МОЛЧАНИЕ РЕЦЕНЗЕНТОВ НЕСПРАВЕДЛИВО

МОЛЧАНИЕ РЕЦЕНЗЕНТОВ НЕСПРАВЕДЛИВО

/ИНТЕРЕСНАЯ МОНОГРАФИЯ О БЕЛИНСКОМ/

/РЕЦЕНЗИЯ/

Белинский стоит у истоков тех поисков правильной революционной теории, которые привели к победе марксизма-ленинизма в России. Ему и его ученикам русская литература обязана тем всемирно-историческим значением, о котором писал В.И. Ленин. Естественно, что ожесточенная борьба вокруг личности и идей Белинского, начавшаяся еще при его жизни, развивалась по мере исторического развития нашей Родины и с ростом ее между­народного значения приобретала международный размах. В со­ветской литературе только за послевоенные годы вышло свыше десяти монографий о нем. Стали даже раздаваться рассудитель­ные голоса: хватит, довольно монографий о Белинском. И дей­ствительно, бросалось в глаза не только единство наших ис­следователей в главном, но нередко и удручающее однообразие некоторых работ. Отсюда естественный вывод: тема в основном исчерпана. Но вот в “далекой” Сибири вышла, не поспев к юбилею, еще одна монография: И.Я. Дьякова “Мировоззрение В.Г. Белинского”, книга богатая мыслями, остро полемичная, интересная как достоинствами, так и недостатками. Почти двухлетнее молчание о ней рецензентов тоже по-своему красноречиво.

Автор начинает не очень любезно по отношению к своим коллегам и предшественникам – с заявления, что ему хочется “прежде всего написать правдивую книгу”. И если учесть, что он свою работу рассматривает как посильное развитие всего, что создала марксистская исследовательская мысль в этом отношении, то это его намерение можно и понять и одобрить.

Сам автор считает, что в его работе впервые специально анализируются политические воззрения Белинского. Централь­ное место занимает глава о философских взглядах, где по-но­вому объясняется философия великого критика. Автор счи­тает своей заслугой первую попытку проанализировать важ­нейшие части мировоззрения Белинского в их органическом единстве.

Работа Дьякова опирается на важнейшие мысли классиков марксизма-ленинизма, на ценнейшее наследие Плеханова и на достижения советских исследователей – В.С. Нечаевой, М.Я. Полякова, В.И. Степанова и других.

Симпатичнейшей чертой книги является искреннее и обос­нованное собственным исследованием негодование автора про­тив конъюнктурщины, юбилейного славословия, умолчания слабостей и обычно сопутствующей этому недооценки достижений мысли Белинского.

Приступая к характеристике мировоззрения великого кри­тика, Дьяков прежде всего останавливается на важнейшей проблеме исторической обусловленности взглядов Белинского и верно отмечает недостатки ее освещения в ряде работ наших авторов. Исследователь доказывает, что идеология великого критика развивалась на почве русской действительности, но она опиралась и на опыт освободительного движения народов Европы и Америки против капитализма и феодализма, и на лучшие достижения передовой западной мысли.

Стоит однако отметить, что такое понимание исторической обусловленности передовой русской мысли 40-х годов в прин­ципе не ново, оно, например, было хорошо выражено еще в 1948 г. в работе А.М. Левитова “Передовая экономическая мысль России 40-х годов’ и ее значение в экономической науке.

Дьяков, по-моему, преувеличивает крестьянскую природу взглядов Белинского. Ни переписка великого критика, ни его произведения не дают для этого оснований. И в 30-х годах достоинства и недостатки идей Белинского били, конечно, обусловлены в конечном итоге особенностями классовой борь­бы крестьянства, но окраска, специфика этих идей отражала становление разночинской, а не крестьянской идеологии.

Интересные мысли высказывает Дьяков й о формировании взглядов Белинского. Исследователь в согласии с В.С. Неча­евой обращает внимание на важность чембаро-пензенского пе­риода жизни великого критика и высказывает об этом ряд убедительных соображений. Он совершенно верно возражает как против раздувания значения “Общества II-номера” Поляковым, так и против полного отрицания его значения, Нечаевой.

Однако стремление преуменьшить значение для Белинского кружка Станкевича выглядит у Дьякова неубедительно. Он вер­но пишет, что Белинский пришел в кружок, не робким и невеже­ственным учеником – едва ли кто теперь в атом сомневается.

Но когда он тут же утверждает, что Белинский появился там в роли учителя, то это уже та идеализация его, против ко­торой так убедительно возражает автор во многих других случаях. Усматривать плодотворность для Белинского сближе­ния его с талантливым Станкевичем – вовсе не значит умалять самостоятельность Белинского, как считает Дьяков. Любопытно, что он при этом ссылается на авторитет Добролюбова, который как раз выступил против недооценки роли Станкевича.

Важные мысли высказывает автор о значении влияния на Белинского западных идей. Сейчас они уже не новы, но они хороши коммунистической прямотой и честностью. Дьяков верно отмечает, что со времени Плеханова до 1948 г. в нашей ли­тературе была распространена недооценка оригинальности идей Белинского и преувеличение значения западных влияний.

А с 1848 года в связи с расцветом культа личности Сталина возобладала недооценка значения западной мысли. И особенно немецкой философии. Автор напоминает, что без Шеллинга/первого периода/ и Фихте не было бы Гегеля, а без Гегеля не было бы Маркса. Что осталось бы от нашего интернационализма,- пишет Дьяков, – если бы мы допустили возвеличение мыслите­лей нашей родины за счет принижения мыслителей других на­родов.

Наиболее интересной частью монографии является харак­теристика философии и политических взглядов великого критика.

Автор считает, что философские взгляды Белинского до сих пор не раскрыты с исчерпывающей полнотой. Он совершенно верно подчеркивает мысль в сущности не новую в нашей лите­ратуре – что о философских взглядах Белинского нужно судить не только по его сугубо философским высказываниям. Философию Белинского нужно изучать в каждой написанной им странице. В сугубо философских же высказываниях его сильнее все­го проявлялся идеализм, который до конца 1844 года скрывал материалистическую сущность его миропонимания.

Дьяков верно считает, что наиболее слабо изучены философские взгляды Белинского того периода, когда он идеалистически решал основной вопрос философии. И в этом отношении исследователь высказывает ряд интересных мыслей. Он напоми­нает, что идеалистами были и Беркли и Гегель. Но если пер­вый мешал развитию философии, то второй дал сильнейший тол­чок ему. Автор напоминает важнейшие мысли Энгельса и Ленина о том, что гегелевская философиями во многих своих частях и по методу и по содержа­нию представляет собою лишь идеалистически на голову поставленный материализм. Дьяков считает, что у Белинского, иногда как у Гегеля, по словам Ленина, даже в идеалистический период “всего меньше идеализма, всего больше материализма”.

И исследователь довольно убедительно аргументирует это ана­лизом взглядов великого критика. Дьяков напоминает слова Энгельса, говорившего, что материализм – это понимание жизни, такой, какая она есть. Реалистический подход к жиз­ни – основополагающий принцип, сущность мировоззрения Бе­линского. Он всегда был верен жизни, только в разные времена степень этой верности была различной. Несмотря на то, что он решал основной вопрос философии идеалистически, его мировоззрение уже в 30-х годах было в сущности материалис­тическим. Материалистическое содержание взглядов Белинского все крепло, а идеалистическая форма все более вступала в противоречие с ним. В то же время Дьяков доказывает, что, при­мерно, до конца 1844 г. основной вопрос философии Белинский решал идеалистически, оставаясь идеалистом-диалектиком с материалистическим содержанием взглядов.

Мысли автора об этом заслуживают самого серьезного вни­мания. Они выглядели бы, однако, гораздо убедительнее, если бы он рассмотрел эти взгляды Белинского в связи с аналогич­ными взглядами Герцена этих лет. Тем более, что сам Дьяков отмечает восторженное отношение великого критика к философ­ским работам Герцена. Жаль, что автор не учел вышедшей годом ранее небольшой, но талантливом книги И.К. Пантина “Материалистическое мировоззрение и теория познания рус­ских революционных демократов», где этот вопрос разбирается глубоко и обстоятельно.

Полемизируя с Плехановым и Лебедевым-Полянским, Дьяков доказывает, что переход Белинского на позиции материализма углубил его диалектичность.

В то же время автор отмечает противоречивость развития Белинского, его отступления в метафизический материализм.

В заключение анализа философии Белинского Дьяков пишет, что великий критик не только подошел вплотную к диалектическому материализму, но все чаще и чаще в конкретном анали­зе выступал как материалист-диалектик. По глубине философских взглядов Белинский наряду с Герценем уступал тогда только  Марксу и Энгельсу.

Интересные мысли высказывает Дьяков и о социологии Белинского, хотя здесь ряд важных положений его вызывают серьезные возражения.

Подчеркивая, что в идеализме Белинского, в признании решающей роли идей было рациональное зерно, поскольку тогда, в 30-40-х годах идеи играли решающую роль в развитии рус­ского общества /решающую, но не определяющую/, автор выска­зывает мысль, имеющую в себе рациональное зерно, но все же неверную. Когда Дьяков доказывает, что идейная борьба была тогда важнее такой политической деятельности, как создание кружков заговорщиков, он в основном прав. Но когда речь идет об объяснении закономерностей всего исторического процесса, то в этом отношении идейная борьба не имела ни определяю­щего, ни решающего значения. Развитие истории и тогда опре­делялось и решалось экономическими процессами и ходом клас­совой борьбы.

Центральной, исходной для понимания социологии Белинско­го проблемой Дьяков считает вопрос о роли личности и народа в истории. И здесь он высказывает немало интересных мыслей.

Но здесь же он допускает и серьезные промахи в рассуждениях и выводах.

Совершенно верно считая, что мысль Белинского последних лет билась в тисках неосознанных противоречий, Дьяков подчер­кивает необходимость конкретно-исторического анализа его произведений. Надо, – пишет он, – решительно отбросить и осудить цитатнический подход к Белинскому, преобладающий в нашей литературе. “Я не против цитат вообще, а против произ­вольного субъективного цитирования”. Едва ли кто без сочувствия, прочтет эти строки. И все же, если учесть, что автор здесь касается важнейшего вопроса – методики доказательства, то есть самой сути исследования, то нужно сказать, что глав­ная мысль изложена здесь неясно и даже путанно. А вопрос является действительно очень важным. В чем же здесь дело?

При изучении истории общественной мысли фактом, объек­том исследования является мысль. Поэтому ссылка на цитату – зафиксированную мысль – наиболее доказательный аргумент в системе доказательств. И в этом отношении борьба против “цитатничества” – недоразумение. Однако следует иметь в ви­ду, что цитата в большинстве – только часть мысли и, даже если она добросовестно выбрана, не дает полного представле­ния о всей многосторонности диалектической логики мыслей того или иного деятеля, и в этом отношении цитата – еще не доказательство, т.к. она только часть мысли, т.к. она – застывшая мысль. В то же время М.В. Нечкина в таком превос­ходном исследовании как “Грибоедов и декабристы” совершенно верно обращала внимание, что отсутствие цитаты, особенно когда речь идет о нецензурных идеях революционных мысли­телей, само по себе не говорит еще об отсутствии соответ­ствующих идей. Природа диалектична, а мысль – самое высо­кое и самое диалектическое из всех порождений природы, по­этому и анализ ее требует самой последовательной диалектичности. Истина в изучении идей может быть установлена только в результате изучения всей концепции, в ее развитии, во всей ее противоречивости и сложности.

Дьяков высказывает много новых и интересных мыслей, ко­гда подымается от обрывков мысли ко всей системе идей Бе­линского, понятие в их развитии. Но отрыв от фактов идей­ного развития Белинского лишает подчас его аргументацию и анализ той конкретной историчности, без которой не может быть истины.

Чтобы разобраться в противоречиях социологии Белинско­го, нужно систематически исследовать решение им важнейших проблем социологии. Например, чтобы проанализировать пони­мание Белинским роли народа в истории, нужно исходить не только из его идеалистических представлений о движущих си­лах ее развития /это автор делает/, но также из мыслей кри­тика о роли, экономики, классовой структуры общества и классовой борьбы. А здесь Дьяков ограничивается отдельными замечаниями.

Дьяков высказывает интересные мысли о понимании Белин­ским значения буржуазии и пролетариата в истории – когда обращает внимание, что в рецензии на «Парижские тайны» Белинский свои идеалы социального переустройства связывает с ве­рой в революционную победу пролетариата, или когда пишет, что если в упомянутой рецензии критик переоценивал роль народа и недооценивал роль буржуазии, то в письме к Анненкову /1848 г./ он переоценивал роль буржуазии и видел толь­ко воспомогательную роль народа. Однако систематически эти важнейшие вопросы Дьяков тоже не исследует. Поэтому и вывод его так несомненен и так беспощаден для понимания Белин­ского: с одной стороны критик недооценивал роль народа, а с другой признавал и доказывал его решающую роль в исто­рии, веря в его рост и победу.

Поэтому вывод Дьякова: «Белинский – социолог – это идеалистически на голову поставленный материалист» вывод о том, что критик в понимании общественной жизни, оставаясь в конечном счете идеалистом, на деле был не столько идеа­листом, сколько материалистом, прежде всего неаргументирован.

Является ли мыслитель, будучи идеалистом в решении ос­новного вопроса философии или социологии, материалистом на деле, уясняется в зависимости от того, как мыслитель понимает конкретные жизненные проблемы. Будучи идеалистом в решении основного вопроса философии, Белинский в сущности материалистически решал проблему взаимоотношений человека с окружающим естественным миром и в этом отношении Дьяков прав. Но в решении основных проблем социологии – о роли производства, экономических отношений, классов и классовой борьбы, народа в истории Белинский был сравнительно еще очень далек от материализма. Поэтому вывод Дьяков является неверным и по существу.

Ряд интересных мыслей высказывает Дьяков, характеризуя политические идеи Белинского. Особенно пристальное внимание автора вызывает вопроса о революционности критика. Заслуга Дьякова в том, что он увидел зарождение у Белинского революционной программы-минимум и программы-максимум. Автор ви­дит, что исходя из своеобразие обстановки в России, Белин­ский пришел к пониманию особенностей в путях и средствах сокрушения крепостничества и самодержавия в России и капи­тализма на Западе. Дьяков обращает внимание, что вопрос о понимании Белинским социалистической революции совершенно не изучен нами.

Что касается революции в России, то Дьяков отчасти со­глашается с мнением М.Т. Иовчука, высказанным еще в 1948 г., что Белинский еще не ставил вопроса о крестьянской револю­ции. Отсутствие революционного народа обусловило вывод Белинского, что Россия вступит в капитализм реформистским путем, путем превращения дворян в буржуазию. Автор видит в этом исключительную прозорливость, лишенную всяких иллю­зий и близость Белинского к Энгельсу, писавшему о превращении русских бояр в буржуазию.

В этих рассуждениях сказывается ошибка Дьякова в понима­нии некоторых особенностей русской революционной мысли 40-х годов. Это обусловлено повторением очень распространен­ной ошибки в понимании такого выдающегося документа, как “Письмо к Гоголю”. Многие отмечают революционный характер письма к Гоголю, и в то же время каждый добросовестный исследователь вынужден констатировать, что Белинский здесь, наряду с необходимостью уничтожения крепостного права, вы­сказывает удивительно умеренное требование “соблюдения хотя бы тех законов, которые существуют”, – т.е. никола­евских законов. Отсюда категорический вывод о принятии Белинским реформистского пути уничтожения феодализма и са­модержавия в России. Конечно, ошибочно, затушевывать непо­следовательность в революционности Белинского, но искать ее нужно не в знаменитом письме к Гоголю. Дьяков хорошо показал, какие грубые ошибки допускают “цитатчики”, не видящие за цитатами общего смысла произведения. В данном случае он сам повторил распространенную ошибку. Никто из наших исследователей письма к Гоголю не обратил внимания, что оно было написано к Гоголю! – поборнику кнута, певцу самодержавия /в “Выбранных местах” /. Первый признак умного человека,- писал Пушкин, – знать, с кем дело имеешь. А Белинский был умным человеком. Не мог он Гоголю проповедовать крестьянскую революцию. Когда он противопоставлял гоголевской христиански холопской программе необходимость соблюдения хотя бы тех зако­ном, которые существуют, он здесь не излагал свою программу- минимум, как считает Дьяков, а только подчеркивал крайнюю несостоятельность самодержавия, неспособного соблюсти свои собственные законы. Здесь Белинский говорит как революционер, а не как реформист.

Дьяков ошибается, когда излагает дело так, будто вопрос о крестьянской революции был совершенно ясен Белинскому. Дьяков

прав, когда пишет, что вопрос, при каких условиях, с помощью  каких сил и средств народ-дитя освободит себя, не давал покоя критику до конца жизни.

Видя в Белинском выдающегося революционера-теоретика, Дьяков впервые в нашей литературе поставил вопрос о революционной тактике Белинского. Исследователь считает Белинского великим тактиком, потому что он, правильно поняв потребности своей эпохи, отчетливо представлял себе пути, методы и средства борьбы, понял великое, решающее тогда значение идеологической борьбы, и прежде всего в области литературы и литературной критики. Эти мысли Дьякова в сущности верны, но иногда он доказывает правильность тактики Белинского неудачно.

Мы больше проявим уважения к тому, чему посвятил Белин­ский всю жизнь, если прямо скажем, что здесь он ошибался. Ошибка объясняется отчасти временными надеждами критика на освобождение крестьян царем, а отчасти дезинформацией критика его либеральными друзьями.

Основательно поставив вопрос о тактике Белинского, Дьяков упустил из виду, что следовало бы рассмотреть вопрос и о за­рождении революционной стратегии его, в связи с зарождением программы-минимум и программы-максимум.

Что касается общественных идеалов Белинского, то Дьяков так же, как и ряд других наших исследователей считает, что письмо Белинского Гоголю отражает программу-минимум критика, что он поднялся до понимания необходимости развития капитализ­ма в России. В то же время исследователь подчеркивает, что Белинский был принципиальным сторонником социалистического переустройства общества.

Общая характеристика социологических и политических идей Белинского как революционного демократа и социалиста не нова, но автор, вскрыв серьезные недостатки в предшествующей лите­ратуре темы, внес много нового в обоснование этой характерис­тики.

В определении исторического значения идей Белинского как зачинателя русской революционной демократии и предшествен­ника русских марксистов Дьяков принципиально не расходится е утвердившимися в нашей литературе мнениями. Но здесь он наряду с новыми верными мыслями высказывает иногда положения ошибочные. Он, например, ставит интересный вопрос об объясне­нии периодов упадка революционной теории. Но решает его неар­гументированно и неверно. Он выдвигает мысль: до Ленина подъем революционной практики сопровождался упадком революционной теории. Эту сомнительную закономерность он пытается применить и к 40-м годам, считая, что деятельность петрашев­цев была подъемом революционной практики и упадком теории, сравнительно с Белинским.

Это не соответствует действительности. Сейчас уже доста­точно выяснено, что Герцен и Белинский очень много сделали в области философии и социализма и гораздо меньше в политэконо­мии. Петрашевцы, опираясь на достижения философской и полити­ческой мысли Герцена и Белинского, пошли дальше в развитии социалистической мысли. И аграрная программа-русской революции,

и вопросы стратегии и тактики ее у них более разработаны, чем у их учителей. И, что не менее важно, если Герцен и Белинский только поставили вопрос о необходимости разработки политэконо­мии, петрашевцы серьезно взялись за эту работу. Произведения – недостаточно оцененного в нашей литературе В.Милютина – убедительное этому свидетельство.

Дьяков неосновательно противопоставляет ориентацию петра­шевцев Спешнева и Головинского на крестьянскую революцию тактике Белинского, как анархистскую. Нифонтов в работе “Россия в 1848 году” хорошо показал обострение классовой борьбы в России и очень распространенные тогда ожидания народного вос­стания. Анархизм – не в вере в революционные возможности народа, Вопреки Дьякову в споре со Спешнева ошибался Петрашевский, считая, что революция темного народа ничего хорошего не даст.

Анархизм – в представлении, что народ всегда готов к бунту.

Но это как раз не было характерно для Спешнева.

Подводя итоги всему сказанному, можно сделать следующие выводы.

Дьяков в своей книге с прямотой коммуниста сказал о связанных с культом личности Сталина серьезных недостатках нашей научной литературы о Белинском. А ведь настоящая наука только там, где прямой, честный разговор. И самое главное здесь не моральная сторона. /Моральная проблема на бумаге решается просто. “Как же вы так могли, товарищи конъюнктурщики?” – “Будет сделано. Мы всегда все с полуслова понимаем, уже пере- ‘ строились”./. Главное в том, что с правдивости, т.е. с объек­тивности, начинается диалектическая, марксо-ленинская теория познания. В годы расцвета культа личности нередко борясь против объективизма выплескивали и объективность. А без нее   нет марксизма-ленинизма.

Однако, справедливо критикуя конъюнктурщину и юбилейно­-елейную идеализацию Белинского, Дьяков не обратил внимания на важность гносеологической стороны этих моральных пороков, на отражение их в методике научного исследования и изложения, прежде всего на аргументации. Аргументация составляет душу гуманитарных наук. Она, прежде всего, отличает науку от утопии, религии и всякой конъюнктурщины в широком смысле этого слова. /Религия тоже своего рода – конъюнктурщина, как конъ­юнктурщина – своего рода религия – с попами, богом, дьяволом, грешниками и блаженными праведниками/. Дьяков не обратил вни­мания на особую важность диалектичности в системе доказа­тельств в анализе такого сложного, тонкого, противоречивого и подвижного фактического материала, как идеи.

Несмотря на огрехи, связанные с культом личности, вопреки ему, наша наука достигла серьезных успехов в изучении Бе­линского» Опираясь на эти успехи, Дьяков не только поставил, но и решил ряд важных вопросов философии, социологии, полити­ческих взглядов, эстетики и этики Белинского. Б его работе много спорного, немало и ошибок. Но это, естественно, если учесть необычайную сложность, глубину и тонкость исследуемого материала.

Дьяков совершенно верно пишет о множестве удручающе одно­образных работ о Белинском. Прочтя такую, думаешь о ее ненуж­ности, и, нередко, приходишь к мысли, что тема исчерпана. В

некоторых книгах идеи Белинского выглядят до того арифметичес­ки просто, что создается впечатление о примитивности этих идей. Книга Дьякова тем хороша, что дает верное представление о замечательной смелости, глубине и силе мысли Белинского, драматической противоречивости его развития.

Всякое открытие истины в настоящей науке – начало новых поисков новых истин. Книга Дьякова  поставленными и решенными  вопросами будит мысль, стимулирует дальнейшее исследование важной темы и помогает ему. Поэтому даже в ее ошибках больше настоящей науки, чем в некоторых работах, где автор каждую работу опирает на аппробированную цитату. Монография Дьякова – свидетельство подъема нашей науки.

 

Доцент Донецкого филиала Харьковского университета – Донецкого пединститута

Мирошниченко П.Я.

13.01.1965

 

 

МОНОГРАФИЯ И.Я. ДЬЯКОВА ЗАСЛУЖИВАЕТ СЕРЬЁЗНОГО ОБСУЖДЕНИЯ.

Почти два года критики наших центральных изданий молчала о книге И.Я.Дьякова «Мировоззрение В.Г.Белинского», вышедшей в 1962 г., и только в самом конце 1964 г. В Кулешов и П. Николаев в таком авторитетном журнале как «Вопросы литературы» / №2/ «разнесли» автора как претенциозного дилетанта. Авторы рецензии подметили некоторые действительно значительные недостатки монографии – отсутствие при решении ряда вопросов серьезной научной аргументации, встречающиеся в работе громкие фразы и трафареты. Однако беда в том, что сами авторы свою общую оценку книги аргументировали очень неубедительно. А ведь рецензия на научную работу должна тоже опираться на научную аргументацию. Прежде всего авторы не сумели подойти к работе Дьякова исторически, оценить ее на фоне тех монографий о Белинском, которые предшествовали ей. Всякий знакомый с литературой недавних еще лет знает, как пагубно сказывалась атмосфера культа личности и на исследовании идейного наследия Белинского. В те же годы наша наука, вопреки чуждым ей влияниям  добилась и значительных успехов, но нельзя сейчас идти вперед, не дав точной оценки принципиальных ошибок обширной литературы тех лет. И большая заслуга Дьякова в том, что он сказал об этом прямо, как и должен говорить ученый. При чем, он принципиально показывает эти ошибки на примерах работ наиболее известных авторов. В то же время Дьяков сознательно опирается на достижения нашей науки в изучении Белинского. Поэтому упрек в неуважении к тому, что было написано до него – та самая защита по недоразумению появившихся в нашей литературе «сиятельств», о которой в другой связи так хорошо писал еще Белинский.

Но главное в том, что верно охарактеризовать монографию можно оценив правильность постановки вопросов, обоснованность их решений, поняв систему идей работы, либо показав ее  бессистемность. Авторы же рецензии не оценили даже правильности постановки ни одного из важнейших вопросов темы, не говоря уже об оценке их решения. Поэтому В.Кулешов и П.Николаев не поняли ни важных достоинств ни серьёзных недостатков решения наиболее значительных вопросов, поставленных в работе.

Ряд сложных проблем Дьяков решает по-моему и неаргументированно и неправильно. Но в отличие от многих своих предшественников он ведет разговор честно и прямо. И упускать это из виду, значит не понимать тех важнейших условий, без которых наша наука не может нормально развиваться. И пора нам это понять, особенно после стольких сочинений на заданную тему и с заданными выводами. А если учесть, что Дьяков оригинально поставил целый ряд важных вопросов очень большой и сложной темы, что многие его решения достаточно обоснованы и действительно интересны, что его книга богата своими мыслями и во многом написана талантливо, то нужно сказать, что его труд заслуживает не поругания, а серьёзного обсуждения.

Доцент Донецкого филиала Харьковского университета Донецкого пединститута

/П.Я. Мирошниченко/

27.06.1965г.

 

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *