до сих пор. Конечно, бунтуя и восставая, крестьяне не осознавали атеистических и революционно-демократических тенденций своих действий, но они не могли не понимать, что поды­мались на дело совершенно необычное, противоречащее и привыч­ным патриархальным жизненным порядкам, и религии, и самим основам традиционного крестьянского миропонимания.’ (Главное не в том, что подьімаівшиеся на бунт зкали, что это грозит ги­белью им самим, семьям, всему «миру». Хотя и это играло свою роль). Вопреки иллюзиям Бакунина и части революционных на­родников крестьяне вовсе не были бунтарями от природы. Именно потому, что восстание противоречило самим основам традицион­ного, косного их мировоззрения. Нарушителями традиций и уче­ния религии они считали именно господ. Так последних характе­ризовал и самый смелый из манифестов Пугачева (14, с. 40—41). В уже упомянутой диссертации Т. Д. Липовокая рассказывает, как доведенные до отчаяния крестьяне всем селом отказались хо­дить в церковь. Это не протест против бага и религии, а обвинение господ в нехристианском, «безбожном» поведении. «I помолиться не дають»,— очень точно выразил эту мысль угнетенных великий Кобзарь.

Восставая, крестьяне не хотели даже выглядеть мятежника­ми. Такова их социальная психология тех лет. Чем активнее был их протест, тем настоятельнее хватались они за традиционный авторитет бога и даря. Необычность, «новаторство» восстания противоречили их обыденному сознанию, поэтому требования вос­ставших в этот период всегда гораздо ограниченнее разума со­циального сознания крестьянства. В. И. Ленин писал о наличии в противоречивом крестьянском сознании рассудка и предрассуд­ка (2, т. 13, с. 405). Можно сказать, что в требованиях бунтарей и повстанцев того времени предрассудка больше, чем рассудка. Революционного народа тогда в России не было (2, т. 20, с. 141, 172, 178).

Присматриваясь к народу, Гарцен записывал в дневнике: «Ум блестит в глазах, вообще на десять мужиков, наверное, во­семь неглупы и пять положительно умны…» (6, т. 2, с. 363). Ум этот проявлялся не только в ведении хозяйства, но и в понимании взаимоотношений с барином, в социальном сознании. Только в требованиях, лозунгах крестьянских восстаний.этого времени он отражен слабо. Чтобы получить верное и сколько-нибудь полное представление о социальном сознании крестьянина, в том числе и о его рассудке, следует присмотреться к крестьянину в его обыч­ном состоянии необъявленной войны барину (1, т. 8, с. 238).

12

  • 2. ОБЫДЕННОЕ СОЗНАНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА

Бросается в глаза крайняя противоречивость сознания трудя­щихся; здесь и рассудок, и предрассудки, и элементы револю­ционности, и поразительная косность. И все же социальная моно­литность крестьянства, одинаковость жизненного положения во многом позволяют предположить наличие определенной системы его социального сознания. Г. А. Кавтарадзе, сопоставляя отноше­ние крестьян разных местностей к царю, к «миру», пришел к за­ключению об однотипности крестьянского мышления или, лучше скаізать, миросозерцания, поэтому исследователь обоснованно выдвигает задачу воссоздания всего комплекса их социальных взглядов (30, с. 3—4).

Само собой разумеется, что для воссоздания комплекса со­циальных взглядов крестьянства необходимо изучить сознание всех крестьян, ведь в борьбе с помещиками участвовала «вся масса крестьян» (2, т. 7, с. 194). Это очевидно и само по себе, но дело еще и в том, что всесторонняя оценка классовой борьбы на­родных масс невозможна без учета повсеместного, обыденного, непрерывно нараставшего сопротивления каждого крестьянина требованиям феодалов. Поэтому для ответа на вопрос, правомер­но ли в этом сопротивлении видеть хотя бы зачаточную форму борьбы, необходимо изучить, как массы осознавали это свое со­противление, как в их сознании взаимоотношения с феодалами в процессе производства были увязаны с их протестом.

Среди крупных проблем нашей историографии прошедших эпох история сознания народных масс относится к числу наименее разработанных. И не потому, что нам недостает понимания ее значения. Главным образом это объясняется недостатком истори­ческих источников. Темные, безграмотные мужики не записывали на бумаге своих мыслей и настроєний. Поэтому весь наш неболь­шой опыт изучения этой проблемы свидетельствует о недостаточ­ности в данном случае обычных исторических источников.

Нам црадстаівляется, что богатейшие возможности в этом отношении таит фольклор во всех его жанрах. Но для наших це­лей наибольший интерес представляют те из них, которые ближе всего к реальным общественным интересам трудящихся. Речь идет об исторических песнях, пословицах и поговорках.

Чтобы понять значимость паремиографии (записей пословиц и поговорок) для наших целей, следует иметь в виду своеобразие миросозерцания народных масс эпохи феодализма и функции по­словиц и поговорок в их жизни. Тогда сознание не только народных масс, но и господствующих классов было сориентировано на опыт предков. В традиции, старине -и «пошлине» видели ообснова-ние ‘И порядков землевладения, и феодальных повинностей, и вооб­ще, взаимоотношений между людьми. Народные пословицы и по­говорки были наиболее полным и всесторонним выражением тех традиций, которыми руководствовались массы в решении всех жизненных вопросов.

Лучший знаток фактов В. И. Даль видел в пословицах и по­говорках своеобразную энциклопедию народной жизни, порожден­ную ею и необходимую для нее. Все, что было важно для его мир­ского и семейного быта, «народ — в этом можете быть уверены — разглядел и обсудил его кругом и со всех сторон, составил об этом устные приговоры свои… А чего нет в приговорах этих, то и в насущности до народа не доходило» (7, с. 29). Так же, в сущно­сти, оценивает народные пословицы и советская фольклористика (48, с. 119; 58, с. 313, 314, 317).

С развитием товарно-денежных и особенно капиталистичес­ких отношений, с упадком традиционности феодального сознания все больше появлялось пословиц, отрицавших старинные тради­ции, вместе с тем коренным образом менялись функции пословиц, они все более превращались только в украшение речи.

Изучению сознания народных масс на материале паремлогра-фии в период кризиса крепостничества благоприятствует тот факт, что именно в 30—50-х годах XIX в. собирательство народных пословиц и поговорок приобретает большой размах. Значительная часть собранного издается. На Украине публикуют пословицы В. Н. Смирницкий (16), Е. Гребенка, Г. Илькевич, А. Лазарев­ский, А. Шишацкий-Иллич, Н. Закревомий, В. С. Вислоцкий (5), в конце 50-х годов было подготовлено ценное издание М. Номыса с некоторыми «паспортными» данными паремиографического ма­териала. Выходят ценные издания белорусских собирателей П. М. Шиилевского (23), И. И. Носовича (13), В России публи­куются сборники И. М. Снегирева (17, 18), Ф. И. Буслаева, а в 1853 г. было подготовлено и собрание В. И. Даля (7), которое, по мнению советских фольклористов, дало «овод пословиц, бытовав­ших в народных массах» первой половины XIX в. (59, с. 322—323; 48, с. 119).

Каким образом можно утилизовать этот поистине драгоцен­ный для нашей темы источник?

В последние годы, с повышением интереса к -истории созна­ния трудящихся масс фольклористы, философы, историки все чаще обращаются к пословицам и поговоркам. Обычно авторы по

14

своему усмотрению выбирают те из них, которые их интересуют, показывая таким образом наличие в сознании народных масс тех или иных элементов социального сознания. Такой подход к источ­нику может быть полезен и для наших целей. Если в паремиопра-фических изданиях 30—50-х гадов отобрать, например, народные пословицы, выражающие враждебность и ненависть к барину, то это не только иллюстрация, но и доказательство наличия в созна­нии трудящихся тех явлений, которые помогают понять степень осознанности классового протеста масс.

Однако такая незамысловатая методика использования источ­ника не позволяет доказательно установить связи между отдель­ными проявлениями сознания трудящихся, понять его противоре­чия и направление развития, а также «привязать» те или иные элементы сознания к определенным социальным слоям народа. Имея это в виду, автор в обработке паремиографического мате­риала руководствовался главным образом следующими сообра­жениями.

  1. Прежде всего был установлен фонд интересующих нас по­
    словиц и поговорок, бытовавших в народных массах периода кри­
    зиса крепостничества. Эта задача решается главным образом пу­
    тем сопоставления  записанных в 30—50-х годах XIX  в. русских,
    белорусских и украинских собраний. Фольклористам хорошо изве­
    стен факт глубокой внутренней связи паремиографии братских на­
    родов. Наличие  пословицы определенного    содержания  и  в  рус­
    ских, и в белорусских, и в украинских сборниках — убедительное
    свидетельство ее бытования в народе.

Изданное в 1868 г. собрание В. С. Вяслоцкого, как и опубли­кованное в 1864 г. собрание М. Номыса, являются сводами доре­форменных сборников. Изданное в 1874 г. собрание И. И. Носови­ча было представлено в Русское географическое общество в 1863 г. Ссылки на гораздо более позднее собрание И. Франка будут при­водиться как любопытное свидетельство устойчивых пословичных традиций.

  1. Уже первый исследователь темы «Пословицы и поговорки,
    как исторический источник» М. И. Шахнавич пришел    к выводу,
    что пословицы могут сказать очень много, если их анализировать
    не сами по себе, а исходя из марксистско-ленинского учения о ба­
    зисе и надстройке, из знания тех исторических процессов, которые
    порождали  интересующие нас   явления.  Говоря  источниковедчес­
    кими понятиями, паремиография является ценнейшим источником,
    если она рассматривается в связи со всеми другими источниками,
    характеризующими  как базисные, так  и  надстроечные процессы,
    связанные с жизнью народных масс,

15

 

Богатейшим подспорьем паремиографии является фольклор всех других жанров.

Исследование всякого источника ведется в процессе выдвиже­ния перед ним вопросов, порожденных рабочей гипотезой исследо­вателя. Что касается нашей темы, то нецелесообразно начинать с попыток изучения всего ком-плекса социального сознания трудя­щихся. Следует ограничить задачу. По нашему мнению ключ к пониманию социального сознания масс и, прежде всего, тех его сторон, которые освещали классовую борьбу, может дать изучение представлений трудящихся о правде, справедливости человечес­ких отношений (45, с. 310—311; 54, с. 155). Правда была цент­ральным лозунгом борьбы угнетенных уже со времен Киевской Руси.

  1. Воссоздавая представления масс о правде-справедливости, необходимо прежде всего выбрать те пословицы и поговорки, в ко­торых об этом идет речь. Несомненно однако, что представления трудящихся о справедливости отражены в пословицах, в которых ни правда ни кривда прямо не упоминаются. Для нахождения такого паре миографического материала необходимо прибегнуть к гипотезе, которая может быть обусловлена тем, что мы установим на основании прямых пословичных свидетельств о правде, и тем, что нам хорошо известно об истории трудящихся той эпохи. Это обычный в исследовании путь от известного к неизвестному.

Раскрытие всего комплекса представлений о правде следует искать в тех пословицах и поговорках, которые отражают кре­стьянское понимание главных условий их жизни: их отношения к земле, труду, собственности, «миру», феодалу, властям, попу, царю, богу, отечеству. Эти вопросы и выдвигаются перед источ­ником. А начинать гипотетические поиски содержания правды следует ‘именно с крестьянского понимания хозяйственной жизни. Во-первых, потому, что крестьянин по своей природе — хозяин, и с его точки зрения хозяйство — основа всей жизни, а, во-вторых, сами пословицы и поговорки о правде связывают ее с хозяйствен­ным благополучием. «Кто по правде живет, тот и добро наживет», «Неправое богатство прахом пойдет».

  1. Известно безусловное требование марксистско-ленинского исследования в социологии: учет всех фактов изучаемого явления. В решении нашей и аналогичных задач это означает необходи­мость учета всех пословиц и поговорок, относящихся к сюжету или мотиву, который мы изучаем.

Отобрав все пословицы определенного сюжета, часто можно заметить среди них разные по смыслу. Например,   в пословицах

сюжета о труде встречаются выражающие мотив уважения к не­му и, наоборот, мотив отвращения. Иногда среди пословиц одного я того же сюжета встречаются три, четыре и больше разных мо­тивов. Поэтому выборка и группировка паремиопрафического ма­териала проводилась, во-первых, по сюжетам и, во-вторых, по мотивам каждого сюжета.

При изучении пословиц и поговорок важно знать конкретные ситуации, контексты, в которых употреблялись те или иные по­словицы и поговорки. Имеющиеся парем’иографические издания не удовлетворяют в этом отношении нашим требованиям. Учет всех пословиц и поговорок каждого мотива и сюжета позволяет преодолеть затруднения в понимании ситуативности каждой из них.

А.  Первичный комплекс представлений крестьянства о правде

Стремления к правде своеобразно выражали самую суть со­циальной программы трудящихся на протяжении всей эпохи фео­дализма. Судя по всему, возникли эти стремления и представле­ния еще в условиях генезиса феодальных отношений и были по­рождением хозяйственного быта сельской общины и обществен­ных противоречий, в которых последняя развивалась (45, с. 310— 311).

Как известно, со времен глубокой старины понятие правды в языке народных масс имело двойственное содержание — это, го­воря нашим языком, правда-истин а и правда-справедливость. Что касается правды-справедливости, которая здесь нас интересует в первую очередь, то можно заметить ее обоснование тремя без­условными авторитетами сознания масс эпохи феодализма: ста­рины, разума и бога. Едва ли не на равных с авторитетом бога ходил и авторитет царя, но последний логически, с точки зрения сознания масс, вытекал из авторитета бога, будучи в то же время реально-историческим подтверждением его. «Правда старше ста­росты» (7, с. 197), «Правда давніша, як ,ми» (5, с. 325), «Нового не запроводжай, старини держись» (12, с. 15; 5, с. 312).

В то же время трудящиеся связывали свою «правду» с разу­мом и видели в ней, подчас, проявление разума. «Правда — свет разума» (7, с. 195). Глубокое уважение к разуму характерно для сознания и русских, и белорусских, и украинских народных масс.

В пословицах встречаются представления о мудрости как страже божьем, но эти изречения явно церковного происхождения и очень редки, хотя свою «правду» массы связывали с богом. «Бог

І7

 

правду любит» (7, с. 188;  13, с. 8;  12, с.  130),    «Вся неправда от лукавого» (7, с. 195).

Поскольку «.правда» народных пословиц и поговорок периода кризиса крепостничества выступает с социальной окраской, она направлена против бар, власти и денег имущих. «Не в силе бог, а в правде» (7, с. 35), «Знает сила правду, да не любит сказы­вать» (7, с. 834), «Хто не звик правди поважати, той заївше ласий панувати» (12, с. 25), «Пани правдою кепкують, проте ж в світі і панують» (12, с 25), «Где суд, там и неправда» (7, с.172), «Когда деньги говорят, правда молчит» (7, с. 83), «От трудов праведных не нажить палат каменных» (7, с. 513). Поэтому «Правда по миру ходит» (7, с. 188; 17, с. 337), «Правда ходит в лаптях, а неправда в кривых сапогах» (17, с. 337). Нет пословиц и поговорок периода кризиса крепостничества, в которых «правда» отражала бы ин­тересы бар, чиновников и богачей.

Основой жизни в представлении крестьянства была «мать-сыра земля», напоенная влагой и рождающая «жито». И в народ-пых пословицах земля—.мать, которая и поит, и кормит (7, с. 291; 13, с. 49). Иного отношения к земле в пословицах нет.

Но мать-сыра земля кормит, если ее возделать трудом. «Не поле родит, а нивка» (7, с. 905; 5, с. 308). Историческое положе­ние крестьянства той эпохи подсказывает, что важнейшим элемен­том его «правды» должно быть отношение к труду. Если взять все пословицы и поговорки этого сюжета, то можно обнаружить пря­мо противоположное содержание многих из них. Для большей ча­сти труд — главное условие благополучия, богатства. «Праця робить багача» (5, с. 325). «Як робиш, то й матимеш» (12, с 193), «Кто рано встает, тому бог дает» (7, с. 508; 13, с. 177; 12, с. 219; 5, с. 285), «Поживешь счастливо, паши не лениво» (7, с. 56). С этим логически связаны пословицы, осуждающие лень и лен­тяев.

Однако имеется и некоторое количество пословиц иного ха­рактера. «Дело не медведь, в лес не уйдет» (7, с. 502), «Дай боже, щоб пилось та їлось, а работа і на ум не йшла (12, с. 51), «День в день, а топор в пень, смотрю не на работу, а на солнышко» (7, с. 503).

Столь различное отношение к труду может быть объяснено историческим положением крестьянина — в первой группе посло­виц речь идет, скорее всего, о работе на себя, а во второй — на барина. «Там ся ліниво працює, де пожитку не чує» (5, с 341), «На себя работа—не барщина» (7, с. 513), «Барской работы не пе­реработаешь» (7, с. 502; 12, с. 28). Но дело не только в работе на

щ

барина. Грабеж трудящихся крепостниками усиливался разви­тием товарно-денежных и капиталистических отношений, перепле­таясь с капиталистической эксплуатацией. Ж’изнь все больше убеждала, что богатство создается вовсе не собственным трудом, оказывалось, что «деньга деньгу родит» (7, с. 158; 12, с. 32). Отсюда печальное заключение: «От крестьянской работы не бу­дешь богат, а будешь горбат» (7, с. 719).

Первичное и доминирующее в традиционном патриархальном сознании крестьянства представление о том, что собственный труд создает богатство, уважение к такому труду было органиче­ски связано с уважением к собственности, созданной таким тру­дом. «Щоб л’иха не знати, треба своїм плугом, та на своїм полі орати» (12, с. 30), «Живи всяк своим добром да своим горбом» (7, с. 625), «Хазяїна і бог любить» (12, с. 197). Отрицания частной трудовой собственности в паремиографии этого времени мы не встретим.

Уважение к своей собственности было, естественно, связано с уважением и к чужой трудовой собственности. «Хто чужого не жаліє, той і своего не мае» (12, с. 276), «На чужий коровай очей не роззі’вляй, а свій май» (16, с. 15; 12, с. 188; 7, с. 187; 13, с 90), «Чужое добро впрок не идет» (7, с. 134; 8, с. 134; 12, с. 222). Это уважение к чужой частной собственности соответство­вало историческому положению патриархального крестьянина как неотделимой части целого — «мира». Интересы и права земле­дельца, порожденные его владением — и пахотной землей, и сено­косами, и рыбными ловлями,—неразрывно переплетались с интере­сами и правами соседа и всего «мира». Это и порождало сознание единства внутри соседской общины. Само понятие правды челове­ческих взаимоотношений, судя по всему, было порождено именно практикой общинных взаимоотношений. Тем интересней присмо­треться к тому, как пословицы и поговорки отражали понимание трудящимися  «морских», артельных  взаимоотношений.

Крестьянин-одиночка, без общины, бессилен. «Адзін і у кашы не спор» (23, с. 1; 12, с. 119), «Веревка крепка с повивкою, а чело­век с помочью» (7, с. 778), «Як роблять укупі, то не болить у пупі» (12, с. 210). Сплоченность общины необходима была и в борьбе с враждебными социальными силами. «В согласном стаде волк не страшен» (7, с. 778; 12, с. 210). Поэтому «самолюб никому не люб» (7, с. 618). Поэтому так важен сосед — «Нема більшої біди над лихі сусіди» (5, с. 305), «Не купи двора, купи соседа» (7, с. 772), «Близкий сосед лучше дальней родни» (7, с. 772). Герой украинской народной думы, погибая в бурном море, дает обет гос-

19

 

поду: в случае спасения, отца и мать почитать, старшего брата, как отца уважать и к близким соседям, как к родным братьям относиться (9, с. 129—130, 133).

Материальные взаимозависимости мирян порождали соответ­ствующие представления о «правде» мирской жизни, о совести во взаимоотношениях между людьми. Жить по правде — это жить по совести. «Душа всего дороже» (7, с. 304), «С совестью не раз­минуться» (7, с. 306).

Сплоченный «мир» могуч и мудр. «Мир велик человек» (7, с. 404). «Мир» не уступит и феодалу — «Що громада окаже, то и пан не поможе» (12. с. 209; 5, с. 235). «Мнр» сильнее даже мест­ных властей: «Як только плюне — войта затопить» (5, с. 252). И даже народный герой Усним Кар малюк, отправляясь добывать правду, кланяется «всей громаде» (10, с. 689). «Что мир порядил, то бог рассудил», поскольку «глас народа—глас божий» (7, с. 404; 12, с. 210).

Вместе с тем паремиография 30—50-х годов хорошо отражает нарастание критического отношения к «миру», индивидуализма в сознании масс. «Всякий за себе дбає» (12, с. 189), «Что мне до других был бы я сыт» (7, с. 613), «Своя рубашка к телу ближе» (7, с. 609; 12, с. 189).

Представления о мудрости и могуществе «мира» сменялись иными. «Силен, как вода, а глуп, как дитя» (7, с. 406; 17, с. 225), «Громада, громада! Гайяяна їх рада» (12, с. 276), «Глас народа Христа предал» (7, с. 406).

Историческое соотношение двух противоположных отношений к общинному коллективизму убедительнее всего объясняет изве­стная нам история крестьянства той элохи. С усилением феодаль­ного гнета в сочетании с развитием товарно-денежных отношений упадок традиционного натурального крестьянского хозяйства, тес­но связанного с соседской общиной, обогащение одиночек за счет «мира» обуславливали разложение последнего. Индивидуализм и бессовестность становились лозунгами навой жизни. Характери­зуя эволюцию пореформенного села, В. И. Ленин, ссылаясь на авторитет Глеба Успенского, писал, что «индивидуализм сделался основою экономических отношений… между крестьянами…» (2, т. I, с. 262—263). Такая эволюция крестьянского сознания обозначи­лась еще до реформы.

Все вышеизложенные факты, характеризующие представле­ния трудящихся о правде, могут быть сгруппированы. Необходи­мость этой группировки подсказывается не столько хаосом паре-миографического материала,  сколько теми историческими    уело-

20

виям’и, которые определяли эволюцию указанных представлений. Известно, что сознание крестьянина было ограничено пределами «мира» (1, т. 19, с. 405) и представления о правде порождались прежде всего и главным образом жизнью «мира». Это позволяет заключить, что все охарактеризованные выше представления тру­дящихся о труде, трудовой собственности, «мире» и мирских отно­шениях, порожденные жизнью общины, обраїзуют первичный комплекс представлений масс о правде.

В освещении внутр’иобщинных и личностных отношений изре­чения трудящихся о правде поражают богатством, глубиной, точ­ностью и тонкостью не только чувств, но и мыслей. Этот комплекс норм человеческих взаимоотношений и составляет основу народ­ного, крестьянского гуманизма — выражение того «первобытного, инстинктивного демократизма» крестьянства, о котором писал В. И. Ленин (2, т. 9, с. 357).

Главные интересы крестьянства сосредотачивались в общине, но история властно втягивала его и в политическую жизнь взаи­моотношений с феодалом, феодальным государством, церковью, соседними народами, завоевателями^поработителями. Свое пони­мание вінеобщинной политической жизни трудящиеся выводили из своей «правды» и осоенавали как правду, но этот вторичный комплекс Их представлений гораздо сложнее и противоречивее.

Б.  Вторичный комплекс крестьянских представлений о правде

Посягательства завоевателей на крестьянскую землю и волю приводили к тому, что весь первичный комплекс представлений трудящихся о правде порождал, естественно, такой могучий фак­тор истории, как народный патриотизм—чувство и сознание люб­ви к родной земле и всем землякам. Пословицы хорошо выразили глубокие чувства патриотизма: «Мила та сторона, где пупок ре­зан» (7, с. 324), «У сваїм краї, як у раї» (13, с. 20), «С родной сторонки и ворона мила» (7, с. 324; 12, с. 182), «На чужой сторо­не и весна не красна» (7, с. 325). И даже если на родине плохо, то все равно лучше, чем на чужбине: «За морем веселье, да чу­жое, а у нас горе, да свое» (7, с. 325). Впечатляющими призывами к защите Родины были .украіинские и белорусские народные пасии с их высоким представлением о славе не только отдельных героев, но и всей массы народа, защищавшего свою землю (19, с. 55—56; 4, с. 183).

В разных исторических условиях патриотизм может осозна­ваться массами по-разному. Но сущностью крестьянского патрно-

21

 

тизма была защита родной матери-земли от посягательств сил, чуждых связанному с землей-кормилицей «миру». Посягательства «своих» феодалов на землю и груд крестьянина были не столь грубыми, как у иноплеменных завоевателей и, поскольку феодалы возглавляли борьбу против захватчиков-чужаков, выглядели не столь нагло, тем более, что освящались и религией, и «хозяи­ном» земли — царем. И все же посягательства феодалов на зем­лю и труд крестьян в корне противоречили представлениям по­следних о правде-справедливости. Патриотизм трудящихся, неза­висимо от осознанности этого массами, в своей сущности был род­ственен протесту против «своих» феодалов и всей системы фео­дального гнета, представленной государственным аппаратом — чиновниками, армией, церковью. Понятие о земле на языке кре­стьянства всегда антитеза феодальной собственности, оно объеди­няло трудящихся в борьбе с феодалами (45, с. 310).

Народные массы довольно хорошо осознавали, что имущест­во, богатство феодала создано крестьянским трудом. «Крестьян­скими мозолями и бары сыто живут» (7, с. 718; 12, с. 27). «Коли б не хлоп, не віл, не було б панів» (12, с. 25; 5, с. 276), «Неволя волю одевает» (7, с. 328).

Говоря о работе на барина, фольклор подчеркивал, во-первых, ее принудительный характер и, во-вторых, жесточайшую эксплуа­тацию крепостного труда. В украинской народной песне на упрек попа крестьяне отвечают, что им некогда и молиться, и в воскре­сенье нет передышки.

«Од неділі до неділі гонять молотити!

Чоловіки молотити, жінки кужіль прясти,

Малі діти до тютюну, у папуші класти»  (10, с 722).

Такой гнет разорял крестьянина. «А вже наша Постолівка,— пелось >в украинской народной песне, — обросла веірбами. Котрі мали по шість волів, то пішли з торбами» (19, с 210). И в русской народной песне говорилось о крепостной неволе: «Пропали наши головы за бояірами, за ворами» (15, с. 414).

Интересно народное толкование слова «вор». На языке гос­подствующего класса оно означало не только похитителя чужой собственности , но и всякого мятежника. Для протестующего же народа «воры» — бояре, феодалы, посягающие на имущество и труд крестьянина.

Паремиография отражает осознание массами не только про­тивостояния бар и мужиков, но и определенную сплоченность каждого лагеря. «Барин за барина, мужик за мужика» (7, с. 610; 12, с. 182).

22

Такое Осмысление крестьянством своих взаимоотношений с помещиками, естественно, было связано с чувством ненависти к барам. Украинская поговорка противопоставляла барина челове­ку: «Чи пани, чи люди?» (12, с. 25), «Панів, як псів» (12, с. 25), «Што пан, то собака» (13, с. 189), «Скоромничают бары да соба­ки» (7, с. 42). Поэтому «Хвали рожь в стогу, а барина в гробу» (7, с. 715; 12, с. 28). Помещичьи имения — это проклятые гнезда врагов (10, с. 696). Украинские крестьяне пели: «Ой, дай боже дощ, аби не мороз! На панове сіно, щоб попелом сіло! На панів овес, щоб погнив увесь!» (19, с. 236).

Трудящиеся видели враждебность судейских чиновников. «З багатим не судися, а з дужим не борися» (12, с. 27; 13, с. 96), «Закон, что дышло…», «Где суд, там и неправда» (7, с.  172).

Участвуя помимо своей воли ,в политической жизни, народ сталкивался с царской властью и пытался осмыслить ее. Расши­рение и углубление феодального гнета было связано с захватами феодалами земель, которые ранее считались государственными. Московские государи, а потом и цари в интересах феодального государства иногда ограничивали эти захваты. Свою землю кре­стьянин осознавал как божью или государеву и, защищая ее от притязаний феодала, пытался опираться на авторитет государя (57, с. 263).

Глеб Успенский замечал, что и бессилие крестьянина перед деспотизмом могущественной природы и опыт крестьянского хо­зяйства, требовавшего сильной власти «большака», учили сельско­го труженика преклонению перед царской властью. Поэтому кре­стьяне были царистами и связывали свою «правду» с царем. «Где царь, тут и правда» (7, с. 245). Такое отношение к царской власти отражено и в народных песнях об Иване Грозном, Петре Г.

Жизнь все более сталкивала народ с попами, церковью и по­буждала переосмысливать важнейшие догмы церковного вероуче­ния. Уже широко распространенная и, казалось бы, совершенно невинная пословица «До бога высоко, до царя далеко», в сущно­сти, выражала сомнение в абсолютности власти бога и царя и тем самым давала толчок критике как царских властей, так и господ­них пастырей. Критика официальной церкви начиналась с осуж­дения греховности попа, с которым крестьянин сталкивался на каж­дом шагу. «Попу да вору все в пору» (7, с. 707; 13, с. 134), «По­півські очі, а панська кишеня» (12, с. 154; 32, с. 133). В сознании трудящихся поп часто осмысливался в связи с барином как сила, враждебная народу. «Буде гарно на  світі, як попу підсипать,  а

23

пана засыпать» (12, с. 28). Белинский в знаменитом письме к Го­голю обращал внимание на широкое распространение в народе недоброжелательности к попу, насмешки над ним. Это характер­но и для белорусского, и для украинокого фольклора. «Нема дур­нішого од попа: люды плачуть, а він співає» (12, с. 4).

Если иметь в виду сферу социальной психологии, то уже здесь логическое начало того народного вольномыслия, которое могло привести в конце концов к атеизму. «Психологической сутью ве­ры всегда оставалось принятие неких слов без малейшего проти­водействия» (43, с. 27). От «греховности» попа крестьянский про­тест мог подняться, естественно, до критики того, чему учил поп. «Не тому богу попы наши молятся» (7, с. 707), «Близко церкви, да далеко от бога» (7, с. 49). С этим связано и проявление крити­ческого отношения к церковным «овяггостям», например, к иконе. «Годится — молиться, не годится — горшки накрывать». Белин­ский привел эту пословицу в письме к Гоголю, доказывая, что русский народ .не столько религиозен, сколько суеверен. В. И. Даль приводит более приемлемый для  цензуры вариант  (7, с. 78).

Верующий не умел объяснить мир без бога. Но поскольку бог «правды» трудящихся — это гарант правды, добра, совести, поскольку «доброму бог помогает» (7, с. 35), то для человека доб­рого, живущего по совести, по-правде, бог — явление не чуждое, жестокое, мелочное и тщеславное, а разумное и нравственное.

В представлениях народных масс бог выглядел «старым хо­зяином», отцом-патр’иархом. «Господь бог старий господарь» (5, с. 251; 21, с. 85). Это хорошо выражено в украинской народ­ной песне: «Сам господь бог за плужком ходить, пресвята діва їстоньки носить» (19, с. 424). Б. Г. Литвак считает, что крестьян­ство под «мы» понимало и бога (37, с. 209). Это не совсем так, истина этой неточности в наличии у крестьянства «своего» бога. У него был крестьянский взгляд на добро и зло, на правду и грех. В народной песне легендарный повстанец Кармалюк, громя гос­под, говорит: «За те мене бог не всудить, і гріха не маю» (10, с. 684). В этом отношении очень интересна и белорусская народ­ная сказка о великом грешнике, который много и страшно разбой­ничал. Бог отпустил его грехи только тогда, когда он убил войта, мучившего народ на барщине в первый день Великодня. За это великий грешник попал в рай (4, с. 274—275). Все это свидетель­ствует, что существовавшее понимание бога, греха, логически вы­текающее из «правды» крестьян, сильно отличалось от официаль­ной религиозности. Б. Ф. Поршнев, уясняя роль религии в фео­дальном  обществе,  классовой борьбе, обращал внимание, что са-

24

мое главное достоинство верующего, с точки зрения христианст­ва — это покорность, кротость и смирение. Главный грех и доми­нирующее свойство сатаны — гордыня (45, с. 383). Бог же «прав­ды» трудящихся — хороший хозяин: его самого представляют иногда за плутом. Естественно, что он мог освещать ненависть к несправедливости, месть и восстание против угнетателей.

Весь комплекс представлений народных пословиц о такой «правде» позволяет воссоздать соответствующий ей общественный идеал, который практичное сознание крестьянства не придумыва­ло, а «помнило» в идеализированном прошлом. Это — мелкая сво­бодная собственность, добрососедские взаимоотношения между людьми, «мирские» власти под покровом «доброго» царя — хо­зяина всей земли.

И отрицание феодальной эксплуатации, и такой примитив­ный общественный идеал возсе не были оторванной от жизни идиллией. Правда в понимании народа имела не созерцательный, а действенный, активный характер. Причем рассуждениям о ней свойственно представление о силе неправды. «Знает сила правду, да не любит сказывать» (7, с. 384). И правда — не примирение с силой неправды, а всегда отрицание ее. «Правда рогатиной тор­чит» (7, с .198), «Правда груба, да богу люба» (17, с. 337; 13, с. 136), «Правда очі коле» (5, с. 325), «Прауда як соль у вочы» (13, с. 136). Она неподкупна, поэтому так распространена была пословица «Хлеб ешь, а правду, режь» (8, с. 133; 5, с. 349; 13, с. 172). Правда — не только слово, но и дело непреклонной борь­бы до конца: «За совесть да за честь хоть голову снесть» (7, с. 306). Она требует отваги — «Адважному і бог памагаець» (13, с. 120). Героизм в борьбе за правду великолепно воспет в народ­ных песнях.

Выше уже показано, что правда трудящихся порождала не­нависть к угнетателям, копившуюся из века в век, действенную и активную, толкавшую народ на борьбу. В антагонистическом об­ществе эта ненависть была, если можно так выразиться, проявле­нием политического содержания правды некомпетентного в полити­ке народа, прежде всего крестьянства. Это помогает понять актив­ный, действенный характер правды. Великий народный поэг Т. Г. Шевченко точно выразил этот ее характер, говоря о «правде-мести». Героем украинских народных песен был бунтарь Карма­люк, который шел в белый свет «.правду добывать» (10, с. 689).

С первого взгляда может представиться, что крестьянство с его раздробленностью и отсутствием сознания единства в масшта­бах всей страны ;не может сохранять традиций ненависти к угне-

35

 

тателям и борьбы с ними. Но вот В. И. Ленин писал, что века кре­постного гнета «копили горы злобы и ненависти» (2, т. 17, с. 210— 211). И это очень убедительно подтверждается фольклором: «Бы­вали были и бояре волком выли» (7, с. 296). Традиции ненависти и борьбы народа с угнетателями сохранялись и передавались из поколения в поколение типично народными средствами — в на­родных песнях о Разине, Пугачеве, Кармалкже. «Много я вешал господ и князей, по России я вешал неправедных людей» (15 с. 383).

Эти традиции антифеодальных ‘восстаний хранились и в бело­русских народных песнях (4, с. 183), и в исторических песнях украинского народа — о предводителях народных восстаний кон­ца XVI, XVII и XVIII веков. История в этих песнях переплеталась с современностью. Народ хорошо помнил о гайдамаках: «Ой ході­мо, пане-брате, в степ та в гайдамаки, та дамося, пане-брате, доб­ре панам в знаки!» (19, с. 219). Народ хранил память о борьбе повстанцев-опрышков в Карпатах (19, с. 248): «Чи знаєш ти, пане-брате, що будем діяти? Виріжемо песіх врагів, будем панувати!» (19, с. 248). Герой песен, возникших в период кризиса крепостни­чества, Кармалюк, перекликаясь с призывами гайдамаков-колиев, обращается к народу: «Збирайтеся, казаченьки, беріть коли в ру­ки, та й підемо панів бити за народні муки» (19, с. 686), «Гнізда спалимо їх розпроклятії, а самих сих панів на рогатину!» (19, с. 686). В сущности это устные прокламации с призывами к борь­бе; призывы эти обосновывались опытом истории антифеодальной борьбы трудящихся, освещались славой выдающихся ее героев. В то же время песни по горячим следам событий популяризовали опыт современных восстаний: «У Києві вогонь горить—по цім боці душно; яік убили Саливона — усім панам скушно» (19, с 722).

Таким образом, правда трудящихся в связи с их патриотиз­мом, естественно, порождала ненависть к угнетателям, поскольку все они посягали на священные для прудового люда землю, труд, трудовую собственность, поскольку они были ворами. Патриотизм и ненависть народа к угнетателям — два могучих социально-пси­хологических фактора истории нашей родины. Если присмотреть­ся, они логически соединены в сознании народных масс довольно трезвым осмыслением действительности.

Таков вторичный комплекс правды трудящихся. Его нормы отражают феодальный гнет помещика, власть самодержавно-бю­рократического государственного аппарата, влияние религии и деятельность церкви, плюс довольно частые столкновения с внеш­ними завоевателями.  Диалектической     сутью    этого    вторичного

26

комплекса является  отрицание социально-экономического  и поли­тического гнета во имя «божьей», «царевой правды».

Все это позволяет сделать важное заключение: корни прав­ды, как было показано, уходят в хозяйственные интересы кре­стьян-общинников и в органической овязи с этим, выражая рассу­док трудящихся вопреки их предрассудкам, правда была духов­ным обоснованием, своеобразной программой и лозунгом классо­вой борьбы народных масс. Активность, сила и энергия размыш­лений, стонов и воплей народа о правде — своеобразный показа­тель нарастания силы недовольства, ненависти и протеста масс. Такие исторические функции правды очень интересно подтвержда­ются ленинскими словами. Организуя народные массы на рево­люцию, В. И. Ленин советовал пролетариям-марксистам, работав­шим на селе, обращаться прежде всего к тем крестьянам, «кото­рые ищут правды и не убояітся первой лолицейскюй еобами» (2, т. 7, с. 198).

Б. Ф. Поршнев, характеризуя социальную психологию фео­дального крестьянства, обращал внимание, во-первых, на то, что основой основ ее является обычай, старина и, во-вторых, на свой­ственный ей бунтарский дух (45, с. 311—312). Может показаться, что исследователь противоречит себе, поскольку бунтарство вы­ражало отрицание обычая, традиции. Но в том то и дело, что бунт был проявлением скорее отчаяния и мести, чем борьбы (2, т. 6, с. 30), и массами осознавался он как борьба за старину и обычай. Здесь мы сталкиваемся с диалектикой социального сознания кре­стьянства, которая была обусловлена его историческим положе­нием в эпоху феодализма. Рутинность крестьянина-хозяина пред­определяла косность, традиционность его сознания. «Крестьянин повсюду является противником всяких крутых перемен», — писал К. Маркс (1, т. 19, с. 405). Но поскольку крестьянин был эксплуа­тируемым, в его сознании таились протест против эксплуатации и бунтарство, именно бунтарство, а не склонность к сознательной политической борьбе. Косность, традиционность хозяина обуслаів-ливали бунтарство труженика и эксплуатируемого. А взрывная сила бунтарства проявлялась тогда, когда крестьянина лишали возможности быть хозяином.

Изложенные факты подтверждают противоречивость кре­стьянского сознания, переплетение в нем рассудка с предрассуд­ками. Социальный рассудок и его порождение — представления о правде духовно обосновали классовую борьбу народных масс.

Социальное сознание той эпохи было пестрым и противоречи­вым, но ясно определенная социальная ориентация правды позво-

27

 

ляет привязать ее к определенным социальным силам. Поскольку правда народных пословиц и поговорок 30—50-х годов XIX в. вы­ражала протест против феодальной эксплуатации и разъедавшей общину «власти денег», она, правда, адекватно представляет со­знание трудящихся масс крестьянства и низов промышленного населения.

Вместе с тем заметим, что социальное единство антифеодаль­ной правды было временным и таило в себе глубокие противоре­чия. Если протест против феодальной эксплуатации был обращен на внешний по отношению к крестьянской общине мир, то отрица­ние индивидуализма и эгоизма направлялось все больше внутрь общины—базиса правды. По мере развития капиталистических от­ношений эта направленность неизбежно должна была усиливать­ся. Сама «правда» той эпохи несла в себе элементы своего раз­ложения.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В характеристике классовых отношений мы обращали внима­ние, что борьба, порожденная эксплуатацией, проявлялась глав­ным образом в форме экономической борьбы и как таковая серьезно сказывалась на хозяйственном развитии страны. Перед нами возник вопрос: правомерно ли в стихийном экономическом протесте крепостного — его нежелании работать на барина, в плохой работе іна чужом поле, в стремлении за счет барского хо­зяйства поднять свое собственное — усматривать классовый про­тест и учитывать его среди тех явлений, которые вместе с други­ми составляют процесс классовой борьбы трудящихся эпохи фео­дализма. Представления трудящихся о правде свидетельствуют, что крестьянство довольно ясно осознавало противостояние фео­далов и крепостных, эксплуататорский характер их взаимоотно­шений. Это сознание естественно порождало нежелание работать на бар, низкую производительность труда, стремление за счет барского поднять свое хозяйство. Из этого сознания вырастала и ненависть к барам. Самый скрытый протест крепостного и клас­совые восстания были органически связаны в сознании трудящих­ся единством представлений о правде. Поэтому учет скрытых форм крестьянского протеста, как важного элемента классовой борьбы, соответствует самой природе исторического процесса. В таком заключении нет преувеличения сознательности крепост­ного лк>да. Дело в диалектике его сознания. Вопреки нашим ожиданиям того, что более развитым формам классовой борьбы должна соответствовать   большая    осознанность    их,   крепостной

28′

гораздо лучше понимал действительное значение самых неразви­тых форм классового протеста, чем массовых восстаний. Послед­ние были выше его сознания. И это тоже объясняется свойствами правды трудящихся той эпохи.

Уважение к труду, трудовой собственности, примитивный кол­лективизм «мирского» сознания — вся совокупность представле­ний трудящихся о правде сталкивала их с феодалами и феодаль­ным государством. Поэтому в русской деревне, как писал В. И. Ленин, «всегда происходила» «великая борьба». «Когда было крепостное право, — вся масса крестьян боролась со своими угнетателями…» (2, т. 7, с. 194). Но у крестьян не было ясного со­знания единства своих интересов в масштабах всей страны, они не осознавали себя классом (I, т. 8, с. 208). Косность, вера в бога и царя, обосновывавшая с крестьянской точки зрения правду, затемняла их сознание. Сельские труженики не умели понять по­литический смысл своей борьбы. Поэтому без руководства клас­са-гегемона  крестьянство было неспособно победить.

Усиление феодального гнета само по себе активизировало стремления трудящихся к правде в противовес усилению феодаль­ной кривды. Но развитие товарно-денежных и особенно капитали­стических отношений разлагали, разъедали изнутри социально-экономические и нравственные устои крестьянской правды. Она становилась все менее способной организовать и направить борь­бу против эксплуататоров. Авторитет и действенность правды, как социальной программы борьбы феодального крестьянства, были обратно пропорциональны степени развития феодального общест­ва, слабели с его прогрессом. Для борьбы против капиталистичес­кой эксплуатации такая «правда» не годилась. Здесь нужна была иная. Поэтому марксизм-ленинизм и подчеркивает, что в социали­стической революции крестьянство выступает активным и созна­тельным борцом против капитализма только переходя на позиции пролетариата и принимая его идеологию.

29

 

1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Изд. 2, т.  1—46, М., 1951

2.       В. И. Ленин.  Полное собрание сочинений. Изд. 5,  т.  1—55, М.,

ЛИТЕРАТУРА 1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Изд. 2, т.  1—46   М,  1955—1969.

1965.

1958—

  1. К 100-летию со дня   рождения Владимира Ильича   Ленина.   Политиздат,

1970.

Источники

  1. Беларускі эпас. Мінск,
  2. Вислоцкий В. С. Пословицы и поговорки  Галицкой и Угорской  Руси
    СПб, 1868.
  3. Герцен А. И. Собрание сочинений в тридцати томах. М., 1954—1965.
  4. Д а л ь В. И. Пословицы русского народа. М., 1957.
  5. Добролюбов Н.  А.  Пословицы   и   поговорки   Нижегородской  губер­
    нии. — В кн.: «Пословицы, поговорки, загадки в рукописных сборниках XVIII—
    XX веков». М.—Л., 1961.
  6. Думи. Київ,

 

  1. Історичні пісні. Київ,
  2. Крестьянское движение (1827—1868 гг.). Вып. I, 1931.
  3. Н о м и с М. Українські приказки, прислів’я і таке інше. СПб,
  4. Н о с о в и ч И. И. Сборник   белорусских   пословиц.   СПб,
  5. Пугачевщина, т. І. М.—Л., 1926.
  6. Русское народное поэтическое творчество. М., 1963.
  7. С м и р н ицк и й В.   Н.   Малороссийские пословицы.   Харьков,
  8. Снегирев И. Русские народные пословицы и притчи. М., 1848.
  9. Снегирев И. Новый сборник русских пословиц и притчей,  служащих
    дополнением к собранию русских народных    пословиц и притчей,    изданных   в
    1848 г.  М., 1957.
  10. Українські народні пісні. Київ,
  11. Українські пітані, івидані М. Майсиїміовичем. Київ,
  12. Франко І.   Галицько-руські   народні  приповідки.   Львів, 1901 — 1905.
  13. Шевченко Тарас.     Повне  зібрання   творів   в   шести   томах    Київ
  14. Шпилевский П. М. Белорусские пословицы.  СПб, 1853.

Исследования

  1. Дружинин Н. М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Кисе­
    лева, т. П. М., 1958.
  2. Д р у ж и н и н Н.  М.   Конфликт   между   производительными    силами    и
    феодальными    отношениями    накануне реформы  1861   г. — «Вопросы истории»
    1954, № 7.
  3. Дружинин Н. М. О  периодизации истории капиталистических  отно­
    шений в России. — «Вопросы истории», 1951, № 1.

30

  1. И н д о в а Е. И., Преображенский А. А., Тихонов Л. А. Клас­
    совая борьба крестьянства   и становление   буржуазных отношений  в   России.  —
    «Вопросы истории», 1964, № 12.
  2. К а в т а р а д з є Г. А. Жалобы крестьян первой половины    XIX века
    как исторический  источник для изучения  их социальных  требований. — «Вест­
    ник   Ленинградского   университета»,    1968,   №   20.   История—язык—литература,
    вып. 4.
  3. К а в т а р а д з є Г. А.   К истории крестьянского сознания периода    ре-
    фор.мы   1861  г.—«Вестник Ленинградского университета»,   1969, №   История—
    язык—литература, вып. 3.
  4. К а в т а р а д з е Г. А. Крестьянский «мир» и царская власть в сознании
    помещичьих крестьян в конце XVIII в. — 1861 г. Л., 1972.

Зіі. К ах к Ю. Ю. Некоторые общие проблемы борьбы частно-владельческих крестьян в период разложения и кризиса феодальной формации. — «Ежегод­ник по   аграрной истории Восточной Европы.  1958 г.». Таллин, 1959.

  1. Ковальченко И. Д., Ми лов Л. В. Еще раз о методике изучения
    интенсивности эксплуатации оброчного крестьянства. — «История  СССР»,  1967,
    № 2.
  2. Ковальченко И.  Д.,   М и л о в Л. В.    Об  интенсивности оброчной
    эксплуатации крестьян Центральной России  в конце XVIII — первой половине
    XIX века. — «История СССР», 1966, № 4.
  3. Ковальченко И. Д. Русское крепостное крестьянство в  первой по­
    ловине XIX века. М., 1967.
  4. Л и н к о в Я. И. Очерки истории крестьянского движения в России   в
    1825—1861 годах. М., 1952.
  5. Л и п о в с к а я Т.  Д.   Антикрепостническое движение  помещичьих   кре­
    стьян  Левобережной  Украины в  40—50-е годы XIX  столетия.  Автореферат дис­
    сертации на  соискание ученой  степени кандидата   исторических    наук.    Днепро­
    петровск, 1972.
  6. Л и т в а к Б. Г. О некоторых чертах психологии    русских    крепостных
    первой половины XIX века. — Сб. «История и психология». М.,
  7. Л и т в а к Б. Г.    Опыт статистического изучения крестьянского    движе­
    ния в России XIX века. М., 1967.
  8. М и л о в Л. В. Парадокс хлебных цен и характер аграрного рынка Рос
    сии в XIX веке. — «История СССР», 1974, № 1.
  9. Н а з а р о в В. Д.    О  некоторых вопросах ленинской  теории классовой
    борьбы русского крестьянства в эпоху феодализма. — Сб. «Актуальные пробле­
    мы истории России эпохи феодализма». М., 1970.
  10. Обсуждение статьи Е. И. Индовой, А. А. Преображенского и Ю. А. Ти­
    хонова  «Классовая борьба  крестьянства и становление  буржуазных  отношений
    в России». — «Вопросы истории», 1965, № 1.
  11. Поршнев Б. Ф. Социальная  психология и  история.  М.,
  12. Поршнев Б. Ф. Контр суггестия и история. — Сб. «История и психо­
    логия». М., 1971.
  13. П о р ш н е в Б.  Ф.    Народные     истоки    мировоззрения     Жана   Мелье.
    Сб. «Из истории социально-политических идей». М., 1955.
  14. Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы. М., 1964.
  15. Р а х їм а т у л л и н М. А. Крестьянское движение в России в 20-х годах
    XIX века. — «Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы». М.,
  16. Р а х м а т у л л и н М. А.    Проблема общественного сознания крестьян-
    ■ ства в трудах В. И.  Ленина. — Сб. «Актуальные    проблемы    истории    России

эпохи феодализма». М., 1970.

  1. Русское народное творчество. М., 1969.

31

 

  1. Р ы н д з ю н с к и й П. Г. Вымирало ли крепостное   крестьянство    перед
    реформой 1861  г. — «Вопросы истории»,  1967, № 7.
  2. Р ы н д з ю н с к и й П. Г.    Об   определении   интенсивности эксплуатации
    крестьян  Центральной   России в  конце XVIII  в. — первой  половине  XIX в.   —
    «История СССР», 1966, № 4.
  3. Сахаров А.   Н. О   диалектике   исторического   развития    русского кре­
    стьянства. — «Вопросы истории», 1970, № 1.
  4. С и в к о в К.  В.  Очерки по  истории крепостного    хозяйства и крестьян­
    ского движения в России в первой половине XIX века. М, 1951.
  5. С к а з к и н С.  Д.   Очерки по   истории западно-европейского крестьянст­
    ва в средние века. М., 1968.
  6. Федоров В. А.  Историография крестьянского движения в России пе­
    риода разложения  крепостничества.  — «Вопросы истории»,   1966, № 2.
  7. Ф е д о р о в В.   А. Крестьянский  демократ-шестидесятник  П. А. Мартья­
    нов.  — Сб. «Проблемы  истории  общественного движения и историографии.  М,
  8. Федоров В. А.    Крестьянское движение в центральных   промышлен­
    ных губерниях России в   1800—1860 годах. — «Ежегодник по аграрной истории
    Восточной Европы». М., ■
  9. Черепнин Л.   В.   Образование  русского  централизованного   государ­
    ства в XIVXV веках. М., 1960.
  10. Ч и ч е р о в В. И. Русское народное творчество. М, 1959.
  11. Ш а х н о в и ч М. И. Краткая история  собирания  и изучения    русских
    пословиц и поговорок. — «Советский фольклор». М.-—Л.,
  12. Шахнович М. И.  Русские пословицы  и  поговорки как исторический
    источник, М., 1937.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение        …………………………………………………………………… :                                                з

Кризис крепостничества и направление эволюции  сельского хозяйства                5

Классовая  борьба  трудящихся            .       ……………………………………………….       6

Социальное  сознание трудящихся       .       .       .       :                              .       .11

  • 1. Историческое содержание и лозунги крестьянских  восстаний             11
  • 2. Обыденное сознание крестьянства……………………………………………….. 13

А. Первичный комплекс представлений крестьянства о правде             17

Б. Вторичный комплекс крестьянских представлений о правде             21

Заключение             ……………………………………………………………                                28

Литература             ……………………………………………………………………………………….. 30

 

МИРОШНИЧЕНКО П. Я. — канд. истор. наук.

КЛАССОВАЯ   БОРЬБА В СОЗНАНИИ  НАРОДНЫХ   МАСС ПЕРИОДА  КРИЗИСА КРЕПОСТНИЧЕСТВА В РОССИИ

План выпуска учебной и научной литературы Дои ГУ «а 1974 год, позиция >№ ІІ69.

Редакторы: Захарова Г. А., Рудченко Е. Д. Корректор Шполянская Л. М.

БП 0795 її .4-75. Сдано в up-во 14.3-75. Подл, к пен. 4.4-75. Фіорм. бум. 60Х84’/іб Объем 2 уч.-изд. я. Зак. 3962. Тир. 300.  Цена 20 коп.

Меж’вузовская тип. ДПИ, г. Донецк, ул. Артема, 96,  III  уч. корпус.

 

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *