Отношение русского общества к Балканским событиям 1875-78 гг. (I)

П. Мирошниченко

ОТНОШЕНИЕ РУССКОГО ОБЩЕСТВА К БАЛКАНСКИМ

СОБЫТИЯМ 1875-78 г.г.

Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук

Том 1.

г. Сталино-Донбасс

1946 г.

ОТНОШЕНИЕ РУССКОГО ОБЩЕСТВА К БАЛКАНСКИМ

СОБЫТИЯМ 1875-78 г.г.

Том 1.

Часть 1

 

ВВЕДЕНИЕ

Общественное мнение является отражением социально-экономических процессов страны в умах людей, которые пытаются осмыслить эти процессы. История общественного мнения является предметом очень важным, так лак общественное мнение является средой, из которой вырастают те или иные идеологические системы, которые о будучи порождением социально-экономических процессов, в свою очередь влияют на них.

В русской исторической литературе история русского общественного мнения представлена очень слабо и крупные работы по этому вопросу можно перечесть по пальцам одной руки. Это интересные работы СЕМЕВСКОГО по истории крестьянского вопроса в России; работы ПЫПИНА по истории общественного мнения первой половины XIX века; работы КОРНИЛОВА по истории русского общества второй половины XIX века. Эти работы либеральных историков при всех их достоинствах не могут нас удовлетворить из-за наличия очень крупных ошибок в постановке и научном разрешении кардинальных исторических вопросов. Интересна, в некоторых отношениях блестяща, но имеющая ряд крупных ошибок работа ПЛЕХАНОВА, не окончена в ее наиболее интересной части, в истории общества XIX века*. Из крупных работ по истории общественного мнения в советской литературе можно назвать пожалуй только работу НЕЧКИНСИ “Общество соединенных славян», работу ЧЕРМЕНСКОГО “Буржуазия и царизм в революции 1905 года», работу ДМИТРИЕВА о ранних славянофилах, и, пожалуй, еще очень крупную и очень интересную, но специальную работу Н. РУБИНШТЕИНА «Русская историография».

История второй половины XIX века в русской исторической литературе отражена очень слабо. Это полностью относится и к периоду рассматриваемому в диссертации. Крупнейшими работами, затрагивающими интересующие нас вопросы общественного мнения периода 1875-78 г.г. являются работы КОРНИЛОВА, ТАТИЩЕВА, ПОКРОВСКОГО, БОГУЧАРСКОГО и некоторых других.

Все эти работы никак не могут удовлетворять нас и по многим причинам.

Работа КОРНИЛОВА “Общественное движение ври Александре II», казалось бы, судя по названию, должна подробно рассматривать важнейший в общественном движении период 1875-78 г.г., однако на самом деле КОРНИЛОВ касается этого периода очень поверхностно. Либеральный историк и не пытается рассмотреть отношение к событиям различных общественных течений в русском обществе. Говоря об общественном подъеме русского общества, КОРНИЛОВ пишет, что все русское общество от читателей «Московских Ведомостей» до революционеров устремилась на помощь славянам. В другом месте КОРНИЛОВ отмечает, что разочаровавшись в народническом походе часть революционеров отправилась помогать славянам.

По настоящему осмыслить побудительные причины тех или иных действий различных общественных течений КОРНИЛОВ не умеет.

В объемистой работе «Император Александр II» официальный историограф ТАТИЩЕВ также и не пытается проанализировать отношения различных слоев общества к событиям. Он говорит о том же что и КОРНИЛОВ только соответственным своему положению языком – вся Россия от самых высших сфер до подножия престола слилась в едином великодушном порыве1, ТАТИЩЕВ только констатирует, что часть социалистов была оттянута в Сербию, а потом за Дунай2.

Работы М.Н. ПОКРОВСКОГО, посвященные периоду 1875-78 г. написаны с присущим ему блеском и талантом публициста, но как научные исследования они характерны бесцеремонностью в обращении с историческим материалом.

Канун и события русско-турецкой войны 1877-78 г.г. ПОКРОВСКИЙ рассматривал как «гнусную комедию подстроенную царизмом3, хотя его же изложение событий иногда противоречило этому. В работе «Восточный вопрос от Парижского мира до Берлинского конгресса» ПОКРОВСКИЙ писал, что Россия и после лондонской конвенции 1871 года не строила военных судов на Черном море, так как не думала воевать с Турцией4.

Критикуя «гнусную комедию, подстроенную царизмом», ПОКРОВСКИЙ критиковал «сентиментальную картину русского народа в единодушном порыве устремившегося на помощь вновь обретенным братьям против неверных»5.

ПОКРОВСКИЙ считал, что «возбуждение народа носило искусственный характер и захватало только поверхностно русский народ». Главную роль в этой возбуждении играли, по мнению ПОКРОВСКОГ, славянофилы.

Отрицая картину «единодушного порыва», ПОКРОВСКИЙ и не пытается конкретнее осветить события.

Мы покажем, что действительно, никакого единодушного порыва не было, но для историка-марксиста, каким себя считал ПОКРОВСКИЙ, отсутствие единодушия  в общественном движении вовсе не предполагает его и поверхностности, скорее как раз наоборот. Утверждение о том, что главную роль в возбуждении играли славянофилы, согласуется со всей концепцией ПОКРОВСКОГО, но не соответствует действительности, что мы и окажем в диссертации.

ПОКРОВСКИЙ иронически писал о славянофильской агитации по поводу «Сожигания девиц заживо», хотя эти «Сожигания» были жуткой действительностью и никак не могли служить предметом для иронии.

Так концепция ПОКРОВСКОГО о характере общественного возбуждения была в корне ошибочной и антиисторической.

Занимавшийся историей русского революционного движения В. БОГУЧАРСКИЙ останавливался на вопросе об отношениях русских революционеров к с событиям 1875-78 г.г. Он посвятил этой теме специальную статью: «Русское освободительное движение и война за освобождение Болгарии»1. Эта статья была позже соответственно изменена и вошла как часть в работу БОГУЧАРСКОГО «Активное народничество 70-х годов”.

Не имея под собой прочной идеологической базы, не обладая каким-либо цельным научным мировоззрением, БОГУЧАРСКИЙ интересен лишь постольку, постольку он сообщает какие-либо интересные факты. Но и в этом отношении его работы не составляют большой ценности.

Идеологическая беспомощность БОГУЧАРСКОГО проявляется уже с первых страниц его работы. Объявление войны Турции он объясняет такими тремя факторами, как освободительные стремления русского народа, интеллигенции и царя. По сути это та же мысль о едином порыве от престола до подножия трона, которую высказывал ТАТИШЕВ и поддерживал КОРНИЛОВ.

БОГУЧАРСКИЙ и не пытается проанализировать стремление различных слоев общества. Стремясь подогнать факты под «Единый порыв», БОГУЧАРСКИЙ пытается смазать позицию принципиального противника славянского движения этого периода П.Л. ЛАВРОВА.

В этом стремлении он допускает и грубые фактические ошибки, утверждая, что орган анархистов “Община” сочувствовал движению славян и народной помощи им1.

“Община” стала выходить только в январе 1878 года и к этому времени анархисты изменили позицию поддержки славянского движения.

Наша советская историография периоду русско-турецкой войны до самого последнего времени уделяла очень мало внимания.

Работа А.КОЛЕНКОВСКОГО и В.БЕЛОЛИПЕЦКОГО «Русско-турецкая война” 1877-78 г.г., конечно, не может претендовать на какую-либо научную ценность.

И только в последнее время в связи с повышением интереса в нашем народе к вопросам взаимоотношения России со славянами появляются работы об этом в периоде.

В 1945 году И. КОЗЬМЕНКО защитила кандидатскую диссертацию, которая непосредственно затрагивает нашу диссертационную тему – «Болгарский вопрос и русское общество в период восточного кризиса 70-х годов ХIX столетия”, (диссертация находится в научной библиотеке Московского Университета).

И. КОЗЬМЕНКО имеет несомненную заслугу первенства в этом важном вопросе, однако ее работа страдает рядом очень грузных ошибок. Крупнейшим недостатком работы И. КОЗЬМЕНКО является то, что они в сущности не ставит вопроса “почему”. В работе нет научного анализа факта. КОЗЬМЕНКО имела в виду цель показать отношения различных общественных течений к событиям, однако это ей совершенно не удалось. Если она подчас и сообщает интересные сведения о лагере консерваторов, то отношения либералов и революционеров освещены совершенно неудовлетворительно.

Отдельные фразы, бросаемые по поводу позиции либералов и революционеров, являются только свидетельством осознаваемого долга написать все же что-нибудь по их поводу1. Чтобы проанализировать позиции тех или иных общественных группировок, нужно показать как взгляды этих группировок на рассматриваемые события вытекают из основных принципиальных взглядов их. В распоряжении КОЗЬМЕНКО не было работ с принципиальной оценкой взглядов ни реакционеров 70-х годов, славянофильского и не славянофильского толка, ни либералов, ни революционеров.

Ценнейшие указания В.И. ЛЕНИНА, блестяще охарактеризовавшего либералов и революционеров 70-х годов КОЗЬМЕНКО не использовал. Отсюда полная беспомощность в анализе позиции общественных течений. Например, положение КОЗЬМЕНКО, что МЕЩЕРСКИЙ, выражавший настроение шовинистических кругов военной касты, видел з славянском вопросе средство возлечь Россию з воину, чтобы захватить Константинополь, – это  положение является следствием поверхностного анализа позиции кн. МЕЩЕРСКОГО2.  Дело заключалось в вопросах более глубоких чем захват Константинополя.

КОЗЬМЕНКО изображает общественное возбуждение в пользу славян и возникновение освободительной войны, как дело рук реакционных общественных группировок3, т.е. повторяет установившиеся, с легкой руки ПОКРОВОКОГО, в нашей литературе мнение4.

Это мнение не соответствует действительности.

В диссертации очень слабо освещена позиция либералов. КОЗЬМЕНКО например, пишет что либералы были против войны, так как боялись экономического и финансового разорения. ДРАГОМАНОВ писал, продолжает автор, что Россия сама должна сначала излечиться от  «турецких болезней». В этом вопросе либералы сходились с народниками, которые говорили: «Врачу исцелися сам»5.

В развиваемых здесь положениях мы видим нагромождение ошибок. Говорить, что вое либералы не хотели войны, так как боялись экономического разорения – это значит говорить неправду. Это объяснение не может быть удовлетворительным и для понимания позиции “Голоса» и “Биржевых ведомостей”, так как позиция либералов, чьи настроения отражали эти органы, не может быть объяснена только боязнью экономического разорения. Что же касается либералов типа А. ГРАДОВСКОГО, О. МИЛЛЕРА, типа  “Недели”, не говоря уже о либералах типа ДРАГОМАНОВА, или «Общего дела», то их взгляды никак не подходят под такое объяснение. Вопреки утверждению КОЗЬМЕНКО, ДРАГОВАНОВ был сторонником войны. В ноябре 1876 года он отрицал приписываемое ему мнение о необходимости мира1.

Достаточно ознакомиться с его брошюрами этого периода, чтобы исчезли всякие сомнения в этом отношении. Наконец утверждение о единодушном требований либералов и революционеров «Врачу исцелися сам» принципиально неверно, так как либералы и революционеры понимали это «исцеление» совершенно различно.

Еще более ошибочно изображение позиции революционеров 70-х годов.  КОЗЬМЕНКО пишет, что народнические круги, близкие ко «Вперед» считали, что Россия не может идти войной против Турции, так как она сама больна неизлечимой болезнью и славянам она ничего дать не может.

По мнению этих кругов народничества, южные славяне должны прежде всего впитать в себя западную цивилизацию и произвести у себя социальную революцию2.

Во-первых далеко не всех и далее не большинство революционеров можно характеризовать как «круги, близкие ко «Вперед» это выражение очень неопределенно и его лучше не употреблять.

Во-вторых позиция «Вперед»» вовсе не может быть определена приведенными положениями КОЗЬМЕНКО. Дело было не в этом.

Утверждение же, что круги революционеров, близких ко «Впереди», считали необходимым, чтобы югославяне предварительно впитали в себя западную цивилизацию – это мнение является клеветой, которую всячески распространяло реакционное славянофильство. Ни одна из группировок русских революционеров не отличалась преклонением перед западом и западной цивилизацией. И очень странно, что  КОЗЬМЕНКО судит о взглядах революционеров по высказываниям И. АКСАКОВА и кн. МЕЩЕРСКОГО.

Ошибки в основных принципиальных вопросах сопровождаются у КОЗЬМЕНКО немалым количеством ошибок второстепенных но все же важных.

Все это приводит нас к выводу, что попытку КОЗЬМЕНКО проанализировать один из вопросов, волновавших русское общество, нужно считать в основной неудачной.

Работа КОЗЬМЕНКО однако существенно отличается от работ ПОКРОВСКОГО и тех историков, которые в той или иной степени повторяли ошибки ПОКРОВСКОГО.  КОЗЬМЕНКО рассматривает русско–турецкую войну, как явление прогрессивное вцелом,

Такую оценку мы считаем правильной.

Русско-турецкая война 1877–78 г.г. была войной освободительной по своему характеру, она привела к национальному освобождению славянские народы Балканского полуострова от гнусного турецкого ига.

Царизм пытался использовать войну в реакционных целях, для своего усиления. Однако вышло как раз наоборот, – из войны он вышел еще более ослабленным, чем  прежде. Стремления царизма не должны историку помешать оценить объективное значение войны. Объективной оценке не должны помешать и захватнические стремления русской буржуазии, которые уживались наряду с историческо-прогрессивными стремлениями буржуазии обеспечить экономическое развитие юга-России путем контроля над проливами.

ЛЕНИН всегда требовал конкретно-исторического подхода к оценке социальных явлений.

«Надо разобраться из каких исторических условий данная война вытекла, акие классы ее ведут, во имя чего”,- писал В.И. ЛЕНИН1.

«При сохранении классового господства нельзя оценивать войны с одной только демократически–сентаментальной точки зрения; при войне между эксплуататорскими нациями необходимо различать роль прогрессивной и реакционной буржуазии той или другой нации»2.

«В истории неоднократно бывали войны, которые несмотря на все ужасы, зверства, бедствия и мучения, неизбежно связанные со всякой войной, были прогрессивны, т.е. приносили пользу развитие человечества, помогая разрушать особенно вредные и реакционные учреждения (например самодержавие или крепостничество), самые варварские в Европе диспотии (Турецкую и русскую)»1.

Наконец, ЛЕНИН высказывается непосредственно о русско-турецкой войне 1877-78 г.г.: “Основным объективным содержанием исторических явлений во время войн не только 1855,1859, 1864,1866,1870, но и 1877 (русско-турецкая) и 1896-97 г.г.

(Война Турции с Грецией и Армянские волнения)  были буржуазно-национальные движения или  “Судороги” освобождающегося от разных видов феодализма буржуазного общества…Общей чертой эпохи была именно прогрессивность буржуазии, т.е. нерешенность незаконченность ее борьбы с феодализмом.

Народное движение в главных, затрагиваемых войной странах, было тогда обще-демократическим, т.е. буржуазно–демократическим по своему экономическому и классовому содержаньям»2.

Такова Ленинская оценка событий периода русско-турецкой войны 1877-78 г.г.

Нашей целью является проследить и марксистски проанализировать отношения русского общества к балканским событиям 1875-78 годов.

Это значит, что мы хотим проследить отношенья к событиям различных общественных течений. Понять позиции различных общественных течений в различные периоды развития событий можно лишь учитывая основные идеологические концепции реакционеров, либералов, революционеров. Поэтому нашу работу мы начинаем с оценки идеологических концепций общественных течений.

При этом мы оговариваем, что не ставим свое целью всесторонней оценки их идеологических платформ. Эти платформы мы будем рассматривать лишь и постольку, поскольку это необходимо нам для выяснения взглядов различных социальных групп к   национальному и славянскому вопросу.

 

ОБЩЕСТВЕННЫЕ ТЕЧЕНИЯ КОНЦА 70-Х ГОДОВ

 

КОНСЕРВАТОРЫ

 

Гл.1

Классовой основой русской консервативной мысли было дворянство. Развитие капитализма выкуривало его из «дворянских гнезд», лишало экономической силы и тем уменьшало его руководящее значение в государстве. В гибели дворянства консерваторы видели гибель России и выступали под знаменем защиты общегосударственных, национальных интересов .

Консерваторы этого периода в определенную партию оформлены не были. Удельный вес их в общественном мнении был невелик, так как слои, интересы которых они  выражали, принимали очень незначительное участие в общественной жизни.

Кн. Мещерский горько сетовал, что дворянство спит, а то которое не спит, заражено либерализмом.

В период славянского возбуждения в России, когда славянофилы имели наибольший успех, вожди славянофильства были поддержаны той частью общества, которая составляла обыкновенно почву либерализма.

Этим и восторгались славянофилы, видя здесь начало слития интеллигенции с народом. Однако дело было в том, что общество поддерживало славянофилов постолько, посколько они играли на прогрессивных освободительных струнах русского общества. Вожди консерватизма настойчиво подчеркивали чисто освободительный характер славянских симпатий России. Всякие попытки примешать к этим славянским симпатиям шовинистические тенденции встречали энергичный отпор в печати.

Все, и либеральные и консервативные органы печати показывают наибольшую отзывчивость к славянскому вопросу «низов» общества и холодность высшего общества, т.е. истинной аудитории консерваторов .

Вот из-за всего этого ни в коем случае нельзя говорить о консервативном характере возбуждения русского общества.

Хотя консерваторы и принимали в этом возбуждении активное участие. Если это возбуждение и носило славянофильский характерно, то не в смысле славянофильства, как реакционного течения 70-х годов, содержание которого мы покажем ниже, а в буквальном смысле этого слова, т.е. симпатии к славянам. Симпатии же эти, повторяем, были далеко не “славянофильскими”.

Причины почему реакционеры могли сыграть отчасти прогрессивную роль и выдвинуть программу, встретившую некоторое сочувствие в обществе, мы и попытаемся о6ъяснить ниже.

–«»–

Теперь перейдем непосредственно к взглядам наиболее ярких представителей консервативной мысли.

 

Н.Я. ДАНИЛЕВСКИЙ

Н.Я. ДАНИЛЕВСКИЙ был, пожалуй, самым ярким и общепризнанным представителем позднего славянофильства. Его взгляды сказывали решительное влияние не только на других представителей позднего славянофильства, но и на всю реакционную идеологию 70-80-х годов.

Его крупнейший труд “Россия и Европа” заслужил саму благосклонную оценку Александра III  и был даже рекомендован для воспитания юношества в тяжелый период реакции 80-х годов.

Крупнейший представитель реакционной мысли России единодушно признавали книгу ДАНИЛЕВСКОГО выдающимся трудом, а не которые считали ее даже самым крупным в своем роде сочинением.

Чиновники департамента сельского хозяйства, член Совета Министра государственных имуществ, тайный советник Николай Яковлевич Данилевский был лично человек искренний. Он искренно верил в необходимость и незыблемость самодержавия в России, и искренне верил, что в конце концов все «в руце божией”.

Его книга «Россия и Европа» была написана в 1869 году отдельным изданием вышла в 1871 году, но широкое распространение она получила только в период русско-турецкой войны. Ее пропагандировали в газетах, о ней читали лекции крупнейшие ученые /Потебня в Харьковском Университете/.

Место и значение Н.Я. ДАНИЛЕВСКОГО как крупнейшего представителя реакционной идеологии не вызывает почти разногласий как у его сторонников, так и противников. Поэтому некоторым диссонансом звучит характеристика ДАНИЛЕВСКОГО  У ОВСЯНЕКО-КУЛИКОВСКОГО1: «ДАНИЛЕВСКИЙ не был оратором реформ и никого ни в чем не обвинял .Он был человек честный, искренний и убежденный. К тому же в довершение контраста, это был – не в пример КАТКОВУ и др. – типичный русский фантазер-утопист, идеи которого были безвредны уже в силу их фантастичности».

Вот с этой безвредностью никак согласиться нельзя. Все более или менее далеко идущие расчеты реакции являются фантастичными, но это вовсе не делает их безвредными.

По своему мировоззрению ДАНИЛЕВСКИЙ идеалист. Пытаясь создать для доказательств своих взглядов свою концепцию истории, он пишет: «В конце концов история развивается по плану миродержавного Промысла».2

По мысли ДАНИЛЕВСКОГО история человечества не может быть представлена как единая линия, она не является развитием одной и той же цивилизации.

На протяжении истории сменились уже несколько цивилизаций: Индийская, Китайская, Египетская, Ассиро-вавилонская, Иранская, Еврейская, Греческая, римская, аравийская и романо-германская или европейская.

Каждая цивилизация является отдельным культурно-историческим типом, которая является почти совершенно самостоятельным организмом. Всякому организму дается определенное количество жизненных сил, использовав которые, он должен умереть.

Всякая цивилизация, всякий культурно-исторический тип имеет свой период развитая /он довольно продолжителен/, период расцвета /он сравнительно короток/ и период увядания.

Культурно-исторический тип характерен: 1. Единством языка. 2.  Политической независимостью. 3.Особой цивилизацией и т.д.

Европейский культурно-исторический тип время цветения переживал в период ренессанса. Плоды этого цветения она собирает в XIX веке – следовательно Европа переживает теперь осень, она идет уже к гибели. Каждый культурный исторический тип существует чтобы выполнить определенную задачу. Так, греки создали искусство, римляне – государство, евреи – религию, европейцы – положительные науки. В этом основной смысл существования каждого культурно-исторического типа.

На смену европейскому культурно-историческому типу идет славянский, самый многогранный.

Славянские народы отличаются выдающимися качествами. Если ранние славянофилы считали славян самым негосударственным народом, то ДАНИЛЕВСКИЙ пишет, что понятия о государственной власти коренятся в духе славянских народов.1

Если европейские народы характерны склонностью к насилию, нетерпимостью, то славяне ненасильственны, терпимы. Им свойственна вера в царя самодержца, покорность властям, дух смирения, который и обусловливает то, что в России никогда не было и быть не может революции. *

Поэтому все крупные перевороты совершатся в России мягко, без потрясения (принятие христианства, реформы 60-х годов).

О реформах он, например, писал: “Едва ли несправедливо приписать те благодетельные внутренние реформы, которые последовали за Парижским миром, но военным неудачам, а единственно благому почину Императора Александра. **

Если на Западе происходит борьба различных слоев народа, борьба партий, то в России нет аристократии, нет и партий. Он пишет: “Так как интересно составляет настоящую основу того что мы называем партиями, то во всей исторической жизни России нет ничего, чтобы соответствовало этому, по преимуществу западно-европейскому или романо-германскому явлению. ***

Такие выдающиеся качества славянских народов обеспечивают им, по мнению ДАНИЛЕВСКОГО, блестящее будущее. Они создадут невиданную еще по своей значимости и многогранности цивилизацию. Если все предыдущие цивилизации были одноосновны (в основа их было развитие одной какой-либо идеи, например, у римлян – государство, у евреев “религия, у греков – искусство), то славяне должны создать по ДАНИЛЕВСКОГО четырёхосновную цивилизацию.

Еще МИХАЙЛОВСКИЙ писал по этому поводу:

“Славянин ДАНИЛЕВСКОГО заканчивает историю славянским культурно-историческим типом, как четырехосновным, а немец Гегель заканчивает ее германской цивилизацией, как последним словом саморазвивающегося духа. Поставьте только эти две идеи рядом, и всякий хотя бы смутно почувствует, что тут что-то не ладно». *

И. ДАНИЛЕВСКИЙ и его сторонники подчеркивали самобытность его исторической концепции. На самом деле ничем нового и оригинального в осмысливании исторического процесса ДАНИЛЕВСКИЙ не дал. МИХАЙЛОВСКИЙ в 1877 г. писал, что никто и не представлял себе в то время истории как единой линии развития цивилизации.

МИХАЙЛОВСКИЙ же совершенно справедливо писал, что еще Фихте и Гегель говорили, что каждый народ в своей истории осуществляет определенную заложенную в нем идею.

К этому можно только добавить, что если и есть в этом вопросе разница, то она не в пользу ДАНИЛЕВСКОГО. Так как ели у Гегеля народ осуществляет   одну из сторон  саморазвивающегося духа, то у ДАНИЛЕВСКОГО народ в конце концов выполняет предначертания Божественного Промысла.

В. СОЛОВЬЕВ («Национальный вопрос в России») указывает, что теория ДАНИЛЕВСКОГО была заимствована у посредственного немецкого ученого Рюккерта. **

Вполне возможно, что здесь не было прямого заимствования у Рюккерта, но об оригинальности ДАНИЛЕВСКОГО говорить не приходится.

Другой составной частью концепции ДАНИНЛЕВСКОГО, кроме идей, идущих из немецкой идеалистической философии, является биологизм.

Развитие естественных наук в второй половине XIX в привело к попыткам разрешить проблемы гуманитарных наук, пользуясь достижениями наук естественных наук ярко проявилось во взглядах ПИСАРЕВА, которые имели очень большое распространение.

Сам ДАНИЛЕВСКИЙ был естественник по образованию. Биологизация ДАНИЛЕВСКОГО ярко проявляется в основе его концепции, когда он каждый культурно-исторический тип употребляет живому организму, который возникает, развивается, достигает периода зрелости и затем увядает и погибает.

Биологизм проявляется и на протяжении всей книги, являясь важнейшей и, пожалуй, наиболее яркой и подкупающей частью аргументации.

Теория самобытности исторического пути Росси является так же не оригинальной. После Великой Французской буржуазной революции она заняла значительнейшее место во взглядах русских консерваторов. «Ужасы» революции, борьба классов заставляли искать для России иной судьбы. Впервые это ярко проявилось в записке Карамзнина «О древней и новой России», потом самобытность разрабатывается теоретиками официальной народности и старыми славянофилами. Т концепция ДАНИЛЕВСКОГО является еще одним вариантом на тему: «У него не может быть».

Милюков отмечал, что историческая концепция ДАНИЛЕВСКОГО не является основным в его взглядах, она играет вспомогательную роль для подкрепления его практических выводов. И первым долгом вывода о непримиримой враждебности Европы и России. *

Эта мысль Милюкова в основном верна. Хотя, почему различные культурно-исторические типы должны находиться в отношениях непримиримой ненависти понять трудно. Логически это из концепции вовсе не вытекает. Однако для ДАНИЛЕВСКОГО все ясно, так как «в конечном итоге история развивается по плану миродержавного Промылса».

Ненависть, инстинктивная и непримиримая, Европа и России является центральными и самым главным положением взглядов ДАНИЛЕВСКОГО Т.О., основную историческую задачу России он видел в борьбе с Европой. Все внимание ДАНИЛЕВСКОГО обращено на проблемы внешнеполитическое. По вопросам внутренней политики он высказывался очень мало, но по верному замечанию Милюкова «где он высказывался, его практические советы идут в направлении Леонтьева»*.

Прямо против освобождения крестьян ДАНИЛЕВСКИЙ не выступал, но он видел в этом освобождении проявление благодушия царя, как мы уже указывали. Да и это освобождение он считал безопасным, так как «доля свободы, которую может вынести славянин, больше чем у всякого другого народа, ибо он одарен в высшей степени консервативный инстинктами, благодаря обладанию землею и его собственное положение не находится в противоречии с его политической будущностью». **

Суд присяжных, который он сначала принял за проявление славянского начала, позже, при ближайшем ознакомлении, оказался «вздором, соответствующим первобытному эпическому строю».

Для его взглядов характерно, что лучшей газетой он считал катковские «Московские Ведомости». ***

Немногочисленные, но достаточно яркие высказывания его по вопросам внутренней политики характеризируют его как консерватора, боровшегося со всякими даже либеральными взглядами как с европейничаньем «скудоумной интеллигенции».

Интересно, что самой нравственно-зачумленной европейской страной он считал не Францию, а Германию, так как там была социал-демократическая партия, самая революционная партия того времени.*

И. ДАНИЛЕВСКИЙ очень серчал, когда полиция недостаточно ловко вылавливала «европейничающих» в среде русского общества. **

Однако, разрешение всех задач, стоящих перед Россией, он видит на путях внешнеполитической борьбы, именно в борьбе за разрешение восточного вопроса. «от европеизма Россию избавит Восточный вопрос». ***

«Восточный вопрос – это борьба рамно-германского и славянского типов». ****

Поэтому, «главнейшая цель русской государственной политики, от которой она не должна никогда отказываться, заключается в освобождении славян от турецкого ига, в разрушении оттоманского могущества и самого турецкого государства». *****

«Народы Балканского полуострова: Сербы, Болгары, Греки, Румыны, должны достигнуть полной народной и политической независимости и самостоятельности». ******

По отношению к освобождаемым народом нужно проводить национально-либеральную политику. Этот либерализм будет заключаться «в свободном развитии всех здоровых сторон народной жизни, между которыми национальные стремления занимают главное место».******

Здесь ДАНИЛЕВСКОГО выступает за свободное развитие «здоровых сторон народной жизни», так ка он убежден, что «славянский народ в высшей степени консервативными инстинктами».

Но вопрос освобождения славян составляет только одну часть, другую, не менее важную, составляет вопрос Константинополя и проливов «Один частный Константинопольский вопрос весит и крайней мере столько же на весах современности, как и весь остальной обширный восточный вопрос». *

«Одно Черное море в состоянии дать России силу и влияние на морях».**

Он рисует какое огромное экономическое и важное значение может иметь Черное море при господстве нашем в проливах. *** Он восторженно пишет о Константинополе: «Цель стремления русского народа с самой зари его государственности, идеал просвещения, славы, роста, и величия для наших предков, центр Православия, яблоко раздора между нами и Европой, – какой историческое значение имел бы для нас Константинополь, вырванный из рук турок вопреки всей Европе! Каким дух занимающим восторгом наполнило бы наше сердце сияние нами воздвигнутого креста на куполе Святой Софии! Прибавьте к этому…несравненные преимущества Константинополя, его мировое, торговое значение, восхитительное местоположения, все очарование Юга!» **** Но на Константинополь имеют право также и освобождаемые славяне.

Константинополь должен стать центром всеславянского союза.

Славяне должны составить федерацию, ввиду угроз Европы довольно тесную, под руководительством и гегемонией России, «итак, всеславянская федерация – вот единственно разумное, а потому и единственно возможное решение восточного вопроса». *

Во всеславянский союз должны входить: Русская Империя, королевство Чехо-Мораво-Словакское, королевство-Сербо-Ховато-Славенское, королевство Болгарское, королевство Румынское, королевство Эллинское, королевство Мадьярское и Цареградский округ.

Объединение славян нужно не только для борьбы с Европой.

ДАНИЛЕВСКИЙ пишет, что объединение, а не поглощение всех славянских народов идею Всеславянства нужно как в политическом, так и в культурном отношении» и в первом – главнейшее и преимущественно для возможности осуществления последнего».** Если бы ДАНИЛЕВСКОГО спросили, во имя чего нужно бороться с Европой, он бы ответил: – во имя славянства.

Если бы его спросили, как он понимает осуществление идеи славянства, он бы ответил: – как создание славянской федерации для борьбы с Европой и для создания новой цивилизации.

Если бы его спросили, как он мыслит себе создание новой цивилизации, то он бы мог ответить себе создание новой цивилизации, то он бы мог ответить только словами щедринского Бородавкина о развитии наук, искусств, торговли и мореплавания.

Таким  образом во взглядах ДАНИЛЕВСКОГО ясна только мысль о борьбе Европой и необходимости освободить и объединить славян для этой борьбы.

 

И.С. АКСАКОВ

 

Если ДАНИЛЕВСКИЙ был крупнейшим теоретиком позднего славянофильства, попытавшимся, как указывал еще  Милюков, подвести под него научный базис, то Иван Сергеевич Аксаков был признанным практическим главой позднего славянофильства. Значение его особенно выросло в период общественного подъема в пользу славян. В этот период Аксаков был самой видной и руководящей фигурой. Он стоял в центре событий.

Аксаков, так же как Данилевский и по тем же причинам, ненавидит Запад, Европу. В своей деятельности он выступает под лозунгом народности и православия. Ясно видя разложение дворянства, коррупцию и ненадежность бюрократии, Аксаков видел спасение и будущее России в народе.

В реформе, освободившей крестьян, народ, от крепостной зависимости, он видел шаг к укреплению самодержавия. Он пишет: «Великие преобразования нынешнего царствования призвали к жизни массы русского народа м связали их теснейшими узами с верховной властью». *

Этот мотив – надежда на «консервативные инстинкты народа», как говорил ДАНИЛЕВСКИЙ, и радужная мечта о единении этого народа с царем, происходит лейтмотивом через большинство консервативных построения вплоть до революции 1905-07 г.г., когда действительность жестоко разочаровала любителей народа с его консервативными инстинктами.

«Народ» в представлении Аксакова, принципиально не отличается от «народа» ДАНИЛЕВСКОГО. Но Аксаков по своему последовательнее в этом вопросе. Если ДАНИЛЕВСКИЙ объясняя симпатичные ему «консервативные инстинкты народа» тем, что мужик обладает землей, т.е. беря доводы из арсенала «презренного материализма», то Аксаков симпатичные стороны народа объясняет его православием.

«Вероисповедание, как бытовое начало, проникающее собою подобно воздуху, всю жизнь народа, дает, частью ведомо, частью неведомо,, для него самого характер и направление его историческим судьбам и всем отравлениям его жизни, как духовной, так отчасти, и материальной, как общественной так и государственной».*

«Измена православию ведет за собой и измену народности».* Таким образом народность не мыслится без православия с его смирением, покорностью властям и безграничной верой в батюшку царя.

Все несимпатичные ему явления в жизни общества Аксаков объяснял отрывом от народа, от народности. Сюда относится либерализм, которым по мнению Акскакова была заражена значительная часть даже высшего общества, сюда относилось и «крапивно-семя», давний враг дворянства, «служащего царю за совесть», бюрократия не понимавшая необходимости единения царя с народом. «Наши высшие классы, за исключением малого числа отдельных лиц, почти совершенно чужды своему народу не только мыслями и духом, но и языком и инстинктами».***

Вот эти высшие классы, не понимавшие необходимости «единения» с народом в интересах укрепления самодержавия, Аксаков нередко ругал и ругал даже с увеличением и жаром. Но эти изобличения и филипины против правящих классов нельзя переоценивать, так как в основе их было тоже побуждение, с которым Николай І заставлял своих чиновников ходить на «Ревизора».

В вопросах внутренней политики Аксаков был за развитие железных дорого, торговли и промышленности. Да и сам он был руководителем одного из Московских банков.

Он часто и с большой симпатией отзывается о русском купечестве, указывая на его деловые качества и тесную связь с народом. *

В этих своих взглядах Аксаков несомненно выражает интересы капитализирующегося дворянства.

Однако Аксаков, как и Данилевский, основным для России считал не внутриполитические проблемы, а восточный, славянский, вопрос. Он тоже говорит об инстинктивной антагонистической и непримиримой ненависти Запада к славянскому миру.

Только если Данилевский видит причину этой ненависти в различии культурно-исторических типов, то Аксаков, привлекая аргументацию старых славянофилов, объясняет эту ненависть различием вероисповеданий. Ненавистью католицизма к православию.

«Пора понять, что ненависть нередко инстинктивная, Запада к славянскому Православному миру происходит от … глубоко скрытых причин; эти причины – антагонизм двух противоположных духовных просветительских начал, и зависть дряхлого мира к новому, которому принадлежит будущность»*.

«Наша сила в Европе – сочувствующий и связанный с нами родством крови и духа, мир Славянский вообще, и мир Православный в особенности».***

«Вся сила Славян в России, вся сила России – в ее славянстве».****

Поэтому «освободить из-под материального и духовного гнета народы Славянские и даровать им дар самостоятельности духовности, и, пожалуй, политического бытия, под сенью могущественных крыл Русского Олра – вот историческое призвание, нравственное право и обязанность России». *****

Однако объединение славянства возможно только на почве православия.

«Нет ничего пагубнее, для истинного возрождения славянской народности, той ложной мысли, что народность стоит выше веры, что вероисповедание дело только совести личной».

«Без объединения духовного не совершится объединение Славянского мира». **

Он подчеркивает, что объединение возможно только на почве православия. Он советует славянам: «Пусть не заботятся ни о конституциях, ни об европеизме вообще. Пусть не забывает, что безнравенстенного союза с Россией, без общего с нею духовности идеала, другими словами, вне православной религии, как внутренней основы общественного бытия, как просветительного и руководящего начала, невозможна и немыслима для славянских племен никакая истинно-самостоятельная будущность.»***

Поэтому он строго выговаривал чехам в письме к Ригеру за их католицизм, указывая, что «костер Гуса не угас, он продолжает пылать… в самой Праге».

Есть только два решения восточного вопроса, говорил Аксаков, одно католическое, другое православное. ****

 

Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ

 

Крупнейшим и влиятельнейшим представителем позднего славянофильства был гениальный русский писатель Федор Михайлович Достоевский.

Анализ его взглядов, рассматриваемого периода, не оставляет в этом никаких сомнений. О своей принадлежности к славянофильству говорил и сам Достоевский. * Влияние Достоевского быдл огромно, оно распространялось даже на круги радикально настроенной молодежи, хотя реакционность его взглядов несомненна. Как раз в период рассматриваемых событий Достоевский выпускал свой знаменитый «Дневник писателя», который своей основной целью ставил «разъяснить идею о нашей национальной духовной самостоятельности и указывать ее по возможности, в текущих, представляющихся фактах. **

В обществе «Дневник писателя» пользовался большим успехом. Для учения славянофилов характерно доминирующее значение в нем этических элементов. Разрешение проблем, волновавших их, они видели в нравственной самосовершенствовании. Эта черта особенно ярко проявляется во взглядах Достоевского.

Он исходил в своём анализе действительности из стремления к счастью человечества. Исходя из этого, пытался осмыслить опыт исторической жизни человечества. С напряженным вниманием он всматривался в Европу … и видел там то, что еще ранние славянофилы называли ложью европейской цивилизации: ожесточенную и кровавую борьбу классов.

Понять причину этого он пытался через уяснение себе нравственных побуждений, которые движут европейцев.

И здесь он везде видел на первом плане стремление к наживе, стремление добиться личного благополучия за счет других, «войну всех против всех» – эгоизм или то, что славянофилы и многие «просвещенные европейцы» до сих пор называют «материализмом».

«Став на место своих прежних господ и завладев собственностью, буржуазия совершенно обошла народ, пролетария, и, не признав его за брара, обратила его в рабочую силу для своего благосостояния, из-за куска хлеба… Буржуа…стал на место рыцаря потому, что победил рыцаря силой, и он отлично хорошо понимает, что пролетарий, бывший во время борьбы его с рыцарем еще ничтожным и слабым очень может усилиться и даже усиливается с каждым днем. Он отлично предчувствует, что когда совсем усилится, то сковырнет его с места, как он когда-то рыцаря, и точь-в-точь так же скажет ему: «Убирайся, а я на твое место».*»

«Пролетарий готовится к битве, так как прельщен грабежом и взволнован перспективой разрушения и битвы. А стало-быть, в конце концов, нравственную сторону вопроса надобно совсем устранить потому, что она не выдерживает ни малейшей критики, и надо готовиться к бою.»

Он допрашивает западников, преклоняющихся перед Европой… «Ну, а почему же во Франции, да и повсеместно в Европе, всякого пролетария, всякого ничего неимеющего работника, до сих пор считают за собаку и каналью, – и уж в этом вы, конечно, не заспорите. Прямо по закону ему, конечно, нельзя сказать, что он собака и каналья; но зато сделать все можно с ним именно как с собакой и канальей…» учтив буду, а хлеба не дам – хоть умри сейчас с господу, как собака», вот как теперь в Европе».*** (Достоевский выпускает из виду, что в России такое же отношение ко «всякому ничего не имеющему работнику». Только без европейской учтивости).

Обо всем этом говорил еще первые славянофилы (да и западники – Герцен).

Причину этих явлений, этого эгоизма, и вытекающий из него непримиримой кровавой борьбы классов, Достоевский видел там, где ее видели и первые славянофилы – в католицизме.

Ведь Европа прошла долгую школу католицизма, и он определили характер Европейской цивилизации.

По мнению всех славянофилов католицизм, в противоположность православию, объединял людей не на основе их духовного единения, любви к ближнему, чувства братства, а на основе их материальных интересов. Это было объединение не внутреннее, в внешнее, не потому, что люди возлюбили друг друга, а потому, что им так выгодно, потому что этого требуют их материальные интересы, эгоизм, а отсюда и борьба всех против всех, которая проникает всю историю Запада.

Духовным детищем католицизма является социализм, который хочет построить царство божие на земле не на любви к ближнему, и чувстве братства между людьми, а не основе эгоистических, материалистических интересов, путем кровавой борьбы.

«Римское католичество, продавшее давно уже Христа за земное владение, заставившее отвернуться от себя человечество и бывшее таким образом главнейшей причиной материализма и атеизма Европы, это католичество естественно породило в Европе и социализм. Ибо социализм имеет задачей разрешение судеб человечества уже не по Христу, а вне Бога и вне Христа, и должен был зародиться в Европе естественно, взамен упадшего в ней христианского начала, по мере извращения и утраты его в самой церкви католической. *

Погрязшее в эгоизме и всякой материализме Европа идет к гибели. Ее может спасти только Россия, жизнь которая построена на совершенно иных началах любви и братства человечества.

Этими началами являются начала православия. «Утраченный образ Христа сохранился во всем свете чистоты своей в православии. С востока и пронесется новое слово миру навстречу грядущему социализму, которое, может, вновь спасет европейское человечество».*

Давая самую высокую оценку Жорж Зонд, Достоевский писал: «Жорж Зонд была может одною из самых полных исповедниц Христовых, сама не зная о том. Она основывала свой социализм, свои убеждения, надежды и идеалы на нравственном чувстве человека, на духовной жажде человечества, на стремлении его к совершенству и чистоте, а не на муравьиной необходимости».**

Это «стремление к совершенству и чистоте», начало истинного христианства, одним словом – православие, является основой всего бытия России.

Он говорил, что западники уравнивают нечто несоизмеримое – Европу и Россию, а ведь «все что они желают Европе», – все это давно уже есть в России, по крайней мере в зародыше и в возможности, и даже составляет сущность ее, только не в революционном виде, а в том, в каком и должны эти идеи всемирного человеческого обновления является: в виде Божеской правды, в виде Христовой истины, которая когда-нибудь осуществиться же на земле, и которая всецело сохраняется в православии. *** Начала православия наложили отпечаток на всю нашу историю, и ярчайшим примером этого является освобождение крестьян, когда, после двухсотлетнего европейничания в результате петровских реформ, высшие классы возвратились к началам православия и совершили освобождение крепостных добровольно, из-за братской любви к меньшому брату.

Православие обеспечивает России, по мнению Достоевского, блестящее будущее. «Веру…, что царство мысли и света способно водвориться у нас, в нашей России, еще скорее, может быть, чем где бы то ни было, ибо у нас и теперь никто не захочет стать за идею о необходимости озверения одной части людей для благосостояния другой части, изображающей собою цивилизацию, как это везде во всей Европе. У нас же добровольно, самим верхним сословием, с царскою волею во главе, разрушено крепостное право». *

«Почти с уверенностью можно сказать, что даже скоро, может быть в ближайшем будущем, Россия окажется сильнее всех в Европе. Произойдет это от того, что в Европе уничтожался все великие державы и по весьма простой причине: они все будут обессилены и подточены неудовлетворительными демократическими стремлениями огромной части своих низших подданных, своих пролетариев и нищих. В России же этого не может случиться совсем: наш демос доволен, и чем далее, тем больше будет удовлетворен, ибо все к этому идет общим настроением, или лучше согласием. А потому и останется один только колосс на континенте Европы-Россия. Это случиться, может быть даже гораздо ближе, чем думают. Будущность Европы принадлежит России».**

Когда Европа будет гибнуть, раздираемая разрушительной борьбой пролетариата против буржуазии, тогда Россия произнесет свое слово истины, Христовой правды, чем и спасет человечество от гибели.

«Россия заключает в себе начало разрешить в себе все европейский роковой вопрос низшей братии, без боя и без крови, без ненависти и зла,» но скажет она свое слово «когда уже Европа будет залита своею кровью, так как раньше никто не услышал бы Европе наше слово». *

Эта мысль о всечеловеческой миссии России является не случайной у Достоевского, она повторяется у него в нескольких местах. «Величайшие из величайших назначение, уже сознанных русскими в своем будущем, есть назначение общечеловеческое, есть общеслужение человеческое, – не России только, ни общеславянскому только, но все человечеству». **

Эта идея всечеловеческой миссии России отличает Достоевского от Данилевского и Аксакова. Но она не выходит за пределы взглядов славянофильства, она встречается у ранних славянофилов.

Вот эти начала православия, которые обеспечивают России счастливое будущее, заключены по мнению Достоевского, как и всех славянофилов, в русском народе. Эти начала и придают нашему народу своеобразие, этим он отличается от западных народов. «В сущности все народные начала вышли у нас из православия,» – говорил Достоевский. ***    Поэтому все русские должны слиться с народом.

На указания отсталости народа отвечал: «судите народ не потому, что он есть, а потому, чем желал бы стать, а идеалы его сильны и святы». Он перечисляет качества русского народа: простодушие и честность, искренность и широкий всеотркытый ум» и все это в самом привлекательном, гармонической соединении». ****

Дело не в том, что наш народ отстал в науках, для этого есть очень веские и совершенно ясные, географические, этнографические, политические и другие причины. Но зато, в то время, как в Европе создавали науку, русский народ создал единое и мощное царство и века охраняет Европу от азиатов. Науку то мы усвоим и создадим свою, залогом в этом является хотя бы невиданно быстрый расцвет русской литературы и хотя бы та же самая «Анна Каренина», а вот сохранить ли Запад свое политическое единство – это большой вопрос. *

Поэтому интеллигенция должна преклониться перед народом и ждать от него всего и мысли и образа. Интеллигенция должна возвратиться к народу после своего двухсотлетнего бродяжничества по Европе.

Возвратиться  к народу это значит возвратиться к народным началам православия: смирению, кроткости, братству, любви к ближнему, к начальству и к батюшке царю. Этот вопрос отрыва интеллигенции от народа и необходимость возвращения ее в лоно народа, т.е. в лоно православия, вопрос общий для всего славянофильства, Достоевский считал основным вопросом внутренней жизни России.

В нем он видел излечение ее от всех болезней и недугов, в нем видел и блестящее будущее России.

В это время в России быстро развивался капитализм, он проникал во все поры народной жизни. Идеи наживы и спекуляции носились в воздухе. Шел чумазый и на вопрос, что есть истина твердо и неукоснительно отвечал: «Распивочно и на вынос!».

Ненавистные Достоевскому европейские «материалистические» идеи выходили на первый план не только общественной, но и народной жизни России. Пришествие капитализма, как и всякая переходная эпоха, сопровождалось ломкой старых нравственных норм и болезнью в правильности его этического диагноза болезни.

Эти «европейские» идеи «материализма» Достоевский и считал самой опасной болезнью России.

«В народе началось какое-то неслыханное извращение идеи с повсеместным наклонением к материализму. Материализмом я называю в данном случае, преклонение народа перед деньгами, перед властью золотого мешка… что-то носится в воздухе полные материализма и скептицизма; началось обожание даровой наживы; наслаждение без труда». *

Излечиться Россия от всех болезней при всеединении русских в народе, на почве православия.

Жизнь как раз и выдвигала такой вопрос, который по мнению Достоевского способствовал этом всеединению Это и был восточный вопрос.

Восточный вопрос – это народный вопрос, заключается он всецело «в судьбах восточного христианства, т.е. Православия. Народ наш не знает ни сербов ни болгар; он помогает и грошами своими и добровольцами, не славянам и не для славизма, а прослышав лишь о том, что страдают православные христиане, братья наши за веру Христову от турок».**

«В народе бесспорно сложилось и укрепилось даже такое понятие, что вся Россия для того только и живет, чтобы служить Христу и оберегать от неверных все вселенское Православие…».

Итак, в этом лишь едином смысле восточный вопрос и доступен народу русскому. Вот главный факт».*

«Но если народ понимает славянский и вообще восточный вопрос лишь в значении судеб православия, то отсюда ясно, что дело это не случайное, не временной и не внешнее лишь политическое, а касается самой сущности русского народа стало быть вечное и всегдашнее до самого конечного своего разрешения. Россия уже не может отказаться от движения своего на Восток. В этом смысле и не может изменить его цели, ибо она отказалась бы тогда от самой себя». **

В другом месте он пишет: «оставить славянскую идею и отбросить без разрешения задачу о судьбах восточного христианства (В. Сущность восточного вопроса) – значит все равно что вдребезги сломать и разбить всю Россию, а на место ее выдумать что-нибудь новое, но только уже совсем не Россию».***

«Россия должна освободить славян и объединить их вокруг себя не для захвата и не для своего усиления, а для того, чтобы их воссоздать поставить в надлежащие отношения к Европе и человечеству, дать им, наконец, возможность успокоиться и отдохнуть после их бесчисленных вековых страданий», для полной свободы их личности и воскресения их духа. ****

Россия покровительница православных народностей «и даже может быть предводительница, но не владычица; мать их, а не госпожа. Если даже и государыня их, когда-нибудь, то лишь по собственному их провозглашению, с сохранением всего того, чем сами они определили независимость и личность свою… это будет настоящее воздвижение Христовой истины, сохраняющееся на Востоке, настоящее новое воздвижение Креста Христова и окончательное слово Православия, во главе которого давно уже стоит Россия».5*

Но освобождением славян не кончается восточный вопрос, второй неотъемлемой частью вопроса является овладение Константинополем. «Константинополь должен быть наш», – не раз, настойчиво и с жаром повторяет Достоевский. Не для захвата и не для насилия, пишет он в июне 1876 года*, а потому, что там только может произойти окончательное решение восточного вопроса. Россия должна овладеть Константинополем, как представительница Православия. Он не согласен с Данилевским, что Константинополь должен стать центром Всеславянства. Ни о каких равных правах на него говорить нечего, так как Россия не равна остальным славянам.

В марте 1877 года Достоевский еще повторяет, что Константинополь рано ли, поздно ли должен быть наш. «Никакой Европе не должный мы уступать ничего в этом деле ни для каких соображений потому, что дело это наша жизнь и смерть».**

«Не один только великолепный порт, не одна только дорога в моря и океаны связывают Россию столь тесно с решением судеб рокового вопроса, и даже не объединение и возрождение славян…». Задача наша глубже, безмерно глубже. Мы, Россия, действительно необходимы и неминуемы и для всего восточного христианства, и для всей судьбы будущего православия не земле, для единения его… одним словом, этот страшный восточный вопрос – это чуть не вся судьба наша в будущем. В нем заключаются как бы все наши задачи и, главное, единственный выход наш в полноту истории. В нем и окончательное столкновение наше с Европой, и окончательное единение с нею, но уже на новых могучих, плодотворных началах».*** Такова концепция Достоевского и отношение его к восточному вопросу.

––«»––

 

Ознакомление со взглядами крупнейших представителей позднего солавянофильства дает возможность прийти к выводу, что все они придерживались единой доктрины, отличаясь друг от другого в вопросах не принципиального характера.

Никто из них не понимал законов развития истории. Все они были идеалистами. Все они исходили из того, что миром правит воля Всевышнего.

Данилевский был убежден, что история составляет собой смену культурно-исторических типов, каждый из которых призван осуществить скрытое в нем волею Миродержавного Промысла начала. Достоевский и Аксаков видели в истории осуществление начал католицизма или православия.

Все они говорили о враждебности Европы и России. Данилевский видел причину этой враждебности в различии культурно-исторических типов. Достоевский и Аксаков видели в истории осуществление начал католицизма или православия.

Мы уже видели как мало в этом отношении Достоевский и Аксаков отличались от Данилевского. При ближайшем рассмотрении начала православия и начало заложения в славянском культурно-историческом типе, в основном сходны.

Достоевский отличался в этом вопросе только в отношении будущих судеб православия, он верил в его всечеловеческую миссию, но на практических выводах из доктрины это отличие не отражалось. В этом вопросе Достоевский был ближе других к ранним славянофилам.

Все они видели в русском народе носителя и хранителя начал славянского культурно-исторического типа: кроткости, смирения, покорности властям и любви к царю.

Все они видели внутренние беды России в отрыве «европействующей» интеллигенции, просвещенного или даже высшего слоя общества, от народа и спасение видели в единении с народом, т.е. в нравственном изменении «просвещенных слоев», в принятии ими начал православия.

Крупнейшим отличием поздних славянофилов от ранних было, пожалуй, признание поздними славянофилами единства народа и государства.

Данилевский видит отличие русского народа в его государственности, Достоевкий гордится, что русский народ создал такое прочное государство.

Славянофилы не понимали развития капитализма в России и буржуазные реформы 60-х годов оценивали как шаг на пути к единению России, к возвращению ее к свойственным ей искони единству братству. Это особенно ярко проявляется во взглядах Достоевского, который вообще ближе к первым славянофилам в оценке реформы. Для него время реформ – это вступление а истинный путь, с которого Россия уже больше никогда не сойдет. Все они видят в реформе благодеяние царя и великодушие высших слоев, которые вернулись к своему народу. Впрочем Данилевский прибавляет, что некоторое количество свобод не опасно русскому народу, благодаря свойственному ему консерватизму. Такие же нотки можно встретить и у Достоевского, когда он говорит, что верит в безопасность для русского народа просвещения.

Если в 1869 году Данилевский одобрительно отзывался о реформах, то позже он видел в них уже, изъяны, в частности, в судебной реформе.

Ругая Запад в основном за его буржуазность, капитализм, И.С. Аксаков отражал взгляды крупной русской буржуазии, когда горячо пропагандировал развитие в России железных дорог, торговли, промышленности.

Как личность наиболее симпатичным из них был Достоевский. Целью его стремлений было счастье людей. Эта черта отличает его от остальных представителей консервативной мысли того времени.

Все представители позднего славянофильства считали восточный вопрос основным жизненным вопросом России, который излечит ее от всех – внутренних болезней.

Никто из них и близко не подходил к пониманию сути буржуазно-национальных стремлений, славянства. Данилевский видел в славянах опору в борьбе против Европы и этнографический материал для славянского культурно-исторического типа.

Аксаков томе видел в славянах единственную опору России, и в России единственную опору славян против враждебного католицизма. Духовное объединение со славянами он считал возможным только на почве, православия.

Достоевский был за освобождение православных и объединение их вокруг России, чтобы добившись таким образом объединения православия понести свет христовой истины всему миру.

Все они громко прокламировали свою любовь к славянам, почти также громко, как свою любовь к народу. Однако и народ и славяне они любили не такими, какими они были в действительности, а такими какими создало им их воображение, черпавшее свои образы в реакционных идеалах.

 

 

КНЯЗЬ В.П. МЕЩЕРСКИЙ

 

 

Князь В.П. Мещерский был крупнейшей фигурой среди вождей реакционной мысли 70-х годов. Он был руководителем и вдохновителем журнала «Гражданин», органа самых правых стремлений правого фланга русской реакции.

В событиях 1875-789 г.г. Мещерский принимал самое активное участие и после славянофилов был, пожалуй, самой видной, а может быть, точнее, крикливой фигурой среди активистов славянских симпатий консервативного толка.

Мещерский был реакционер-практик.

Он был глубоко разочарован действительностью. Под напором развивавшегося капитализма рушились старинные устои дворянского благополучия. Благородное дворянство разлагалось и падало в своем значении. В этом падении Мещерский видел падение всего, что дорого было его сердцу.

Это и было почвой его разочарования в действительности. «Реальный… мир ни умеренности, ни… благоразумия дать не может, ибо он не признает пределов для своих требований материального благосостояния. Следовательно выхода нет: или Вы должны признать религию и нравственный мир господствующими основами школы и жизни…» или допустить требования крайнего процесса. *

Этот взгляд является определяющим, основным для понимания всех высказываний Мещерского.

Он, конечно, признает «религию и нравственный мир» господствующими основами жизни. Как видим, в этом основном положении он не отличался от славянофилов, хотя приходил к нему с несколько иной позиции.

Носителем этих господствующих основ, «религии и нравственного мира», Мещерский объявлял народ, русский народ. В этом, как видим, он тоже не отличался от славянофилов. Под народом он понимал в сущности тоже, что и славянофилы, только говорил он об этом яснее.

Духовной, т.е. определяющей сущностью народа является «православная русская церковь, составляющая одно с государством, с ее монархическими вековыми преданиями». *

«Русский народ, здоровый, умный, со своею православною и политическою верою, воспринятыми духовными инстинктами в душе твердо и неколебимо».**

Это постоянное обращение в аргументации консерваторов в душе и духовным инстинктами очень характерно для людей, который враждебна действительность и которые должны поэтому строить «на песце», на почве иррациональной.

При вопросе, где есть истина, пишет Мещерский, мысль переносится «в тихий, спокойный, покорный и мудрый русский народ, который не входит из себя и не сходит с ума от мысли о происхождении человека от обезьяны, который не противится своею исполинксою силою какому-нибудь становому Держиморде…».***

Он даже договаривается до того, что народ не хочет передела земли, которого якобы требуют нигилисты.****

В статье «Что такое народ» («Гражданин», V, 1878 г.) Мещерский пишет, что мясники и извозчики, избивающие нигилистов –это народ. *****

«Десять заповедей, святцы и наследственная, из века в век воспринятая привязанность к царю, – вот это идеалы русского народы, которые составляют громадную силу русского государства». *

Все было бы хорошо, с таким народом жить можно, да вот завелись либералы европействующие, которые оторвались от основ народной жизни и являются причиной всех тягчайших недугов России. Т.о. причину всех зол Мещерский видел как и славянофилы в отрыв либералов, а иногда, как он говорил и высших слоев, от простейших основ народной жизни. Только Мещерский шел дальше славянофилов, он шире и яснее понимал европеизм. Если славянофилы не высказывались открыто против реформ 60-х г.г. и даже одобряли, то Мещерский энергично выступает против них (насколько это можно было при царствующем государе императоре, чья высочайшая подпись стояла под манифестом о реформах).

Реформы он считал местью либерализма «за 30 лет строго порядка».*** Это 30 лет царствования Николая Палкина, 1825-1855, периода, начавшегося казнью декабристов и окончившегося позором Крымской войны.

В 1879 году он с омерзением говорит о «24-х летней школе без идеального, беспочвенного, беспричинного, беспардонного и безумного либерализма»,**** о времени, когда «рабы, холопы, мы почувствовали снятую над нами палку и давай вольно-думствовать»***** – договорились до происхождения человека от обезьяны. Эта мысль приводила его светлость в бешенство.

«Лет двадцать тому назад… мы вступили из периода тихого подпольного растлевания нашего общества в период острого его раздражения путем прокламаций и брошюр… поджогов и беспорядков».*

В этом виноват беспочвенный Петербург (он заимствовал даже терминологию у первых славянофилов). Петербург он считал олицетворением либерализма. «Петербург – это Вы, господа либералы,» – писал он. Петербург виноват во всем, страшным нигилизм является тоже порождением Петербурга от незаконного и развратного брака его с какою-то фиктивной цивилизацией Европы, после развода с Россией…».**

Впрочем, учитывая увлечение молодежи материализм, для вящей убедительности своих мыслей князь дает и материалистическое объяснение возникновения нигилизма, страшно-материалистическое: «Одна из главнейших причин нигилизма в России – есть недостаток железа в крови молодежи, то есть малокровие (умудрил бог знаниями его светлость), влекущее за собою раздражение нервов, катарры слизистых оболочек, и специально желудочных (ужасный специалист!),  и имеющее прямым последствием раздражительность малокровного мозга и неправильное отправление желчи.***

«Всему этому гибельному разложению способствовала и русская печать, которая виновата в том, что слишком много говорила о духовном, о нравственно-политическом мире».**** Выход из этого гибельного для России положения Мещерский видит в нравственности, – нужно стать русским, т.е. возлюбить русский народ.

«Надо вернуться к тому, что мы отбросили от себя, к тому, с чем мы разъединились в нашей сумасшедшей скачке за либерализмом. Надо полюбить то, что мы разлюбили. Я разумею – русский народ. К нему надо вернуться… А в сущности ведь это не так трудно… полюбить все консервативные начала и стихии… во имя сближения с народом… Что может остановить нас в этой глубокой патриотической решимости».*

«Неужели так трудно, – еще глубже пояснить он свою мысль, – так ужасно признать русскую церковь хранилищем свободны, просвещения и силы – более надежным, чем петербургская интеллигенция».**

Впрочем, Мещерский хорошо понимал, что едва ли эта проповедь подействует в нужном направлении на кого-либо, в этом он мог убедиться на примере более талантливой, искренней и убедительной проповеди славянофилов.

«Может быть на одно или два лица среди 80-ти миллионов эти искренние слова подействуют», – писал он.

Обращался он и к дворянству, «т.е. к сословию людей с благородными и патриотическими преданиями, обязанному душу свою полагать за народ»,*** с призывом объединиться и воскресить «славные предания старины».****

Но и в эти призывы он не верил, так как «только та часть дворянства не спит, которая предалась либеральничаю и самообольщению».

Обращается он и к другим мерам спасения, указывая на казаков и полицию.**

Но опыт показывал, что в этом нет спасения.

Когда на первый план общественной жизни выступил восточный вопрос, когда везде заговорили о всеобщем воодушевлении народа, тогда первого августа 18876 года Мещерский выступил в «Гражданине» со своей статьей «Славянская летопись»,*** в которой заявлял, что восточный вопрос – это вопрос жизни или смерти России. К этому он приводил обычную славянофильскую аргументацию о непримиримой вражде Европы и России, о том, что славянский вопрос – это народный вопрос, о том, что в этом вопросе стремление всех русских объединились. Поэтому он требовал самой энергичной политики.

Интересно здесь не эта славянофильская постановка вопроса, а мотивировка необходимости активной политики России. Обычно объясняют такую активную позицию Мещерского, да и других реакционеров, тем, что они наделялись отвлечь общество от внутренних вопросов. Это верно и в отношении мещерского и в отношении других реакционеров. Но это далеко не все.

Еще примитивнее объяснение такой позиции Мещерского тем, что он шовинист хотел захвата Константинополя. Такое объяснение дает своей диссертации и Козьменко.*** Это объяснение не совсем безосновательно, но дело гораздо глубже.

Основной своей задачей Мещерский считал укрепление самодержавия. Когда он увидел, что Россия очень живо и не посредственно высказывает самые горячие симпатии к борьбе славян, то он решил, что правительство должно возглавить это популярное дело, что так тщетно до сих пор он проповедовал – единство России во главе с правительством. Это был основной мотив Мещерского. Кроме этого, возможно, он видел и выгоду в столкновении с распадающейся Турцией и прочие выгоды, которые указывались тогда в печати.

Но о том, что основный мотивом Мещерского было возглавление царизмом популярного дела свидетельствует анализ всех его статей, посвященных этому вопросу. И уже в этой статье – «Славянская летопись» – он писал, что, выступая активно, Россия выступает представительницей своей народности. Все слои России требуют прямого вмешательства в дела славян. Нейтралитет правительства – отрыв от народа.*

И когда полиция запретила торжественный народный молебен у Иверской для отъезжающих в Сербию сестер милосердия и добровольцев, то Мещерский был искренне возмущен этим. Он писал, что никакой Нечаев не мог бы придумать более противоправительственного дела.**

Он неоднократно втолковывал это тем правительственным лицам, которые не понимали этого. В «Правде о Сербии»*** он описывает свой разговор с одним высокопоставленным чиновников Василием Онуфриевичом как раз по поводу запрещения палицей торжественного молебна при отправке добровольцев в Сербию.

Василий Онуфриевич оправдывает это действие полиции тем, что «эту самую толпу, которая теперь поет «Спаси Господи», могут негодяи заставить петь «Марсельезу».

В ответ на это Мещерский предлагает Василию Онуфриевичу самому возглавить движение и тогда никаких беспорядков не будут. Самое лучшее, чтобы полиция сама стала «во главе народного восторга».*

Когда 15-ти тысячная толпа провожает хоругви уезжающих добровольцев и поет с подъемом «Боже царя храни», автор чувствует умиление и единение с народом.**

Собственно до славян Мещерскому было дела мало и проявил он к ним повышенный интерес из-за указанных уже мотивов. Он, конечно, писал, о полном бескорыстии России в деле освобождения славян. Но писал так потому, что считал это выгодным. Подул бы иной ветер – он заговорил бы иначе. Уже в «Правде о Сербии» он презрительно отзывается о сербской скупщине, в которую Сербы избирают своих трактирщиков и содержателей миан, сербских кулаков.***

Он был очень недоволен постановкой образования в Сербии, как разлагающего, не христианского, «равняющего массу к вольнодумцам парижских бульваров».**** И при все бескорыстии он мечтал о сербском «народном, России послушном правительстве».*****

Ясно, что к славянам никогда никаких симпатий он не питал, так же, а то и больше, как он не питал никаких симпатий и к реальному русскому народу, несмотря на океан любви, разлитый в его писаниях.

А если и обращался к ним за помощью, то потому, что очень уж досаждали ему либералы и нигилисты.

 

 

РОСТИСЛАВ ФАДЕЕВ

 

Если Мещерский в развитии и разъяснении своих взглядов находился под очень большим влиянием славянофильства, точнее славянофильской аргументации, а поэтому принадлежал к тому типу людей, которых Щедрин называл «Московскими кликушами», которые выкрикивали слова и выражения в роде: «народная святыня», «народная душа», «народный инстинкт», «прозреть духовными очами», «возлюбить», «сподобиться узреть душу народную» и т.п., если Мещерский принадлежал к другому типу идеологов реакции. Он подобно Победоносцеву пытался реально оценить действительность.

Мы здесь не рассматриваем концепции Победоносцева, так как ее, как таковой, не было. Умный вождь и вдохновитель реакции царствования Александра ІІІ был настолько умен, что и не пытался создавать никакой концепции, если, конечно, не считать концепцией его убеждения в том, что позже Арцыбашев выскажет словами – «человек – подл» ил то, что Щедрин считал убеждением всех «столпов» общества и каждого сидельца в каждой лавке: «если бы на человека, да не узда, –так он и бога то позабыл бы».

Взгляды Победеносцева мы рассмотрим в ходе событий 1875-78 г.г.

Книга Фадеева «Русское общество в настоящем и будущем» (чем нам быть)* вызвала самый широкий отклик в обществе.

Ю. Самарин и А. Кошелев написали пространные и обстоятельные ответы на эту книгу, имея в виду книгу Фадеева щедрин написал своих «Культурных людей».

Фадеев стал одним из признанных идеологов реакции. Для нас интересен тем, что уделял большое внимание восточному вопросу еще до событий 1875-78 г.г., т.е. в период, когда высказывания не определялись интересами минуты,  периода славянского возбуждения. Фадеев принимал активное, хотя и закулисное участие в событиях 1875-78 г.г. Об этом пишет и Козьменко в своей диссертации уже упомянутой нами.

Фадеев исходит из того, что «мы народ европейский, прогрессивный в своей сущности».*

Однако Россия имеет и существенные отличия от Европы. «Не русский народ вырастил из себя свою верховную власть, как всегда происходило и происходит на свете, а напротив, верховная власть создала русское государство и русский народ из распавшегося, уничтоженного и погибающего племени».**

Поэтому «в одной лишь России осуществилось верховная власть всесословная, не связанная особыми личными отношениями ни с какой с гражданской группой».***

Это верховная власть совершила петровские реформы и Россия начала свой воспитательный период. Воспитательный период «положил конец прежний сословной замкнутости и вызвал из недр русского народа, без различия звания и рождения всех кто хотел следовать за ним к поставленной им цели – стать русским европейцем. Под названием дворянства он создал наш культурный слой, связный и отграниченный от массы, но открытый с низу в сякой созревающий личности».****

«Вся умственная сила Россия, вся наша способность к созданию сознательной общественной деятельности – заключается в дворянстве, в том именно виде дворянства, каким создал его Петр – связном и доступном снизу. Россия купила свою нравственную силу дорогою ценою – приостановкой общественного развития на полтора века».*

Русская жизнь создала лишь два пласта людей: привилегированный и непривилегированный, купечество не в счет, оно смотря по богатству примыкает к первому или второму слою. Других слоев у нас нет. «Странно было бы и ставить вопрос появлении в XIX столетии сословия, о котором никогда не слыхала тысячелетняя Русь».

«Эти два пласта русских людей отличаются лишь одним коренным отличием: каждая из них выражает различную эпоху нашей истории: «высшее сословие – ХІХ в., низшее – ІХ в. нашей эры».** «Следовательно, сознательная сила русской нации равняется тому ее количеству, которая заключается в дворянстве».***

«О вопросах ХІХ в., даже мелких, могут судить только люди этого века; а не люди до потопных времен».****

Трудно высказать более презрительную оценку русского народа, однако князь Мещерский, проповедовавший единение с народом, и говоривший чуть ли не от его имени писал: «Р. Фадеев принадлежит к крошечной горсти людей, ясно видящих положение нынешней России».*****

Воспитательный период России кончился с реформами 60-х г.г. Задача периода была выполнена – ценный слой культурных людей, дворянства, был создан. Но дворянства, только что вышедшие из школы еще не опытно в жизни, опыт оно приобретет активно участвуя в общественной деятельности.

И с этой точки зрения Фадеев признает реформы 60-х г.г. не совсем удачными. Мысль правительства призвать общество к жизни была правильной, но интересы дворянства были пожертвованы «отвлеченным идеям всесословности, т.е. низшем сословным группам».*

Эта крупная ошибка. Дворянство должно стать наследственным классом, вход в который должен быть разрешен с низу богатому купечеству. В этом наследственном дворянстве создается настоящее просвещение и оно будет способно выполнять руководящую роль. Земство должно быть отдано в руки дворянству.**

А в серьезной постановке земского дела вся будущность России. Волостное управление тоже должно быть отдано руки дворянства.***

«Русское простонародье гораздо больше верит порядочному местному помещику, чем излюбленному волостному голове».

Итак, будущее России в земстве, а земство в руках дворянства, – такова реакционная теория Фадеева. Веяния времени в ней сказалось лишь в том, что Фадеев допускал пополнение дворянства за счет богатого купечества.

Так, видя путь спасения России, Фадеев уверенно смотрел в будущее. Нигилистов он не боялся, так как «нынешние русские нигилисты составляют никакую-либо группу людей, связанных общими убеждениями, а только известный возраст»… и вообще «нынешний нигилизм состовляет довольно невинную забаву».**** Так как для него в России нет никакой почвы.*****

Таковы взгляды Фадеева на внутренние положения России.

Фадеев не видит необходимости, подобно славянофилам и славянофильствующим реакционерам усматривать восточном вопросе чуть ли не внутренний вопрос России. Для него это самый важный вопрос внешней политики России.

Восточный вопрос – это славянский вопрос писал он еще в 1870 г. в своей брошюре «Мнение о восточном вопросе».*

Разрешить восточный вопрос – значит освободить славян. Однако в этом нашем стремлении, как уже показала история, нашем непримиримым противником является Австрия, которая сама угнетает славян. Поэтому нельзя освободить южный славян не освободив славян западных. Он повторяет мысль, высказанную еще Паскевичем: «путь на Константинополь лежит через Вену» и говорит, что славянский вопрос будет решаться на наших западных границах.**

Усилении Германии после 1866 года не выгодно нам, так как она является представительницей германства и в борьбе с нами будет поддерживать Австрию. Главным противником нашим в восточном вопросе является немецкое племя.***

Мы могли бы опереться на союз с Францией, но он не может быть долговечным. Единственная страна, с которой у нас может быть прочный союз, так как наши исторические интересы не противоречивы, является Америка. В Европе мы стоим одни. И если бы вопросы, стоящие перед нами созрели то мы едва ли смогли бы их разрешить. Без раскола в лагере наших врагов.****

Россия должна поднять славянское знамя, чтобы славяне не сомневались в искренности России.****

Нужно помочь развитию славянского движения, славянской культуры, способствовать межславянским связям и ознакомлению.* В будущей борьбе на нашей стороне будут несомненно греки, будут румыны, так как им грозит поглощение Германией. Славяне составляют большую часть австрийской армии. За нас будут сербы – воины по природе, болгары, которые смогут стать воинами. Но славяне не верят нам пока, так как мы не можем освободить родную и близкую нам Галицию.**

Польский вопрос тесно связан с восточным и нам всегда будут угрожать поляки когда, мы пошевелимся. Поэтому нужно срочно обрусить наши западные области. Но Царство Польское нельзя обрусить, его нужно отдать полякам – это обратит их против Запада.

Россия должна стать во главе освобождающихся славян.*** Нужно, чтобы славяне стремились к тесному племенному союзу с нами.****

Разрешить все эти вопросы, и польский и славянский и вопрос о Черном море только удар по Вене.***** Однако может случится так, что восточный вопрос вспыхнет сам по себе, неожиданно, по причине какого-нибудь обширного восстания, – писал Фадеев в 1870 г. Австрия перейдет Саву для ограждения собственных интересов, Англия будет против нас, Германия поддержит Австрию. Россия должна будет поднять славянское знамя, – или распространить свое главенство до Адриатического моря, или вновь отступить до Днепра.***

Россия должна будет тогда воскресить дело христианского Востока. Отступать нам некуда. У нас отберут, в таком случае, Черное море, и западные губернии, и Прибалтику и Крым.* Однако в России нет никаких завоевательных интересов в Европе. Константинополь должен быть вольным городом племенного союза славян.

Что касается освобожденного Востока, то он может просуществовать только в прочном союзе. Союз этот будет скреплен тем, что русский царствующий дом покроет все славянские земли.**

Россия должна стать средоточием славянского и православного мира.***

Все это выполнимо с помощью сильной армии.****

Так понимал и решал восточный вопрос Фадеев.

Не заслоняя вопроса соображениями внутренней политики, подобно славянофилам и славянофильствующим, Фадеев довольно трезво оценивал внешнеполитическую обстановку восточного вопроса.

Но в тоже время и недостаток фадеевской постановки вопроса в том, что он не попытался уяснить насколько Россия внутренне готова к разрешению славянского вопроса.

 

КОНСТАНТИН ЛЕОНТЬЕВ

 

На крайнем правом фланге реакционной мысли России 70-х г.г. стоял Константин Леонтьев, исступленный и злобный реакционер, умный и наблюдательный скептик, он говорил то, что другие реакционеры только подразумевали. И. Аксаков называл его теорию «сладострастным культом палки». Сам полуофициальный вождь реакции М.Н. Катков отказывается печатать основное произведение К. Леонтьева «Византизм и славянство», так как считал, что «можно договорится до чортиков».*

Ходу ему не давали  даже его «однополчане», и при жизни он был мало известен. В литературе его даже путали с другим вождем реакции, сотрудником Каткова-П. Леонтьевым.

Впрочем, успехи он тогда и не мог иметь, для его взглядов в России еще не было настоящей почвы. Для него он особенно интересен тем, что у него мы можем проследить глубины, истоки реакционной мысли, высказанные с откровенностью пророка, уверенного в своей миссии.

Ум, и даже талант, К. Леонтьева находили единодушное признание даже среди его противников. Так П.Б. Струве считал Леонтьева самым оригинальным русским мыслителем.**

Л.С. Козловский, писавший о его взглядах, отмечает: «Печать бескорыстия и искренности лежит на его самых изуверских тирадах. Весь свой ум, весь свой талант, весь жар, тлевший под пеплом охлажденной души, вложил он в идейную защиту крепостнических форм жизни».***

М.Н. Покровский писал о нем, что для его современников образ Леонтьева – оголтелого крепостника заслонял образ очень талантливого писателя и критика. *

Более или менее глубокого анализа взглядов и личности К. Леонтьева нет в нашей советской литературе. Небольшое предисловие Н. Мещерякова к автобиографии К. Леонтьева, опубликованной в номере 22-24 «Литературного Наследства», в общих чертах определяет только место К. Леонтьева. В дореволюционной литературе о К. Леонтьеве писали мало и в большинстве люди совершенно чуждых нам идеалистических взглядов. Оценка П.Н. Милюкова заслуживает внимания, но она довольно поверхностна. Исходной точкой концепции К. Леонтьева является его взгляд на развитие истории человечества.

Термин «развитие» Леонтьев понимает в смысле биологическом, как зарождение, расцвет, увядание и гибель. Каждый организм при своем возникновении прост и сходен с родственными организмами, при развитии он все больше усложняется, индивидуализируется, – отличается от других и укрепляется в своем единстве «так что высшая точка развития не только в органических телах, но и вообще в органических явлениях, есть высшая степень сложности, объединённое неким внутренним деспотическим единством».** (Социологизация биологических явлений при употреблении здесь термина «деспотические» нужна ему чтобы потом совершить биологизаци. Социальных явлений П.М.).

Потом, после этого периода расцвета, цветения, наступает период упрощения организма, индивидуализация, отличие от других слабеет. Гибнущее становится однобразнее внутренне ближе к окружающему миру, и сходне с родственными явлениями. Наконец наступает смерть, которая, как давно известно, всех равняет.

«Триединый процесс: 1. Первоначальный простоты. 2. Цветущего объединения и сложности, и 3. Вторичного смесительного упрощения, свойственен точно также, как и всему существующему, и жизни человеческих обществ, государств и целым культурным мирам».*

Как видим, это основная мысль взята Леонтьевым у Данилевского, которого он считал своим учителем. Только Леонтьев здесь несколько развивает мысль Данилевского и детализирует ее. Данилевский на этом и останавливается, доказав, как ему казалось, то, что ему нужно было доказать: враждебность европейского и славянского культурно-исторических типов, падение и неизбежную гибель первого. Но Леонтьеву эта «биологическая теория развития» (Едва ли и в биологии с помощью этой «теории» можно доказать что-нибудь кроме того, что организмы рождаются и умирают. П.М.) нужна в дальнейших построениях. Если Данилевский использует эту «теорию развития» для объяснения внешнеполитической жизни народа или, как он говорит, культурно-исторической типов, то Леонтьев на этой «теории» строит и все свое понимание внутренней жизни народа.

Эта, собственно, не отличие (так как Данилевский принципиально также использует эту «теорию» для объяснения «осени Европы»), но очень важное перемещение центра тяжести в использовании «теории».

Применяя эту свою «теорию развития» к объяснению истории отдельных народов и государств, Леонтьев показывает, что вначале исторического пути формы общественной и государственной жизни народа просты и элементарны, потом, по мере развития истории они усложняются, дифференцируются, индивидуализируются. Появляются сословия, цехи, монастыри, высшее блестящее дворянство и бесправная чернь.

Все эти, такие пестрые и разнообразные элементы сдерживаются вместе сильной деспотической властью. Но история неизбежно прогрессирует и начинается процесс вторичного упрощения. Деспотическая центральная власть слабеет, сословия теряют свой резко обособленный характер, происходит эгалитарно-либеральный процесс всеобщего упрощения и смещения. Народ и государства теряют свой резко отличный от других характер и наступает смерть народа и государства.

Прогресс, борющийся против всякого деспотизма: сословий, цехов, монастыре, даже богатства и т.п. есть не что иное, как процесс разложения, процесс… вторичного упрощения целого и смещения составных частей».*

«Явления эгалитарно-либерального прогресса… сходны, например, с явлениями холерного процесса (Невольно воскликнешь, как отвратителен либерализм! П.М.)», который постепенно обращает весьма различных людей сперва в более однообразные трупы (равенство), потом в совершенно почти схожие… остовы и, наконец, в свободные азот, водород, кислород и т.д.».**

«Вторичное упрощение и вторичное смещение суть признаки, а не причины государственного разложения. Причину же основную надо, вероятнее всего, искать в психологии человеческой. Человек ненасытен если ему дать свободу».***

(Это и есть то, что говорит Щедринский «столп»: «ежели на человека да не узда, так он и бога позабыл бы. Отсюда и выходит характерная для реакции проповедь необходимости искать спасения на небе. П.М.).

Этот прогресс, процесс вторичного упрощения, освобождения равенства и гибели изменить невозможно, он является неизменным законом природы так же, как невозможно избавить от разложения и смерти живой организм, мак же невозможно это сделать и с организмом народным. *

Но нужно пытаться удержать от слишком быстрого разложения, уравнительного процесса, отсюда и политическая программа Леонтьева, программа сохранения по возможности сильной деспотической власти («поменьше, так называемых прав, поменьше мнимого блага! Вот в чем дело!»**), сохранения сословных отличий, власти церкви духовенства. Он говорил, что «в наше время основание сносного монастыря полезнее учреждения двух университетов и целой сотни реальных училищ».

Особенное значение он придавал борьбе с либерализмом. «С либерализмом, как с учением по самому принципу отрицательным и разрушительным, нужно бороться всеми мерами. Нетвердых следует подкупать, – но убежденных, но умеренных, которые благодаря своей осторожности, ускользают от законного преследования, необходимо доносить. Пора перестать слову «донос» придавать унизительное значение».*** Либералов Леонтьев ненавидел яростно. Он записывал у себя в дневнике, что одних либералов он не бьет в морду «только потому, что они мне кажутся гораздо сильнее меня, а других, которые не страшны не бью потому, что не хочу судиться у мирового судьи… но что я чувствую!… но что я чувствую!… о, боже!».****

«Пора учиться делать реакцию. Без насилия нельзя», – писал Леонтьев.

«Чтобы приостановить быстрое таяние России необходимы «ретроградные реформы». И особенно необходимо всеми силами бороться против народного образования.*

Общей у Леонтьева с славянофилами была ненависть к Европе. Но его ненависть отличалась от славянофильской. Он ненавидел современную буржуазную либеральную Европу и восхищался Европой средневековой. Это был его идеал. Он восхищался папством, католичеством. «Идея папства слишком возвышена; формы католичества слишком изящны и благородны для нашего времени, для века фотографической и телеграфной пошлости.** Он восхищался французскими легитимистами, английский ториями, прусским юнкерством, польской и мадьярской магнатерией.***

Европу  же века «фотографической и телеграфной пошлости» он ненавидел. Ненавидел за упрощение жизни благодаря достижениям науки и техники, и за ее либерализм и свободу. Он говорил об «истинно-проклятой жизни пара, конституции, равенства, цилиндра и пиджака».****

Либерально-эгалитарный процесс в Европе на полном ходу. Он с омерзением пишет, что чувства личного достоинства овладели даже европейской чернью. Для европейской цивилизации характерны «чрезмерное самоуважение лица, самоуважение, которое, перейдя путем зависти и подражания сперва к буржуазии (от рыцарства), произвело демократическую революцию и породило все эти нынешние фразы о беспредельных правах лица, а потом, дойдя до нижних слоев западного общества, сделано из всякого простого поденщика и сапожника существо, исковерканное нервным чувством собственного достоинства».*****

Он с отвращением смотрел на гибнущую Европу «везде гражданский брак, преследование католицизма, везде презрение к аскетизму, ненависть к сословности и власти…,» везде надежды земные на земное счастье и земное полное равенство».*

Последние слова не случайны у Леонтьева, он часто и настойчиво повторяет, что земное всеобщее счастье невозможно, это было бы всеобщее равенство, смерть, мерзость. «Глупо верить в конечное царство правды и блага на земле; глупо и стыдно даже людям, уважающим реализм, верить в такую нереализуемую вещь, как счастье человечества, даже и приблизительное».**

Поэтому он с особенной ненавистью относился к крайнему эгалитаризму и европеизму, к социализму и социалистам, людям которые «полны уповании на окончательную мертвенную неподвижность всеобщего мира и благоденствия».***

Идеалы социалистов он считал отвратительно-скучными и пошлыми. Его любимый герой в одной из его рассказов – «исступленный славянофил» немец Розенцвейг говорит: «На то и жизнь зовется жизнью, чтобы кипела борьба».****

Проповедь борьбы ради борьбы характерна для реакционных идеологий. Для реакционных идеологий характерно и пошленькое представление об идеалах социализма и коммунизма. Социалистическое или коммунистическое общество они себе представляют в лучшем случае как нечто вроде рая твеновского капитана Стормфильда, где люди занимаются только тем, что поют псалмы и складывают руки.

Как это ни странно на первый взгляд, но К. Леонтьев в этом вопросе перекликается с Достоевским, который писал, что если бы осуществилась мечта коммунистов и всеобщем довольстве на земле –то это было бы зло. Поняли бы люди, что нет счастья без действия, что погаснет мысль нетрудящаяся, что нельзя не любить своего ближнего, не жертвуя ему от труда своего, что гнусно жить на даровщину –что счастье не в счастье, а в его достижении», – подчёркивает Достоевский.*

У достоевского это очень благородно, но как это выгодно «любителям жить на даровщинку и за счет чужого труда». Прежде чем приступить к оценке взглядов Леонтьева на восточный вопрос, остановимся вкратце на отношении его к национальному вопросу. Это тем интереснее, что он единственный из реакционеров рассматривает национальный вопрос, как таковой.

При этом мы для удобства будем пользоваться его книгой «Национальная политика, как орудие всемирной революции», написанной уже в конце 80-х г,г. Дело в том, что эти взгляды не претерпели после 70-х г.г. никаких существенных изменений.

Вдумываясь в ход и содержание национальных движений, Леонтьев приходит к выводу: «Движение современного политического национализма есть не что иное, как видоизмененное только в приемах распространения космополитической демократизации».**

Он это ясно видит, но никак не поймет почему это так. «Для меня самого это остается самой тонкой психологической загадкой, которую разрешат только что время и упорная, свежая мысль. Политические результаты видны. Течение событий ясно, хотя и извилисто».

 

Причины загадачны.*

Он рассматривает национальные движения ХІХ в. Первым было греческое восстание 1821 года. После упорной борьбы они одержали победу. Но в результате, «Если в главных чертах своих учреждений греки (а также югославяне) разнятся чем-нибудь от Европы, то разве тем, что, не имея великих охранительных преданий (католических, национально-аристократических, не имя легимистов, ториев, прусского юнкерства, польской и мадьярской магнатерии и т.п.) они еще легче европейцев делают во всем лишний шаг – на пути того же сословного всесмешения, которое разъедает Запад со времени провозглашения «прав человека» в 89 году».**

«Было за это время два национальных восстания: польское – 31 г. и венгерское – 48 г. Они оба носили аристократический характер, и оба не удались». Заметьте – черта будет повторяться».*** Потом успешно прошло объединение Германии, в результате которого Германия утеряла свою главную прелесть – разнообразие.**** За это время объединилась и Италия. Если еще в первой половине ХІХ в. Это была чудесная странны, где «добродушная патриархальность и дикая жесткость, беспорядок и поэзия, наивное лукавство, пламенная набожность и тонкий разврат, глубокая старина и вспышки крайне революционного духа –все это сочеталось тогда в жизни разъединенной и отчасти порабощённой Италии самым оригинальным образом».*****

В ней была тогда высшая прелесть, прелесть пестроты, разнообразия. А теперь, объединенная Италия стала «мещанин в дворянстве».

Из всех этих фактов он делает печальный вывод: «все идут к одному –к какому-то среднеевропейскому типу общества и к господству какого-то среднего человека». *

«Итак, ясно, –  пишет он, – что политика племенная, обыкновенно называется национальною, есть ничто иное, как слепое орудие все той же всесветной революции, которой и мы, русские, к несчастью, стали служить 1861 года».

В частности поэтому и для нас политика чисто-славянская (искренним Православным мистицизмом не справленная, глубоким отвращением к прозаическим формам современной Европы не ожесточенная) – есть политика революционная по тому же проклятому пути!?».***

С этой точки зрения он расценивал и значение для России восточного вопроса. России он не жаловал в своих симпатиях. Отвечая славянофильским утверждениям о молодости России, и ее исключительно высоких задатках он писал: «Иные находят, что наше сравнительное умственное бесплодие в прошедшем может служить доказательством нашей незрелости, или молодости. Но так ли это? Тысячелетняя бедность творческого духа еще не ручательство за будущие богатые плоды».****

«Молодость наша, говорю я с горьким чувством, сомнительно. Мы прожили много, сотворили духом мало».* «Оригинален наш русский психический строй, – пишет он, – между прочим и тем, что до сих пор, кажется, в истории не было еще народа менее творческого чем мы. Разве турки».** И единственно, чем отличается Россия от Европы, что у нее есть ценного и самобытного – это Византизм, Византийское православие, которое проникает своим духом всю жизнь России.

«Византийский дух, Византийские начала и влияния, как сложная ткань нервной системы, проникают насквозь весь Великорусский общественный организм».***

Таким образом духовную сущность основ России и Леонтьев и славянофилы видели почти в одном и том же – в православии, или в православной Византизме. Симпатии у них были одни и те же. И разница была только та, что славнофилы «возлюбили» за это народ, а Леонтьев только одобрял. «Византизм в государстве – значит Самодержавие. В Религии он значит Христианство, с определенными чертами, отличающими его от Западных Церквей, от ересей и расколов. В нравственной мире мы знаем, что Византийский идеал не имеет того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия о земной личности человеческой, которая внесена в историю германским феодализмом; знаем наклонность Византийского нравственного идеала к разочарованию во всем земном, в счастье, в устойчивости нашей земной чистоты, в способности нашей к полному нравственному совершенству здесь, долу».

Знаем, что Византизм (как и вообще Христианство) отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие народов».*

Таким образом Византизм выражается в России в трех вещах: в Православии, Самодержавии и может быть, в духе народа.

«Сильны у нас только три вещи: Византийское православие, Родовое и безграничное самодержавие наше и, может быть, наш сельский поземельный мир… Византийские идеи и чувства сплотили в одно тело полудикую Русь»…,** дали силу перенести татарский погром, побить поляков и шведов в 1612 году, побить французов в 1812 году. Он пишет: «Церковное же чувство покорности властям (Византийская выправка) спасли нас и в 12 году. К тому же и власти второстепенные были тогда иные: они умели, не задумываясь обуздать неразумные увлечения», – подчеркивает он. ***

Он надеется, что под знаменем Византизма, «если мы будем ему верны, мы, конечно будем в силах выдержать и натиск целой интернациональной Европы, если бы она, разрушивши у себя все благородное, осмелилась когда-нибудь и нам предписать гниль и смрад своих новых законов о мелком земном все блаженстве, о земной радикальной всепошлости».**** В том что в Православной церкви и в Самодержавии заключен дух Византизма, в этом он не сомневается. В них он, как и славянофилы, видит прочную опору русской самобытности, но вот в народе он немного сомневается.

Он тоже «идеализирует» народ, будучи уверен, подобно славянофилам, что он пропитан православными добродетелями.

«Практическая мудрость народа в том и состоит, чтобы не искать политической власти, чтобы как можно менее мешаться в Государственные дела».*

(Здесь на первый взгляд у него сталкиваются два противоположные взгляды – старого и нового славянофильства, так как он говорит с такой добродетели народа, как не вмешательство в государственные дела, подобно старым славянофилам, и в то же время в основе исторической жизни России ставит «государство», самодержавие. Однако здесь противоречие чисто внешнее, так как и Данилевский, говоривший о «государственности славян» в том и видел государственность народа, что он не вмешивается в дела государства).

Он также как и славянофилы противопоставляет добродетель народа порокам либерализма. «Русский безграмотный, но богомольный и послушный крестьянин эмпирически, так сказать, ближе к реальной правде житейской, чем всякий национальный либерал, глупо верующий, что все люди будут когда-то счастливы, когда-то высоки, когда-то одинаково умны и разумны».**

Таким образом он открывает еще одну существенную добродетель в народе – отсутствие надежды на лучшую жизнь. Но в отличие от славянофилов Леонтьев не делает себе иллюзий относительно врожденности этих качеств в народе.

Он ведь хорошо знает греховность человеческих стремлений когда они не сдерживаются страхом божиим, или хорошей полицией.

Все эти народные добродетели созданы самодержавием и православием: «не только покорностью, но и другие высокие и добрые чувства выработались в нашем народе от долгой дисциплины, под которой он жил».*

Таким образом положительные стороны народа он видит в том, в чем их видели и славянофилы, только он последовательнее их смотрит на вопрос несколько «шире». В характеристике России К. Леонтьев перекликается с уваровской формулой: «самодержавие, православие и народность». Вот на сохранение этих «Византийских» особенностей России, на их усиление, если это возможно, и должна быть направлена вся русская политика. Важнейшим жизненным вопросом политики и внутренней и внешней он считал восточный вопрос. Но считал, что к разрешению его нужно подходить очень осторожно. Лозунг славизма, сам по себе, совершенно неясен – «это сфинкс, загадка».**

«Что такое племя без системы своих религиозных и государственных идей? За что его любить, спрашивает он. За кровь?… И что такое чистая кровь? Бесплодие духовное! Все великие нации из очень смешанной крови… Любить племя за племя – натяжка и ложь. Другое дело, если племя родственное, хоть в чем0нибудь согласно с нашими особыми идеями, с нашими коренными чувствами».***

И он рассматривает славянские племена – насколько их жизнь соответствует «особым идеям» и «коренным» его чувствам.

Что же оказывается?

Чехи совершенно оевропеились. Они «конечно, братья нам, но они по внутреннему юридическому воспитанию – немцы, переведенные на славянский язык».*

Сербы  не только не выработали у себя каких-либо самобытных особенностей, признаков Славизма, но в последнее время все больше походят на остальные европейские народы.**

Сербы, нечего и говорить, все демократы; и у них эпическая патриархальность переходит как нельзя легче в самую простую буржуазную утилитарность».***

«Черногорцы привыкли к самоуправству, которому также не трудно перейти в демократическое самоуправлений».****

Не с особой любовью говорит он и о болгарах. В 60-е годы крупнейшим вопросом в борьбе болгар за свою национальность – была борьба за самостоятельную, независимую от греческой, церковь. Греки использовал свою церковь для жёсткого национального угнетения болгар. Даже столпы православия – поздние славянофилы одобряли эту борьбу болгар, прощая им нарушение церковных канонов. (Они самовольно, без согласия константинопольского греческого патриарха, создали независимую болгарскую церковь). Эту борьбу против греческой церкви Леонтьев считал величайшим смертным грехом болгар.

Он видел в этом их борьбу против начал Византизма. Ведь у грека все национальные воспоминания соединены с Православием. Византизм, как продукт исторический, принадлежит греку.

«У болгарина, напротив того, половина воспоминаний, по крайней мере, связаны с борьбой против Византизма, против этих греков. У болгарского патриота в комнате рядом с иконой православных Кирилла и Мефодия, обучивших болгар славянской национальной грамоте (это главное, а не крешение, – это горячо замечает Леонтьев), вы видите обыкновенного язычника царя Прума, которому подносят на мече голову православного греческого царя».**

Это движение болгар против греческого царства, т.е. против Византизма, Леонтьев считал смертельным опасным и для самой России, «Самый отсталый, самой последний из возродившихся Славянских народов, является в этом случае самым опасным для нас; ибо только в его новой истории…вступили в борьбу те две силы, которыми мы русские живем и движемся – племенное славянство и Византизм. Благодаря болгарам и мы стоим у какого-то Рубикона».***

«Для силы России необходим Византизм.

Тот, кто потрясет авторитет Византии, подкапывается, сам, быть может, не понимая того, под основы Русского Государства».**** Поэтому он жестоко ругал нашу дипломатию за поддержку стремлений болгар к созданию национальной церкви. Он так описывал это: «Бога дипломаты наши не бояться оскорбить (думал я), потворствуя нарушению древних, весьма существенных канонов; а боятся раздражать каких-то паршивых болгар, которых, как муж, Россия может задавить одной ступней своей».*****

Он отмечает силу влияния болгарской буржуазии.* Благодаря всему этому «ни у чехов, ни у сербов, ни у поляков, ни у греков, ни у мадьяр нет такого отрицательного, такого прогрессивного знамени, как у этих отсалых, невинных и скромных болгар».**

Рассмотрев исторические тенденции славянских племен, он приходит к совершенно ясному и недвусмысленному выводу: «Все юго-западные славяне без исключения демократы конституционалисты»*** (Ужасно! П.М.)

«Черта общая им всем, при всей их кажущейся бледной разнородности, это – расположение к равенству и свободе, т.е. к идеалам или американскому или французскому, но никак не византийскому, и не великобританскому».****

Таковы славяне и их движение грозит превратиться в обычное эгалитарно-либеральное национальное движение, одно из тех демократических движений, которое почему-то в последнее время побеждают. Плюс к этому внутри России проявляются очень опасные тенденции: «пробуждение… племенного чувства у нас совпадает во времени с весьма искренними и сильными внутренне-уравнительным движением (эмансипация и т.д.)»

Мы тогда стали больше думать о славянском национализме и дома, и за пределами России, когда учреждениями и нравами стали быстро приближаться к Европе.* (Интересно, как правильно отмечает явления трезво видящий безнадежность своего положения реакционер. П.М.)

Где же выход из этих надвигающихся со всех сторон европейских демократических тенденций?

Выход в Византии. В попытках создать свою особую Византийскую цивилизацию, культуру. А это можно сделать только разрешив восточный вопрос. Т.О. Леонтьев, как и позднее славянофилы, выход видел в создании особой цивилизации. (Приблизительно на том же основании византизма, православия). И разрешение этой задачи видел так же на путях разрешения восточного вопроса. Но пониманием этой новой самобытной культуры Леонтьев значительно отличался от славянофилов, он шел гораздо дальше них. Их идеалы допускали все же развитие промышленности, торговли. Идеалы же Леонтьева не допускали никакого развития. Для него все дело и заключалось в том, чтобы остановить развитие.

Этого он и надеялся достичь разрешением восточного вопроса. «Скорая и несомненно удачная война (с Турцией, Австрией и Англией), долженствующая разрешить восточный вопрос и утвердить Россию на Босфоре, даст нам сразу тот выход из нашего нравственного и экономического расстройства, который мы напрасно будем искать в одних внутренних переломах».**

«На старой, почти 1000 летней, великорусской почве, в старых пределах и особливо при старых столицах, при слишком въевшихся в нашу кровь петровских преданиях, на три четверти европейских нельзя осуществить эту реальную, вполне возможную (по прежним историческим примерам) мечту. (Создание новой культуры). Для этой высшей цели необходимо «реакцией» своевременно совпало бы с передвижением русской жизни на юго-восток на берега Босформа».*

Для достижения этой цели – овладение Босфором и Константинополем – нужно воспользоваться и славянами. Но они очень опасны, смертельно опасны благодаря их демократизму, который может заразить и нас. Их, конечно, нужно прибрать к рукам, но «идеалом надо ставить не слияние, а тяготение на рассчитанных расстояниях… Слияние или смешение с азиатцами… гораздо выгоднее уже по одному тому, что они еще не пропитаны европеизмом».

«Не слития с ними (славянами) следует искать: надо искать комбинации, выгодных и для них (а через это может быть и для охранительных начал самой Европы); надо искать… искусного тяготения на почтительном расстоянии, а не смешения и слития неорганического».***

Но самой важной частью восточного вопроса является овладение Константинополем и проливами.

«Самое существенное – это Царьград и проливы».**** Ради этого нужно даже отдать Германии чтобы заручиться ее поддержкой наш северо-запад. «Балтийское море все равно погибло для нас. Выход из него в руках Германии».*****

Святая София должна быть восстановлена. Босфор должен стать средоточием всех славян под руководством самых сильных, опытных и справедливых из них, – подчеркивает Леонтьев.

Из Константинополя Россия сильной будет руководить Греками, болгарами и другими христианами. Царьград станет центром новой духовной культуры – возрожденного Византизма.

«Итак будут тогда две России, неразрывно сплоченных в лице государя: Россия – империя, с новой административной столицей (в Киеве), и Россия – глава Великого Восточного Союза, с новой культурной столице     на Босфоре».**

Таким образом Россия создаст новую самостоятельную культуру и свою целость и силу, «чтобы обратить эту силу когда ударит понятный всем, страшный и велики час, на службу лучшим и благороднейшим началам европейской жизни, на службу этой самой великой, старой Европе, которой мы столько обязаны и которой хорошо бы заплатить добром».***

Таким образом в отличие от славянофилов он враждебен только новой, либеральной Европе и питает самую трогательную признательность к Европе старой, Европе папы и католицизма, прусских юнкеров и английских ториев. Больше всего ненавидел Францию.

Щедрин писал в «Господах Ташкентцах», что Франция выдумала две вещи: ширину взглядов и канкан. Реакционеры канкан принимали с благодарностью, а от ширины взглядов отплевывались со всею восприимчивостью своих чувствительных натур. Размечтавшись о величии Византийской России, Леонтьев позволяет себе помечтать о разрушении «головы гидры» – ненавистного Парижа.

«При нынешних средствах разрушения обратить большую часть Парижа в развалины и груды пепла гораздо легче, чем было во времена древние разрушать другие великие центры: Вавилон, Ниневию, старый Рим и т.д.».*

Как видим, Леонтьев в некоторых отношениях даже доволен прогрессом.

Таковы были взгляды и отношение Леонтьева к восточному вопросу. Теперь, когда мы ознакомились со взглядами Леонтьева, можно определить его место в русской реакционной идеологии. Мы теперь видим, что Леонтьев – это озлобленный Дон-Кихот реакции, лезущий на исторические мельницы, хотя и убежденный в конечном бесполезности этого. Его называют разочарованным славянофилом. Едва ли не точнее будет назвать его разочарованным в жизни дворянином. Обедневший и выпрашивающий подачки у правительства, стыдящийся своей бедности, с болезненной манией непризнанного величия – таков образ Леонтьева.**

«Талант высшего размера во мне признавали и признают почти все те, которые могут быть судьями».*** Он писал Т.И. Филиппову : «Судя по отзывам людей весьма разнообразных, едва ли «Одиссей Полихрониадес» (его главное произведение П.М.) ниже «Обрыва» и «Обломова».****

С таким неумными и совсем несправедливыми претензиями (так как его писания – это скучные и длинные изображения всякого рода ближневосточной экзотики) Леонтьев считал себя глубоко обиженным жизнью. «Я не нахожу чтобы другие были способные или умнее меня, я нахожу, что богу угодно убить меня».*****

Его личное недовольство совпадало с распадом и гибелью его класса. Он видел, как все дорогое и милое рушилось под неумолимыми ударами истории. И он ищет утешения в прошлом, в экзотике Востока, в его пестроте. У него нет своей родины, нет своего народа – все идет к гибели, все рушится.

Скучающему мизантропу нужны сильные ощущения, так как только они и остаются человеку без цели в жизни. Ему нужно разнообразие средневековья: крики жертв на кострах инквизиции и роскошные иллюминации в садах Версаля, ему нужна пестрота востока, пестрота в жизни государств, – как будто государства – это персидские ковры, как будто они для того и существуют, чтобы тешить взгляд скучающего мизантропа. Пестрота – почти основной требование, которое он предъявляет к истории. Даже от консерватизма он требует пестроты и разнообразия, так как «простой консерватизм для государства так же вреден, как и упрощающий прогресс».*

Ум острый, ясный, но не глубокий, поверхностный, Леонтьев отразил в себе и влияние разлагавшейся европейской буржуазной мысли. Он сам ссылается на Гобино ** и Спенсера, который был одним из влиятельнейших биологизаторов и так или иначе повлиял на Леонтьева.

Что касается его места среди русских идеологов, то относить его к славянофилам нельзя, – он во многих принципиальных вопросах отличается от них, хотя они и оказали на него большое влияние. В этом мы убедимся, сравнив постановку и разрешение основных проблем славянофилами и Леонтьевым.

По собственной своему признанию Леонтьев прошел через школу славянофильства, и раннего, и позднего.***

Это сказывается и на его аргументации, даже на исходных точках для его рассуждений.

Самобытность, народ, православие, как его сущность, столицы. Как выражение тех или иных «начал», европейский характер петровский реформ, враждебность России и Европы, преобладание начала личности в Европе, – все это встречается на страницах произведений Леонтьева.

Он как и старые и новые славянофилы ставит проблему самобытности. Чтобы Россия заняла подобающее ей место в развитии человеческой цивилизации, Россия должна развивать и осуждать присущее ей начало, которое заключается в православии и хранится в народе, – говорили ранние славянофилы. Чтобы Россия смогла выполнить свою миссию и создать свою цивилизацию, она должна осуществить свои начала, которые заключены в народе – говорил Данилевский.

Чтобы задержать приближение своей гибели во всеравентсве и помочь европейской реакции в этом же, Россия должна осуществить начала Византизма, которые хранятся в православной церкви – говорил Леонтьев.

И славянофилы, и Леонтьев ставили вопрос о народе. У первых славянофилов народ – это хранитель и источник всех добродетелей, которые заключается в православии – любовь к ближнему, кротость, смирение, покорность и не вмешательства в дела государства, которые признается, но совершенно отдалено от народной жизни, так как государство противоположно по своей сущности народным началам добровольного согласия, общины.

У поздних славянофилов народ это тоже источник всех добродетелей, которые также заключатся в православии, согласно которому народ и составляет единство со своим государством. Государство выражает стремления народа, его дух.

У Леонтьева народ является, благодаря своей косности и темноте, самой консервативной, т.е. надежной силой в государстве.

Добродетели народа, заключающегося в началах Византийского православия, являются результатом долгого его подчинения, деспотической власти самодержавия и Византийскому церковному воспитанию. Таким образом не народу присуще православие, как говорили первые славянофилы, а Византийские православие создало народ.

И ранее, позднее славянофилы причину всех бед России видели в отрыве интеллигенции, просвещенных слоев от народа, поэтому они так резко ставили проблему необходимости слиться с народом.

У Леонтьева этой проблемы нет. Конечной причиной основной беды – освободительного и уразнительного процесса является у него безграничность естественных человеческих стремлений. Признаком этой беды – уравнительного процесса является отрыв интеллигенции, либералов от идей Византизма, сковывающего воедино русское государство. Народ как сила более косная продолжает оставаться носителем идей Византизма, но дело не в отрыве от народа, так как сам народ является созданием идеи Византизма и без него никакой ценности не представляет.

И старые и новые славянофилы ставили проблему враждебности Европы и России. И те и другие враждебные черты Европы видели в основном в ее буржуазности и революционности.

Леонтьев тоже ненавидел Европу, но в то время, как славянофилы враждебные им черты буржуазности и революционности считали проявлениями европейских начал, резко отличных от славянских, – Леонтьев буржуазность и революционность считал признаком вторичного разложения, которое свойственно всем народам всех времен и которое является всеобщим законом природы.

Славяне же являются наиболее скромным к этому эгалитарно – освободительному движению народам.

Таким образом идеи самобытности в славянофильском смысле у Леонтьева нет. Славянофилы видели в самобытности цель истории народа, а Леонтьев видел в ней только признак определенного этапа этой истории.

Леонтьев ненавидел новую, проникнутую демократизмом Европу и идеализировал стару, средневековую Европу.

Ранние славянофилы проповедали освобождение славян, мечтали водрузить крест на свято Софии, но эти вопросы не занимали у них доминирующего положения.

Позднее славянофилы видели в восточном вопросе основной вопрос, стоящий перед Россией на пути к достижению цели ее исторического бытия. – осуществление идеалов православия.

Достоевский добавлял к этому, что благодаря этим же идеалам Россия спасет Европу, когда она будет гибнуть от ужасов революции. К славянам они относились как к народам обладающим теми же добродетелями, что и русский народ и видели в них вспомогательную, что и русский народ и видели в них вспомогательную силу, которая поможет утвердить православие. Позднее славянофилы считали необходимости овладеть проливами и Константинополем, как из соображений экономических и военных, так и потому, что только овладением Константинополя может быть обеспечено торжество православия.

Для Леонтьева тоже восточный вопрос – основной вопрос бытия России. В его разрешении он видел возможность приостановить исторический прогресс России.

Славян он не любил из-за демократизма, но считал возможным и их спаять Византизмом, если удастся достигнуть основного в восточном вопросе – овладение проливами и Константинополем, где Россия как он зарядится Византизмом.

Каким образом произойдёт эта зарядка Леонтьев сам на понимал. Из Константинополя Леонтьев мечтал, «когда придёт всем понятный час» помочь старой Европе против революции.

Таковы были взгляды Леонтьева и господствующего реакционного идейного течения 70-х г.г. – поздних славянофилов.

Мы увидели такое внимание К. Леонтьеву, несмотря на его малую влиятельность в то время из-за того, что анализируя его, мы проникаем в тайники реакционной мысли, в те ее истоки, которые обычно тщательно хранятся в темноте. Здесь, к характеристике идеологических концепций идеологов реакции мы не затронули взглядов двух важнейших вождей реакции: М.Н. Каткова и К.П. Победоносцева. Но дело в том, что их взгляды не являются принципиально оригинальными, поэтому мы и просмотрим при оценке тех или иных событий 1875-78 г.г.

Кончая характеристику взглядов реакционеров, мы хотим подчеркнуть одну важную особенность их, которую ни в коем случае нельзя упускать. Мы имеем в виду внешнеполитический характер взглядов реакционеров.

Будучи согласны с основами существующего строя, стараясь сохранить его, они искали спасения во внешней политике. Там видели спасение ото всех бед. И внутреннюю политику они проводили под лозунгами борьбы с чужими европейскими идеями.

Заканчивая характеристику реакционной идеологии 70-х г.г., нужно отметить вопрос об отношении реакционеров к либеральному и революционному общественным течениям.

Уже в ходе изложения взглядов отдельных представителей реакции мы отмечали ненависть их всех к либералам. Мещерский писал о нечесаных и небритых либералах, «утирающихся скатертью, то полами сюртука соседа».*

Леонтьев испытывал танталовы муки при виде «морды» либерала.

А.И. Кошелев, который считал себя истинным последователм духа старого славянофильства писал: «Мне особенно неприятны были выходки Аксакова против либералов, против правого порядка, земских учреждений, новых судов и прочего. Этим он становился явно против нас (славянофилов), сторонников предпринятых реформ, и как бы под знамя Каткова».**

Такие же чувства, только может быть не столь яркие, питали и другие реакционеры.

В либералах они видели носителей враждебных идей, от которых и происходят все болезни России.

Еще больше ненавидели они революционеров, нигилистов, их они считали исчадиями сатаны, но к счастью, как они думали, русскому народу революционность не свойственна. Фадеев даже считал русских нигилистов  не группой людей, связанных определенными и взглядами, а только известным возрастом.***

Бороться с ними они единогласно представляли полиции.

–––«»––––

 

ЛИБЕРАЛИЗМ КОНЦА 70-х г.г.

Гл. ІІ

Классовой основной русского либерализма 70-х г.г. была рождавшаяся русская буржуазия.

«Либералы отличаются от консерваторов… тем, что представляют интересы буржуазии, который необходим прогресс и сколько-нибудь упорядоченный правовой строй, соблюдение законности, конституции, обеспечение некоторой политической свободы».*

Как писал Щедрин: он консерватор, потому что у него есть кубышка, и либерал – потому, что он не хочет, чтобы у него эту кубышку отняли.

Вместе с приходом капитала в общественной атмосфере казалось витали вместе с идеями наживы и барыша смутные идеи либерализма. Это хорошо отразил Щедрин: «Чего-то хотелось: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать».

Более или менее определившихся и оформившихся либеральных течений в обществе не было.

Земство, от которого правительство все время ожидало либеральных подходов, занималось, по выражению Щедрина, лужением больничных умывальников, лишь изредка осмеливаясь показать правительству кукиш в кармане.

В подавляющем большинстве земства, благодаря политике правительства, были весьма далеки от всякого вольномыслия.

«Весьма возможно, что в 70-х г.г. земство низведено было бы к нулю, если бы не возникло было сильное революционное движение», – пишет один из историков земстве.**

Некоторое оживление в земской деятельности намечается только с 1876 года. И только уже в результате войны, и особенно революционного движения, в условиях сильного общественного возбуждения, незначительная часть земцев попыталась организоваться. В Киеве в декабре 1878 года состоялся съезд земцев – конституционалистов, где преобладали черниговские земцы. Те два-три скромные намеки на необходимость усиления роли общества в государственной жизни, которые представили земства к стопам обожаемого монарха, были каплей в земском море, И историк земства отмечает, что «политические заявления земств 1878-79 г.г. в подавляющем большинстве не были на уровне либеральных требований».*

В 1879 году, ходатайствуя о разрешении земских съездов, Д.Ф. Самарин говорил: «Земство высказало себя самым консервативным образом».**

Не будучи ни организационно оформленным, ни идейно объединённым в каких-либо группировки, русский либерализм 70-х г.г. не представляет собою единого течения. По нашему мнению либерализме 70-х г.г. можно увидеть в основном три группировки: 1. Правые либералы типа Кавелина, просившие у царизма «хоть что-нибудь», 2. Национал-либералы типа А. Градовского, доказывавшие национальную природу царизма и убеждавшие царизм, что он благодаря этой своей национальной природе не может не дать; 3. Либералы0конституционалисты типа Пышина, считавшие что самодержавие пережило себя и не соответствует современным требованиям, поэтому его нужно улучшить, исправить.

В конце 70-х г.г. появилось еще одно течение либеральное по своей буржуазной природе. Это был зародыш либерального народничества 80-90 г.г. Он был представлен П. Червинским (П.Ч.) на страницах либеральной «Недели».

Если либералы представляли собо. «крупную и среднюю либеральную буржуазию»,* или ее зародыш в 70-х г.г., то Червинский представлял собою «мещанский либерализм», как характеризовал Ленин либеральное  народничество 80-х г.г. **

Это была программа «рассчитанная на то, чтобы» заштопать, «улучшить положение крестьянства при сохранении основ современного общества».***

Идейные истоки Червинского, представляющего это течение в 70-е годы, нужно искать в русском либерализме, да это и понятно, так как у них общая буржуазная основа.

По своему отношению к царизму, это направление занимало место между национал-либералами и конституционалистами.

––«»––

 

К.Д. КАВЕЛИН

 

Кавелин был одним из признанных и наиболее активных идеологов либерализма. Он был, пожалуй. Самой яркой и солидной фигура либерала, на коленях выпрашивавшего у царизма «ну хоть что-нибудь».

Пытаясь разобраться в исторических явлениях, Кавелин искал ключа для понимания их во всеобщем законе, который мог бы все объяснить.

В основе его взглядов, его «формулой прогресса», было убеждение, что история развивается прогрессивно, постепенно путем возникновения нового из старого. Причем, постепенное созревание нового является постепенным отмиранием старого.*

Это исторический прогресс идет по линии постепенного усложнения жизни, ее дифференциации, расчленения.** (Этому же всеобщему закону подчиняется и Россия, он тоже прогрессивно развивается хотя и очень медленно.***

Однако история России имеет и очень существенные отличия от истории Запада. Так, в корне отлична природа русского государства от природы государства западного. И здесь, в этом вопросе, либерал Кавелин сходится во взглядах с представителем дворянской реакции – Фадеевым. Критикуя взгляды Фадеева, Кавелин однако согласен с ним в его характеристике природе русского государства.****

Фадеев говорил, что если на Западе государство создано народом, то в России государство является творцом и создателем народа из инертной и темной этнографической массы. Все исторические преобразования в России осуществлены по замыслу и воле государства, царя.

В отличие от Запада, государственная власть в России является всесословной и демократической по своей природе,* так как она защищает интересы не отдельных сословий, а всего народа. Царь « и в будущем – лучшая гарантия против возникновения всяких привилегированных правящих классов».**

Как уже из того видно, Кавелин считает, что русский народ тоже является отличным от западных народов, так как он является единым не разделенным на классы.***

«С одной стороны у нас не может выделиться из народа в особую сплоченную сильную группу один какой-нибудь привилегированный класс; все подобные общественные формации уже во втором, много в третьем поколении, расплываются в России в народной массе и заменяются другими элементами, выступающими на поверхность из всенародства. С другой стороны, по той же причине, русский царь есть всесословный и всенародный государь».****

Поэтому в России едины интересы не только народа, но верховной власти с народом.*****

«В таком отсутствии у нас элементов внутренней борьбы заключается, как мы внутренне убеждены, наше великое преимущество. Народ и правительство в России –только две стороны одного и того же народного организма, борьба между которыми есть и несчастье и бессмыслица».****** Ярким примером единства интересов народа и государства являются «великие реформы 60-х г.г., которые являются примером решительного вступления России на истинно русский путь.

Началом жизни «на свой собственный лад».* Этот русский лад реформ заключается в ее проведении верховной властью в интересах большинства нароов, несмотря на враждебность огромного большинства дворянства.**

Все было хорошо, но есть одна беда у России – это «наша администрации». «Все преобразования первой половины нынешнего царствовании искренне задуманы, зрело обсуждены и выработаны; они не могли принести других плодов, кроме благотворных; но они частью искажены… перетолкованы… частью взяты назад… наша администрация вносит в нашу жизнь ложь, обман, беззаконие, анархию, хаос, и пока она не будет поставлена иначе, все лучшие намерения государей не приведут ни к чему».***

Таким образом главная беда России в ее администрации, придворной клике. «Вся дезорганизация, весь произвол, весь мрак, все беззаконие идут у нас не из провинцию, не из уездов, а из столиц, из среды придворных интриганов, которые вставляют очки власти, мечтают держать все в своих руках и править именем власти в своих собственных интересах».****

«Власть не знает России и судит по бумагам, которые клика ей докладывает. Но зато она, эта клика, до сих пор благоразумно не публиковала своих докладов и всячески старается довести печать до немоты, боясь чтобы нескромные ее разоблачения не порвали хитро сплетенных нитей ее лжи и интриги».*****

В результате этой власти клики Россия оказалась в печальном положении. «Народ, раздавленный поборами, которые против прежнего увеличилась в пять и восемь раз и взыскиваются с небывалою жесткостью, не верит больше никому и ничему, даже самой власти, которой он еще недавно слепо верил. Он видит, что освобождение не облегчило его участи, а напротив, скорее ее ухудшило».*

Везде царит произвол и анархия властей, которые не признают никаких законов. Печать, не имея возможности обсуждать общественных и государственных дел, «опошлела и живет скандалами, легкая насмешка и остроумное глумление вытеснили серьезную мысль, обдуманные воззрения».**

«Подрастающие поколения зачумляются в зараженной атмосфере, созданной насилием, произволом и анархией и гибнут тысячами».***

Из-за всеобщего беззакония «правительство потеряло всякое уважение и всякое доверие… интриги клики, о которой огромное большинство не имеет понятия, вызывают охлаждение и недоверие не к ней, а к верховной власти, которую она представляет, именем которой действует». Народ теряет доверие даже к царю.****

«Если у нас нельзя ожидать революции, то возможны… смутные времена, вызываемые интригами… олигархов».***** Где же выход из этого чрезвычайного опасного положения? Может быть выход в социализме? Но социализм, как и всякое учение, имеет две стороны.

Одну положительную, другую отрицательную.

Положительная стороной являются его идеалы, они хороши но совершенно негоден путь, которым социалисты отят дорстичь своих идеалов – революция.*

Кавелин согласен с социалистами, что современный строй плох и его нужно изменить. Но ведь не сразу, ведь разложение старого является сорзреванием нового. Нужна потепенность, последовательсноть, т.е. то, что Щедрин с ядовитой издевкой характеризовал лозунгом – «Не сразу!», то, что Маяковский клеймил словами:

Постепенно,

Понемножку,

Сегодня,

Завтра,

Через 20 лет…»

«Революции всегда задерживают прогресс. Вызывая реакции, они могут сокрушить даже самый организма».**

«Социализм и революция – антитезисы».***

К тому же «политическая революция у нас, к счастью, невозможна, потому что в основе русского государства нет взаимно враждующих элементов. Социальная революция, худший из всех видов революций – к великому нашему благополучию тоже невозможна, благодаря положениям 19 февраля 1861 года, как ни искажены они в практическом применении, благодаря стараниям бывшего министра внутренних дел. Невозможность революций у нас есть потому наше счастье и благополучие, что даже там, где они возможны и представляются единственным выходом из запутанного положения, они по своим последствиям, составляют зло чуть ли не худшее того, которое ими устраняется».****

Так увещевал Кавелин социалистов-революционеров.

Но может быть спасение в конституции?

Нет. «Конституционные порядки предполагают, что государь и народ имеют разные интересы, а не один и вследствие того, могут быть друг другу противоположны и враждебны. Чтобы оградить подданы от произвола и насилий государя, у последнего отнимается судебная власть… Власть законодательная и права установлять подати и налоги, и передается в руки народа».*

«Развитие конституционных учреждений показывает, что они везде созданы и поддерживались далеко не народами, в полном составе всех их элементов, а только сильными, богатыми и просвещенными высшими классами, отвоевавшими себе у государей верховную власть именем народа».**

«Конституция только тогда имеет какой-нибудь смысл, когда носителями и хранителями ее является сильно организованные, пользующиеся авторитетом, богатые классы. Где их нет, там конституция является ничтожным клочком бумаги, ложью, предлогом к самому бессовестному, бесчестному обману».***

«У нас нет элементов, которые могли бы создать закон, или учреждения, обязательные для верховной власти. Хорошо ли это, или дурно – это другой вопрос, но так оно на самом деле; следовательно и толковать о конституции, навязанной верховной властью, нечего».****

Так он убеждал конституционалистов.

Итак, «ни революция, ни конституция у нас немыслимы. Насущный наш вопрос совсем не политический, а административный.

Нам нужны не новые преобразования взаимных отношений между сословиями, не политические обеспечения против исторически данной верховной власти. Все что нам нужно, и чего хватит на долгое время – это сколько0нибудь сносное управление, уважение к закону и данным правам со стороны правительства, хоть тень общественной свободы».*

Это и называется, как говорил Щедрин, «просить хоть что-нибудь», – что В.И. Ленин считал очень меткой характеристикой либерализма.

«ход наших внутренних дел не может измениться к лучшему до тех пор, пока сами русские правители не поймут, то их внутренняя политика ошибочна, что органы управления государством устарели, не соответствуют своему назначению, и должны быть заменены новыми; что для самой верховной власти выгоднее господство законов, чем придворных интриганов».**

Так Кавелин убеждал верховную власть.

Во всяком случае, я других путей, кроме убеждения верховной власти в необходимости коренного преобразования наших государственных административных учреждений не вижу и не могу себе представить».***

Итак, против административной болезни – административное лечение.

Нужно изменить устаревшую администрацию

«Чтобы власть могла преобразоваться, с отменою крепостного права, в правильную, хотя и не ограниченную европейскую монархию, совлечь с себя свои полу-обветшалые, полуазиатские, полукрепостные формы, для этого нужны прочные, самостоятельные учреждения, составленные из лучших людей страны».*

«В этих видах, на первом плане стоит у нас создание административного или правительствующего сената». Россия разрослась, развилась. Различные ее части имеют свои особые, самые разнообразные интересы. Верховная власть не в силах учесть собственными силами все интересы, поэтому лучшие люди из разных частей должны войти в административный и правительствующий сенат. «Треть членов административного сената должна состоять из лиц, назначаемых непосредственно верховною властью, треть назначается по выбору губернских земств, треть избирается самим сенатом».**

Вот состав этого учреждения. Сенат должен совершенно свободно обсуждать все вопросы, но роль сената только совещательная.

«Административный сенат, как государственной учреждение в стране, управляемою, неограниченною монархическою властью, имеет только совещательную, а не решительную власть».***

Царь услышит умные речи лучших людей, прогонит плохих министров и все будет хорошо.

Либералы знали, как мышь может родить гору.

Таким образом Кавелин возвращается к идеалу ранних славянофилов – «Сила мнения земле, сила власти – царю».

Идеальное устройство Кавелин видел в автономии крестьянской общины во внутренних делах. Общины должны объединиться в уездные и губернские союзы со своими выборными представительствами, «а целое завершиться общим земским собором под председательством самодержавного наследственного царя».*

Национальный вопрос он считал вопросом второстепенным и смотрел на него разрешение с точки зрения выгод государства. Поэтому Кавелин был против насильственной русификации окраин, так как она ничего хорошего России не даст. Инородцы сами примут русский язык, если убедятся в достоинствах России,** в противных случаях русификация может быть только вредной для России.

Он писал: «Пока племенная и вероисповедная равноправность не станет одною из бесспорных, всеми одинаково сознаваемых наших задач и живо ощущаемых потребностей, до тех пор культурное призвание и значение русского народа и государства остается сомнительным и спорным, и национальный патриотизм не далеко будет от квасного».***

Борьбе славян и славянскому возбуждению русского общества Кавелин сочувствовал, но не считал это основным вопросом жизни России и почти не писал о нем.****

––«»––

 

А.И. КОШЕЛЕВ

 

Крупнейшим и активнейшим апологетом либеральных идей был Александр Иванович Кошелев. Его личность интересна, что он был одним из виднейших и активнейших членов кружка старых славянофилов. Он был активнейшим участником подготовки реформ 18761 года.

После реформ, хотя считал, что пора славянофилов и западников миновала,* он считал истинным последователем и продолжателем старого славянофильства. И он был прав по-своему, так как старое славянофильство заключало в себе противоречивые начала, которые объединялись в нем только «святым духом». Из старого славянофильства вышли реакционеры – новые славянофилы, и из старого же славянофильства вышел крупнейший либерал Кошелев.

Очень интересно то, что взгляды А.И. Кошелева решительно ничем существенным не отличаются от построений Кавелина, с той только разницей, что воспитанный в этического характера доктрине славянофильства, он гораздо более Кавелина делает экскурсов он очень часто метко подмечал отрицательные стороны самодержавной бюрократии.

Кошелев и сам признавал, что разделяет большую часть взглядов Кавелина.**

Он, также как и Кавелин, убежден, что «все к лучшему в этом лучшем из миров».***

Он хотя и не говорит, как «западник» Кавелин, что русское государство создало русский народ, но зато говорит и всесословности русского государства, о том, что оно защищает интересы всего народа в целом.*

Он также говорит о единстве народа и отсутствии в нем борющихся классов.** Он даже убежден, что в России никогда и не будет третьего сословия.***

Он также говорит о единстве интересов государя и народа.****

Самым крупным примером и доказательством такого единства Кошелев, как и Кавелин, видит в «великих реформах», не видя ожесточенной классовой борьбы народа и революционной демократии против крепостников, не видя, что правительство, защищая общедворянские интересы, решило уступить частицу, чтобы спасти целое.

Не видя, как и Кавелин, классовой борьбы в русском народе, и классовой природы русского государства, он всю беду видел в затесавшейся каким-то образом между народом и государством бюрократии, в том, что Кавелин называл «кликой».*****

Он не понимал антинародного характера самодержавия 70-х г.г., не понимал, что оно не могло опираться против народа на народные же силы, что оно могло править только посредством бюрократии.

В результате действий бюрократии Россия и очутилась в таком печальном положении. И он, хорошо знавший жизнь, рисует, пожалуй, еще более яркую чем Кавелин картину господства самодержавной бюрократии, которая якобы извращает все благие намерения и законы государя.* «Законы святы – но исполнители их супостаты.

В результате народ живет, может быть, еще хуже чем до реформ.**

Обеднение сельского населения, усиление в нем разврата и беспорядков, притеснения со стороны чиновников, воспрещение или стеснение умственных занятий, ограничение свободы слова, устного и печатного, не – обеспеченность личных и имущественных прав – вот что убивает бодрость народа, подавляет его дух, сокращает его силы и способности, задерживает его предприимчивость».***

Это он иллюстрирует довольно яркими примерами. Никогда еще произвол нашей администрации не был, пожалуй, тяжелее чем теперь, пишет он.****

Административные лица сплошь и рядом не подготовлены к своей деятельности. И дело не в том, что «людей нет», дело в том, что «теперь требуется от подчиненного беспрекословное исполнение приказаний, какие бы, впрочем, они ни были, угодливость начальству во всех степенях; и  отсутствие в служащем самостоятельных убеждений и стойкости в характере».*

Люди способные и требующие уважения к себе с такой администрацией ужиться не могут.**

Новые суды после реформы пошли хорошо, люди нашлись, а потом вдруг администрация наложила на них свою руку и все испортилось.*** Из-за хищнической обработки земли страну все чаще постигает недороды. Земство ослабленно, а дворянство возвеличено администрацией. А в земстве вся сила, дворянство возвеличено администрацией. А в земстве вся сила, дворянство осуждено на упразднение и оживить его ничем нельзя.****

Едва ли бы более тяжелее времена для печати, чем теперь.

Таково положение.

Но «славянофил» Кошелев видит и нравственную сторону вопроса: «Источником разврата, главным его виновником – оскудение в народе общественных, нравственных и умственных интересов».*****

А результате, даже в частной жизни, нет людей о характером.

«Собственно честных людей у нас чрезвычайно мало».******

Крепостная зависимость «въелась в наши понятия и нравы».*******

Для довершения картины он, как и Кавелин, пугает правительство бунтом, согласен крестьян и мещан с сочинителями «Великороссии», и такое согласие считает вполне реальным.*******

Это и есть характерное для либерализма обращение к правительству с указанием на революционера: «Дайте свободы, а то он будет стрелять».

Охарактеризовав положение, Кавелин делает вывод: «Правительство и значительное число людей более или менее образованных, ведут нас туда, куда идти нам не приходится и мы не желаем».* «Мы убеждены в необходимости разрабатывать естественные богатства нашей страны, развивать нашу промышленность и нашу торговлю и внутреннюю и внешнюю».**

Как вили из всего этого Кошелев желал очистить от феодальных препятствий путь для буржуазного развития России. Он видел и внешнеполитическую сторону вопроса. Он указывает на грандиозные технические изобретения Европы. Бремени изменилось. «Немногочисленные, даже отлично устроенные войска, ни толпы чиновников и царедворцев, ни дипломаты, даже искусные, не заменят народного сочувствия и даже содействия. Этою, новейшего времени, силою безнаказанно нельзя пренебречь».***

Где же выход из этого опасного для России положения? Может быть в конституции? Нет не в конституции, так же как и Кавелин отвечает Кошелев. Конституция – пустая бумажка, если он не отражает реальности, а наша реальность – это связанное с народом самодержавие.

К тому же «народ, которому можно даровать конституцию, едва ли достоин ее меть, и едва ли он сумеет ее сохранить и ее воспользоваться; а власть, даровавшая такую конституцию, всегда будет если не вправе, то в силах, ее по-своему истолковать, изменить или даже и вовсе отменить».*

Из этого правильного рассуждения следовало бы сделать вывод, что поэтому нужно не ожидать дарования конституции, а вырвать ее с боем у правительства. Но это противоречит всем взглядам либералы, ведь в России интересы народа и самодержавия едины, следовательно выход не в конституции.

Выход он видит, как и Кавелин, в том, что царь своим манифестом созовет лучших людей со всей страны в Земскую  Думу. Во время думских обсуждений царь подберет себе хороших министров и с помощью лучших людей искоренит все недостатки, оживит начала «великих реформ».**

«Дума будет только совещательным собрание, ее сила будет заключаться в ее благоразумии, умеренности и знании».***

Таким образом выход Кошелев, как и Кавелин, видит в том, чтобы убедить царя в необходимости созывать лучших людей русской земли и выслушать правду, которую тщательно скрывает от него бюрократия. Когда царь узнает правду – все будет хорошо.

Не отличается Кошелев от Кавелина и во взгляде на национальный вопрос. Для него этот вопрос не является одним из основных, он считает, что в интересах государства доставить инородцам благо и свободы, в таком случае они будут искренне преданы России.****

К славянскому движению он относится с большой симпатией, был за войну России против Турции, хотя не в этом видел спасение России, но был искренне и сильно увлечен событиями, о чем свидетельствует серия его статей в «Новом Времени» периода русско-турецкой войны.

––«»––

 

А.Д. ГРАДОВСКИЙ

 

Профессор–юрист Петербургского университета А.Д. Градовский был очень видной фигурой в общественности того времени. Он принимал активное участие в публицистке, пропагандируя свои взгляды в многочисленных газетных статьях, в том числе ему принадлежит значительное число передовых статей-ведущей либеральной газеты того времени «Голоса». Он часто читал пользовавшиеся большой известностью публичные лекции по наиболее волнующим вопросам времени. И в своих статьях, и в лекциях он выступал очень активно с пропагандой восточного вопроса.

Особенно интересен для нас он тем, что у него наиболее подробно среди всех идеологов либерализма разработан национальный вопрос. В отличие от либералов типа Кавелина-Кошелева, Градовский видел в национальном вопросе основной вопрос жизни народов ХІХ века. Его взгляды можно характеризовать, как взгляды русских национал-либералов. Хотя, конечно, в действительности никакой более или менее определившейся группировки либералов этого направления в России того времени не было. Основой взглядов Градовского является обычное для либералов, что «общество находится в состоянии непрекращающегося развития.*

Развитие, прогресс он, конечно, понимал как и все либералы без скачков и перерывов.

Всякую телеологичность в развитии общества он отличие от идеологов реакции отрицал. « теория цели и целесообразности неприменимая к отдельному человеку обществу».**

Россия, как и другие народы, подчиняется этим же всеобщим законам развития и принадлежит к системе общеевропейской цивилизации, идя в своем развитии теми же путями, что и Европа».***

Каждый исторический этап в развитии выдвигает свою господствующую идею, которая определяет всю жизнь народа. Для ХІХ века такой господствующей идеей является идея народности, национальности.

Интересно, что зарождению национальной идеи и национального движения он ищет в правильном направлении.

«Католическая и феодальная Европа средних веков не знала национального вопроса».****

Еще задолго до французской революции «в европейских городах зародилось новое общество, новый класс, с весьма определенным миросозерцанием, – буржуазия, не отделявшая себя еще от остальной массы населения».*****

«Опираясь на новую силу, короли утвердили и развили свою власть».******

Дело в том, что «первоначальный принцип, руководивший национальным движением, состоял в представлении о независимости и единстве верховной государственной власти.

Правом короля на его территорию и народ прикрывалось и защищалось право нации на самостоятельное развитие».*

«Во Франции королевская власть была долгое время центром и знаменем всей национальной жизни; с ее помощью третье сословие сломило могущество ленной аристократии».**

Под этими словами мог бы подписаться и материалист, но он под «руководящим принципом» понимал бы не определенный момент в развитии национальной идеи, а отражение во взглядах людей итогов классовой борьбы на данном этапе исторического развития, т.е. убеждение третьего сословия в выгодности для него королевской власти в его борьбе с феодальной аристократией. Градовский совершенно верно связывает возникновение национально идеи с возникновением буржуазии. Но связь эту понимает неправильно, хотя моментами кажется, что он уловил истину. Он, например, пишет: «Народность – есть результат тех сил, которые могли залечить раны, нанесенные завоеванием,*** сломить феодализм, поколебать чрезмерный авторитет папского престола, положить твёрдые основания свободы совести, выработать основные начала нового государственного устройства».****

Так и кажется, что он продолжит эту мысль и скажет, что эти силы – силы буржуазии, капитализма. Но он очень далек от правильного понимания буржуазной природы идеи национальности. У него, это силы … прогресса.

Дело в том, что буржуазия во главе третьего сословия в революции 1789 года, разрушив феодализм, установила и провозгласила не буржуазные принципы, а общечеловеческие, принципы, основанные на естественных правах человека. А национальные принципы, права и основываются на естественных правах человека, «на непреложных законах нравственной природы человека». «Право народности на самостоятельное развитие, на собственную, так сказать, историю коренится в непреложных законах нравственной природы человека».* Таким образом принципы национальности он считал общечеловеческими  принципами 1789 года,** т.е. свободы и независимости не только личности, но и народности, национальности.

Что же такое народность, нация?

Во-первых, замечает он совершенно верно, она не совпадает с племенем. «Огромное большинство европейских народностей в источнике своем разноплеменны».***

Главнейшим признаком национальности является язык. Представления о других признаках у него довольно неясны и он говорит что их много.****

Но в другом месте он определяет нацию гораздо четче: – «это совокупность лиц, связанных единством происхождения языка, цивилизации и  исторического прошлого».*****

Основной порок этого определения в его идеалистичности, он заключается здесь г.о.в. в слове «цивилизация». Для Градовского нация возникает не как результат социально-экономического развития общества, а как результат развития цивилизации, которую он понимал идеалистически.

Народный прогресс на национальном пути он видел в «возрождении духовных сил народа, в его самосознании и обновлении его идеалов».* «Основу национального вопроса должно прежде всего искать в условиях культурного развития каждого народа».***

Так Градовский понимал народность.

«Для того, чтобы самобытное развитие народа в умственном, нравственном и экономическом отношениях было обеспечено, этот народ должен образовать свое государство, иметь свою национальную верховную власть».***

Итак, «национальный вопрос поставлен и формулирован в ХІХ веке. Он вытекает из факта признания в народе нравственной и свободной личности, имеющей право на самостоятельную историю, следовательно на свое государство».****

Таким образом руководящая идея ХІХ века – национальная идея заключается в том, что каждая нация имеет право на свое самостоятельное государство, которое должно защищать ее интересы, интересы всей нации в целом. «Национальная теория государства признает солидарность, неразрывную связь между всеми элементами политической народности – так правительственными,  так и общественными. Она не противополагает в качестве элементов враждебных и исключающих друг друга – личности и государства, общества и государства».*****

Таким образом он приходит, только от несколько своеобразным путем а обычному либеральному взгляду, что народ един не только внутри, но составляет единое целое с государством.

«Граждане современного государства должны сказать: «Государство – это мы».*

Можно было бы подумать, то он высказывает только свои идеалы, но он такое положение единства народа и государства видит в современной России.** Самым ярким доказательством такого единства интересов Русского государства интересами русского народа, Градовский как и остальные либералы видел в «великих реформах», которая провела «горсть хороших русских людей, ставших верным орудием царской воли».*** Эти реформы «носят на себе национальный отпечаток»,**** так они «пробуждают в обществе самостоятельность и самодеятельность».*****

Таким образом национальная политика, это политика в интересах всей нации, т.е. политика либеральная, освободительная.

«Начала всесословности и общественности суть два условия под влиянием которых на Западе Европы окрепло и утвердилось значение третьего начала-народности или национальности».******

На этот путь всесословности и общественности вступила и Россия в 1861 году. «Вся Европа прошла через этот обновительный процесс от сослосвногно государства к бессословному или всесословному. Россия, вступив  на эту дорогу в 1861 году, доказала свою принадлежность к великой семье европейских народов».*******

И задача внутренней политики России заключается в том, чтобы продолжать тот национальный путь, на который она вступила в 1861 году.*****

Этот национальный путь, у Градовского, является буржуазным путем,. Как

И все идеологии раннего периода развития буржуазии он требовал буржуазных преобразований в интересах всего народа, всей нации.

Национальная политик, обращений вовне, не является у Градовского политикой национальной исключительности. «Наука не отвергает понятия общечеловеческой цивилизации в том смысле, что важнейшее результаты умственной, нравственной и экономической жизни каждого народа становятся достоянием всех других. Но история неопровержимыми данными доказывает, что каждый из этих результатов мог быть добыт на почве национальной истории».*

«Защищая национальный принцип, мы призываем народы к братству, к общению вольному, хоровому, так сказать, в котором бы не пропадала личность народная, а, напротив, развивалась и укреплялась в пользу всего человечества».**

Исходя из своих принципов национального развития, Градовский очень последовательно ставит и разрешает национальный вопрос.

И в основе политического и общественного прогресса, и в основе национального движения один и тот же принцип – «и там, здесь мы видим полной единство основания. Основание – это постепенное развитие и укрепление начала личной свободы и независимости».***

Революция 1879 года, провозгласив принцип свободы и независимости личности тем самым провозгласила и принцип свободы и независимости нации.****

Градовский совершенно верно отмечает эту связь, но не видит, что единство этих принципов заключается в том, что они являются принципами одного того же, возникавшего тогда в России класса буржуазии.

Интересно, что умный либерал Градовский и умный мракобес Леонтьев сходились в определении буржуазного освободительного характера национального движения, оба они не понимали конечных причин этого и оба искали их в естественных стремлениях человека; Леонтьев считал, что эти стремления нужно всеми мерами обуздать, хотя бы передав просвещение в руки квартальных надзирателей и попов;

Градовский считал эти естественные стремления благими и положительными.

Как личность имеет право, согласно принципам, провозглашенным в 1789 году, на свободу и независимость, так и нация. « теория народности содержит в себе одну идею – права каждой национальности на политическую самостоятельность».* Начало народности требует, «чтобы национальности достаточно укрепились, не были искусственно расчленяемы и соединяемы в государстве, и чтобы эти государства не были поддерживаемы насильственными мерами».**

Основываясь на этих принципах, Градовский в отличие от реакционера, вполне реально понимал характер и славянского национального движения. (Правильно понимал характер движения славян реакционеров и Леонтьев, поэтому он считал необходимым отдать болгар в руки греческих попов).

Движение славян Градовский энергически приветствовал и считал его освободительным и прогрессивным. Поэтому помочь прогрессивному движению слаянских народов Градовский считал важнейшей задачей национальной политики России.

Градовский желает времени, когда всецелом можно будет заняться работой внутренней, «для экономического обновления начал, для просвещения масс, в котором мы нуждаемся не меньше, чем в хлебе насущном, для разрешения многих задач еще ожидаемых творческой руки преобразователя… Но это благодатное время настанет не прежде, чем когда мы разрешим вопрос с положением славянского мира в Европе, когда будет наконец, признана и утверждена наша действительная равноправность с прочими членами европейской семьи».*

В последних словах проявляется интересная особенность либеральных взглядов того времени. Градовский, как и большинство либералов того времени считали, что цивилизованная, либеральная Европа в своей политике руководит в основном прицепами цивилизации и либерализма. Он был убежден, что большинство высших политических невзгод России объясняется тем, что Европа противодействует ей, будучи убеждена в варварстве России. И Градовский старательно доказывал несправедливость такого мнения о России последнего времени, когда после «великих реформ» политика стала национальной и либеральной. Прогрессивное дело освобождения славян  считал поэтому своего рода экзаменом России перед Европой на либеральную зрелость.

Война и Берлинский конгресс значительно поколебали эти убеждения либералов в руководстве Европе и интересами цивилизации и либерализма.

И консерваторы со злорадством отмечали их разочарование.

Однако разочарование это было не полное и Градовский уже в 1879 году писал: «Уважение Европы нужно нам несмотря на то, что по существенным вопросам внешней политики мы расходимся с нею».*

Европа враждебна России¸ так как считает ее варварской страной.

Освобождения славян Европа не хочет, так как боится усилить этим Россию и так как она убеждена в варварстве славян вообще.

«Мы солидарны с славянами, хотим или не хотим мы этого. Проникнемся этой мыслью во всей ее силе; солидарны, т.е. неразрывно связаны, ответственны, Мы ощутим на себе неизбежно все последствия событий, совершающихся теперь на Балканском полуострове. Поэтому нам нужно быть готовыми на все … в глазах всей Европы, мы, вместе с сербами, босняками, словаками, хорватами – одни славянский мир… Каждое унижение славян и славянского имени имеет двоякую цель и двоякое последствие: подавление наших иноплеменников и ослабление России».**

«При окончательном порабощении славян наша роль на Востоке кончится; мы  будем отрезаны от Европы больше, чем если б нам заперли Балтийское море».**

Поэтому Россия должна добиться освобождения славян. Результатам этого освобождения должно быть естественное тяготение славян к России, которое очень важно, так как они являются единственной опорой России в Европе.**** Он совершенно отрицает объединение, слияние славян с Россия, так как они не составляют единой нации.*****

Однако содержанием восточного вопроса является не только освобождение славян. «Как ни велики наши континентальные владения, но ни одна истинно великая держава не может существовать без морских путей. Обладание Черным морем и доступ в море Средиземное для нас безусловно необходимы».*

«Мы можем зажмуриться, отворачиваться от восточного вопроса сколько нам угодно, но он останется на месте, и если мы не хотим сделаться его разрешителями. То сделаемся его жертвами. Мы увидим новую Ост-Индию на наших границах, увидим Калькутту на месте Константинополя, Гибралтар на Дарданеллах и Черное море навсегда закрытое для России. Можем ли мы существовать без свободного Черного моря, без свободного выхода в море Средиземное, без великого водного пути, необходимого для великой державы?».**

Сравнивая постановку восточного вопроса у реакционных инициаторов его, с постановкой вопроса у либерала Градовского, мы ясно видим резкое отличие в аргументации.

Там – атмосфера церковного полумрака, наполненного православной мистикой и вздернутыми до небес чувствами любви и неутомимой жаждой положить головы «за други своя».

Здесь – ясно проглядывают вполне реальные и закономерные буржуазные интересы, освещенные ласковыми солнышком русского либерализма 70-х г.г., которое светит тоже не без любви, но это любовь вполне реальная – она может быть легко разменяна на звонкую монету.

 

ОРЕСТ МИЛЛЕР

 

Профессор– филолог Петербургского университета Орест Миллер своими статьями и лекциями принимал видное участие в славянском возбуждении русского общества.

Он принадлежал к либералам национального оттенка, приблизительно типа Градовского. Его часто считали славянофилом, однако это не верно. Он брал от старого славянофильства все, что было в нем пригодно для либерализма, – как он говорит – очищал его от крайностей. Еще в начале его общественной и научной деятельности за одну из первых его работ Добролюбов дал убийственную характеристику его интеллектуальным качествам. Эта характеристика была далеко не безосновательной. Стройностью, последовательностью и связностью взглядов, во всяком случае в вопросах политических и исторических, Миллер никогда не отличался.

Мы останавливаемся на нем так как взгляды его были характерны для того течения русских либералов, которых можно было бы назвать национал-либералами, наиболее ярким и крупным представителем которых был А. Градовский.

Основой взглядов О. Миллера, как и у всех либералов, было убеждение в непрогрессивном характере развития человечества. Общечеловеческая цивилизация является объединением различных народный, самобытных культур.*

Такой самобытной культурой и обладает русский народ. Самобытность русского народа выражается в его общинности, равенстве, терпимости и в социальном братстве.**

Результатом этих качеств является единство народа. Возникновение сословных прав он относит за счет иноземных влияний.

Таким образом беря у славянофильства идею самобытности русского народа, заключающуюся в его общинности, он приходит к обычному для либералов мнению о единстве русского народа и отсутствию в нем враждебных классах.

Ярчайшем свидетельством и доказательством такой самобытности русского народа он считал проведение реформы. В основу крестьянского освобождения, говорил он, «легла древнерусская, непременная принадлежность человеку земли».* (Хотя эта «древнерусская принадлежность земли человеку» была и древне-германской и древне-египетской).

Как и все либералы он преклонялся перед «великими реформами». «Нам пришлось быть свидетелями не только великого, основного дела освобождения, но и других, последовавших за ним благотворных явления нашей поры».**

Реформа осуществима то, что хотели славянофилы: «развитие в его настоящем смысле, в смысле свободного роста природных данных народа».***

Смысл внутренней политики он видел в свободном развитии народных сил. Идею народности он понимал так же как и Градовский. Идею национальности, говорил он, нельзя отделять от идеи общественного прогресса.****

Эту прогрессивную национальную политику Россия и должна проводить среди славян, народа, которому свойственны те же добродетели, что и русскому  народу.

Однако в этой политике Россия встретится с непримиримой враждебностью европы.* Вопросом освобождения славян и борьбы с Европой он посвящает свое основное внимание, очень мало касаясь вопросов внутренней политики. В вопросе о враждебности нам Европы Миллер стоит скорее на точке зрения старых славянофилов, чем на точке зрения Градовского. Запад враждебен нам уже по своим принципам. В то время как для России характерно начало общинности. Общего интереса, – для Запада характерен крайний индивидуализм, борьбы.** Он указывает, что даже великие французские мыслители XVIII века были против полного освобождения крепостных в России,*** в  чем он видит доказательство все тех же начал Запада. (Как будто французские мыслители мешали истинно-русским крепостниками освободить крестьян).

«Европе претит уже сама по себе полноправность славян, потому-то и остающихся обреченными на вечную роль недоростков или загнанных пасынков».****

«Грубо себялюбивые отношения… Англии к восточным славянам» он объясняет качеством германства Zust Unrecht zu Thun (страсть делать зло, несправедливость).***** Но в отличие от славянофилов он верил в будущее Европы, так как «в западной Европе пи всех в будущее Европы, слугах аристократии, на очереди стоят теперь новые деятели, имеющие, наконец, возникнуть целыми сонмами из массы народы, а эти новые деятели, старее чем их аристократические предшественники, будут готовы братски протянуть руку славянству – этому народов плебеев, т.е. народов будущего по преимуществу».****

Воодушевившись этой мыслю он даже пишет: «Не пора ли народам, наконец, выпрямиться, расправить утомленные члены, свободно зашагать и куда и как вздумается не непременно с каким-нибудь кодексом в ранце, а с царем в своей собственности голове».*

Цензура пропустила эти крамольные слова петербургского профессора вероятно потому, что они были обращены к Западу. Эта мысль о том, что западе шевелятся новые силы народные, на которые сможет опереться Россия, у Миллера не случайны. Он писал: «одряхлел и до сердца сгнил не весь Запад…, а внутренне сгнили его феодальные государственные и социальные предания; возрождение приготовляется на Западе в развивающемся начале народности».**

Таким образом. Если Градоновский считал, что Россия вслед за Европой вступает на путь народности, то по – Миллеру выходит, что в то время, как Россия давно уже стоит на этом пути, Запад только готовится на него вступить.

Вот, в борьбе со старой гниющей Европой, и надеясь на поддержку Европой новой, народной, Россия должна освободить родственные себе по духу славянские народы. Народы – плебеи, как и она, принести им «блага свободы и цивилизации».***

За освобождение братьев-славян Россия должна приняться, отбросив всякие мысли о гегемонии, отбросив всякое высокомерие по отношению к «братушкам», так как мы должны помнить, что кое в чем наши братья опередили нас.****

Он готов подписаться под словами Пыпина, что «мы должны прийти к ним (славянам) не с идеями наших газет известного сорта… не самодовольными (и иногда просто нахальными) спасателями…, а действительными друзьями, с уважением к народной личности и с запасом нравственного достоинства личного и общесвтенного».*

Мы то должны стать центром славянства, но для этого нам нужно работать над улучшением нашего внутреннего состояния.** Чем выше подымится умственный кругозор и материальное благосостояние нашего народа, тем вернее мы станем центром славянства.***

Так со славянофильской точки зрения в объяснении почему мы должны освободить славян (как родственных по духу, по начала), он возвращается на либеральную точку зрения в объяснении условий успешного выполнения Россией этой миссии.

––«»––

 

ЛИБЕРАЛЬНОЕ НАРОДНИЧЕСТВО

 

Уже в 70-х г.г. в русском обществе впервые появились те взгляды, которые везде в 80-90 г.г. стали взглядами целого общественного течения, которое мы называем либеральным народничеством.

Пропагандистом этих взглядов был П. Червийнский – П.Ч., как он подписывал свои статьи.

Взгляды П. Червинского возникли на почве развития капитализма в России 70-х г.г. Когда «язва пролетариата» стала грозным призраком перед частью русского либерализма. Идейными истоками взглядов Червинского были взгляды русских либералов.

Свои идеи Червинский пропагандировал со страниц ортодоксально-либеральной газеты «Неделя». Редакция «Недели» признавала взгляды Червинского своими.* В основе взглядов Червинского лежит убеждение в самобытности русской цивилизации. Россия отличается от Запада не степенью своего развития, а типом, в корне отличным от типа западной цивилизации.

Анализ особенностей самобытного типа России Червинский предваряет утверждением, что жизнь общества определяется экономическим строением общества, поэтому в нем и нужно искать определяющих черт России.

Историю Запада определило завоевание, поэтому центр исторической жизни там был в высших классах, они были силой. В России центр тяжести всегда находился в крестьянстве. В отличие от Запада в России, собственно, никогда не было классов. Наше духовенство никогда и не стремилось стать в уровень со светской властью, наше дворянство было служащим классом.

Сословные понятия к нам занесли только французы в конце XVIII века. Буржуазии в западном смысле у нас никогда не было и теперь тоже почти нет. Правда, крупная промышленность развивается уже кое-где в России, но развитие буржуазии неразрывно связано с развитием пролетариата. Последний же зависит от обезземеления крестьянства.

Нашей задачей является развивать положительные особенности России, в которых заложены основы ее лучшего будущего, и отбрасывать особенности вредные. Запад показывает ясно до чего доводит развитие буржуазии.

Неужели мы не учтем уроков Запада, – опрашивает Червинский.

Факт нахождения центра тяжести нашей жизни в крестьянства* способен придать совершенно новый отпечаток нашей цивилизации. Общинность сельского быта дает возможность объединить личным характер хозяйства с техническими усовершенствованиями.

Сельская жизнь расцветет, обезземеливания не будет, поэтому не будет и буржуазии – Россия пойдет по самобытному пути развития. Чтобы достигнуть этого рая на земле, необходимо «по Червинскому»… возвысить земледельца до уровня цивилизованных потребностей.**

Такова система взглядов Червинского.

Как видим, здесь в мехи старые влито вино новое. Все эти термины: «самобытность», «Запад, основанный на завоевании», «единый русский народ», «община», идущие от славянофилов встречались на уже, как узловые пункты взглядов крупнейших представителей русского либерализма. Но в то время, как те пытались только объяснить мир, Червиненский хочет его изменить.

Крупная промышленность начала развиваться в России и нужно свернуть страну с этого пути. Предлагает он то же, что предлагали и другие либералы – просвещение народа, но они делали это в целях прогресса, а он имеет в виду более конкретную цель: укрепить общину введением механизации сельского хозяйства и прекратить таким образом обезземеливание крестьянства, его пролетаризацию.

Если либералы сравнительно мало говорили о народе, то Червинский уже намечает ту демагогическую «народническую» болтовню, которая разлилась в 80-х г.г. таким широким потоком.

Видя в экономическом устройстве страны определяющий фактор, Червинский политическому устройству России не придавал большого значения, государство в его концепции не играет роли. На деле объективному значению, взгляды Червинского были правее взглядов либералов-конституционалистов вроде Пыпина.

Червинского и «Неделя» пропагандировали национальную внутреннюю и внешнюю политику.

В чем заключалась национальная внутренняя политика мы уже видели. Национальную внешнюю политику «Неделя» усматривала в активной поддержке славянского движения и с восторгом писала о всеобщем воодушевлении этим вопросом народа, при руководящей роли интеллигенции, осознавшей в последнее время необходимость национальной политики.*

По славянскому вопросу в период общественного возбуждения Червинский не писал. «Неделя» же все время поддерживала славянское движение о типично либеральных позиций.

Таковы были взгляды Червинского. Они встретили ожесточенную и довольно умелую критику Ткачева в «Деле» и развития в 70-х г.г. не получили. Но появление их и отношение к интересующему в ближайшем после их появления будущем.

––«»––

 

А.Н. ПЫПИН

 

Алксандр Николаевич Пыпин был одной из наиболее выдающихся фигур среди русского либерализма 70-х г.г. Крупный ученый историко-филологического направления он в своих работах выдвигал вопросы, близко связанные с современностью, и таким образом сильно влиял на воспитание передовой либеральной молодежи.

От либералов типа Кавелина-Кошелева он отличался большей последовательностью взглядов, он был виднейшим представителем конституционализма. Своими работами по славянскому вопросу он дает интереснейший материал для определения взглядов либералов-конституционалистов.

Основой взглядов Пыпина, как и всех либералов, было убеждение в прогрессивном развитии человечества. Телеологический характер прогресс он, так и Градовский, отбрасывал. Определяющим фактором этого прогресса является культура, цивилизация. Степень развития народа определяется степенью развития его политических и общественных форм. Все эти моменты и определяют степень развития цивилизации. Таким образом, как и все либералы, Пыпин был идеалистом.

Народ, как масса наиболее тёмная и некультурная в истории не принимает почти никакого участия. «Народная масса только пассивно участвовала в истории политической (Подчеркнуто мной, П.М.), которая была делом… меньшинства – феодалов, духовенства, городских классов и т.п.

Были случае, где и народ подавал свой голос в событиях минуты иноземных завоеваний; но внутри его прямое участие в «истории» заявилось страшными восстаниями, когда гнет, лежавший на нем, превышал все его силы.*

Он то верит, что в конце концов развитие цивилизации действует во благо народа, верит, что «народные массы и их умственное состояние в конце концов будут определять истории»,** но это только «в конечном итоге», когда просвещение дойдет и до народа.

Развитие культуры всех нардов идет в одном направлении, поэтому задачей народов отставших является восприятие, заимствование достижений цивилизации народов передовых. Вот, здесь в этой теории заимствования Пыпин и допускал самую крупную методологическую ошибку, которая характерна для всех его работ. Не понимая движущих сил истории, не понимая, что развитие цивилизации определяется в конечном итоге экономическим фактором, развитием производительных сил, которые и определяют своеобразие идеологической надстройки, он считал, что цивилизация, культура определяет все – и поэтому все дело заключается в том, чтобы перенести к себе из передовых стран их культурные и политические отношения.

Национальные особенности каждого народа Пыпин, конечно, признавал.

Все это и является основой характерной для значительнейшей части либералов теории общности цивилизации.

Что касается характеристики России, то и здесь Пыпин несколько отличался от либералов типа Кавелина-Кошелева. Для него в русском народе, конечно, не существовало классов и классовой борьбы, как и для всех либералов. Россия состоит из темной и малоподвижной массы народа, большей части общества, которое выражает стремление к прогрессу и «ретроградов», во власти которых находится правительство. В отличие от либералов правого крыла, он считал, что стремления России прогрессивной и России «официальной», «ретроградов» противоположыны.* Ретрограды задерживают развитие в России науки, просвещения и общественной самодеятельности.

В то время, как Европа двинулась далеко вперед, развила у себя науки, просвещение, общественную самодеятельность, Россия значительно отстала. Она находится «в умственном тумане и жалком состоянии общественной самодеятельности». Поэтому основной задачей, стоящей перед Россией, является усвоение свободной науки (не «европейской», а общечеловеческой, которой в Европе только больше, чем у нас, – отвечал он на обвинения в «европеизме») и развитие чувства гражданского и общественного и достоинства.**

Под «развитием чувства гражданского и общественного достоинства» Пыпин понимал борьбу за конституцию, упоминание о которой было запрещено правительством. Таким образом перед Россией, собственно, две задачи: 1-ее просвещением широком смысле этого слова: «русскому обществу, которое и доселе не имеет понятия о широкой свободной науке, следует в особенности понять, что просвещение… есть капитальный пункт, от которого зависит… даже (наша) политическая сила»;* и 2-е тесно связанное с просвещением  (в широком смысле этого слова) – «внутренняя общественно-политическая самодеятельность»,** т.е. конституция.

В тесной связи с этими взглядами был взгляд Пыпина на национальный вопрос. Социально-экономической основы национальных движений он не понимал. Для него национальный принцип – это «принцип первобытный, физиологический».*** Он вполне законный потому, что естественный,**** но сам по себе он еще ничего не заключает – его прогрессивность или реакционность зависят от ого насколько он способствует развитию цивилизации в смысле развития науки, просвещения, общественной самодеятельности и т.д.,****** т.е. зависит от того насколько он соответствует принципам общечеловеческой цивилизации.

Таким образом в прогрессивном национальном лозунге сущность оказывается не национальной, а общечеловеческой.* Таким образом прогрессивные национальные лозунги – это лозунги общечеловеческой цивилизации, переведенные на национальный язык. Но национальные лозунги бываю и реакционные, это те, которые проводят принципы враждебные общечеловеческой цивилизации.

Видя наличие прогрессивных и реакционных национальных лозунгов, он неправильно заключал, что национальность сама по себе есть элемент только физиологический. Таким образом в национальной вопросе Пыпин был гораздо дальше от истины, чем Градовский, который понимал «прогрессивный» (т.е. буржуазный) характер национальных лозунгов.

С такой точки зрения Пыпин рассматривал и славянский вопрос. Анализу его содержания он посвятил целую работу: «Панславизм в прошлом и настоящем», которая печаталось в «Вестике Европы» в конце 1878 года. Нужно заметить, что слово «панславизм», как и большинство тогдашних русских публицистов, он понимал как движение славян в борьбе за свою независимость. Никакого реакционного смысла, ка мы увидим ниже, в это понятие он не вкладывал. Хорошо зная историю славянских культур, Пыпин со знанием вопроса прослеживает ход развития национальных идей у славянских народов.

Однако он здесь видит только эволюцию идей, не понимая и не пытаясь, чем же вызвано возникновение и развитие этих идей, не видя социально-экономической почвы их.

Пыпин совершенно верно отмечает, что «национализм» вышел из «славянского возрождения» в конце XVIII века, это были, пишет он, мысли возрождение определилось в 30-х г.г. XIX века.**

Это возрождение он понимает как движение чисто идеологическое: «в национальном возрождении действовали… параллельно и самостоятельные проблески народного сознания в стремлении напомнить и обновить исторические воспоминания о временах старой славы, и влияние новой образованности (т.е. европейской культуры. П.М.), вызвавшей филантропическую («П.М.) заботу о просвещении народа; наконец, отголоски целого славянского возрождения».***

«Вся сущность славянского движения заключалась в поднятии национального чувства, в пробуждении бессознательного достоле общества и народа, следовательно в распространении книжности, образования».***

Таким образом славянское движение в сущности является движением культурным, а по своим целям несомненно прогрессивным.

Но для осуществления этих прогрессивных целей славянам нужна политическая независимость. «Прежде всего славянскому движению необходимо, раньше каких-нибудь дальнейших планов, обеспечение политической свободы для каждого племени в отдельности».*

Стремление к национальной политической независимости он считал прогрессивным, так ка видел в этом стремлении сохранить племенные прерогативы» естественное право – «явление вполне законное и человечественное». Пыпин хорошо знакомый с развитием национальных идей у славян отмечал, что хотя они возникли в славянских племенах почти одновременно, но вполне самостоятельно в каждом времени.**

И вот, на почве развития национальных идей и с целью этого развития, у славянских народов возникают идеи солидарности, панславизма. Политическое значение этого движения в настоящее время «предмет порядочного темный»,*** «панславизм» остается вопросом.**** И действительно: «славянское движение, очевидно, не похоже на национальное движение немецкое или итальянское; это есть стремление немецкое или итальянское; это есть стремление объединить не народ, а целое племя – в таком роде, как если бы, например, явилось стремление объединить латинское племя… или если бы германство возымело намерение слить с собою Голландию, Данию и Скандинавию. Где же предел этому стремлению? Оставалось бы объединить арийское племя – в древности он ведь также возводится к одному целому».* Но  постольку, поскольку панславизм имеет целью обеспечить славянам национальную свободу и независимость – он является идеей положительной.** «Цели истинного панславизма – освобождение целых племен, влачивших полусознательное существование под всякого рода физически и нравственным угнетением».***

Подытоживая анализ идеи панславизма, он пишет о нем: «Очевидно, мы имеем дело с широким историческим явлением. Мы указывали источники этого явления, которые заключаются, с одной стороны, во внутреннем развитии, совершавшемся медленно, но постоянно в среде славянских племен; с другой – в общеевропейской ходе вещей, во влиянии освободительных, образовательных и гуманитарных идей прошлого и нынешнего века».****

Из двух, указанных Пыпиным источников панславизма: внутреннего развития народов и влияния европейских идей, – о первом источнике он говорит мало и неясно, видя проявление этого внутреннего развития в обращении к национальной старине, зато второй источник – влияние европейских идей цивилизации для него совершенно ясен.

Таким образом идею политической солидарности славян, в целях развития их культуры , Пыпин считал прогрессивной.

Положительно оценивая славянское движение, видя в нем «расширение европейской цивилизации», как он писал задолго до событий 1875-78 г.г.,* борьбу славян против турок он считал явлением прогрессивным, так ка видел в этой борьбе столкновение «европейской культуры» с «азиатской цивилизацией».**

Но справедливая борьба славян с турками осложняется враждебной Европы к славянам. После событий 1875-78 г.г. у Пыпина в этом никаких сомнений не было. Он так объяснял это: «Европа всегда была враждебна славянству, смотрела на него, как на служебное время, и союз с нею для славянства невозможен. Самая вражда происходила от того, что славяне позднее всех приступали к европейской цивилизации и потому оказывались в зависимости положении как чужие и низшие, вместе того, что самые принципы жизни славянской и европейской были различны».*** Здесь он, как и Градовский, причину вражды Европы к славянам видит в более низкой цивилизованности славян, но кроме этого Пыпин еще добавляет различие самих «принципов жизни».

Этого Пыпин не объясняет, но возможно, что он имеет здесь в виду и самобытность России, но если это и так, то самобытность он несомненно видел не там, где ее видел Градовский, не в единении царя с народом, а возможно в том же, в чем ее видел Чернышевский, с работами которого Пыпин был очень хорошо знаком, – т.е. в общинности русского крестьянства.

Таким образом Пыпин, как и большинство либералов, был убежден, что «Европа» в своих действиях руководствуется чувствами культурного превосходства над остальными и к тому же самобытными славянами. Для полного уяснения вопроса об отношении Пыпина к Европе, о его «европействе» необходимо сказать, что он, ка и другие идеологи различных направлений видел то, что и славянофилы да и радикальные западники еще (Герцен, например) называли ложью «европейской цивилизации» – обнищание и всяческие бедствия народных масс. Он хотел изменения и всяческие бедствия народных масс. Он хотел изменения и в Европе существующего порядка, надеялся на это, но видя эти недостатки, он считал, что другого пути развития просвещения и общественности, нет и быть не может.

Основными задачами, стоящими перед Россией, Пыпин считал развитие просвещения и общественной жизни. Он считал, что участие России в разрешении славянского вопроса помочь разрешению этих внутренних русских вопросов не может и даже наоборот, так как очень часто крики о нашем «славянском призвании» сочетаются с совершенно реакционными внутриполитическими стремлениями.* Для самих славян Россия тоже ничего хорошего в настоящем своем положении сделать не может. Россия может возглавить прогрессивное движение славян только внутренне преобразовавшись на основе просвещения и общественной самодеятельности.**

«Всякое стремление наше – при отсутствии обновления – искусственно ускорить объединение славян с Россией может создать между нами и всем без исключения славянством полное недоверие, которое исключит смысл и самую возможность объединения».***

Поэтому славянство должно различать в какой России оно может найти настоящую поддержку, «отличать Россию официальную от России неофициальной, государство от общества… отличать то, что может быть сделано в настоящую минуту, от того, что может быть сделано в близком (!П.М.) будущем».****

Настоящие славянские симпатии России исходят не из реакционных элементов, а их элементов прогрессивных, и развитие этих симпатий связано с прогрессом России.

«Когда в нашем обществе повеяло освобождением, в нем стали высказываться и сочувствия к освободительной борьбе южного славянства».*

Пыпин отмечает, что в настоящих условиях нельзя сказать всего о правильной постановке «панславизма», «наши панславистские взгляды выяснятся в теории и будут прочно поставлены практически лишь тогда, когда наши общественные силы будут иметь прочное развитие, дозволяющее на них опереться».**

Пока же он позволяет себе наметить контуры будущего разрешения славянской проблемы, когда Россия станет свободной. Вопрос будущего освобождения славян «требует воинственного решения. Иначе не совершалось освобождение народного решения. Иначе не совершалось освобождение народов».

В этом же его убеждает и сохранение до сих пори власти турок и наличие враждебной Европы.

«Участие России в этой будущей «войне за освобождение» определяется как данным фактом – национальными сочувствиями –так и собственным политическим интересом на Черном море, … «помочь России в освобождении могла бы доставить ей на Юге тесные союзы с родственными племенами».****

Таким образом либерал Пыпин совершенно трезво связывает с разрешением славянской проблемы разрешение и всего восточного вопроса.

В необходимости объединения славян в будущем Пыпин не сомневается. «Славянство ищет политической свободы, понимает необходимость собственного энергетического усилия, кругом себя видит только врагов и нуждается в помощи, потому что одних сил каждого отдельного племени мало для достижения цели. Где же эта помощь? – Ее можно ожидать только от племенной солидарности или союза. Кто будет отвергать этот союз, уходить от него, тот рискует национальной гибелью. Словом, панславизм – единственное средство политического обеспечения, гарантии независимости, какая может быть отыскана славянством».*

Славяне не должны бояться России, так как нынешние политические формы несомненно изменятся.**

Объединения славян нужно не только в политическом отношении, но и в культурном, образовательном. Политическое объединение еще долго может оставаться недостигнутым, – «политические преобразования в самой Европой могут даже совсем устранить необходимость политического панславизма, – по крайней мере ослабить ее»,*** но это не изменить необходимость культурной, образовательной солидарности славян.

Первым условием панславянского сближения «были бы религиозная терпимость и уважение к чужой народности».**** Большую роль в сближении должна была бы играть русская литература,***** мощная и проникнутая гуманными и прогрессивными тенденциями.

Впрочем, говорит он, «для того, чтобы взаимное сближение славян могло осуществиться, нужно столь многое, что в настоящее время панславизм справедливо может казаться фантазией и заявление об его необходимости с русской стороны национальной жадностью (на что наводят идеи некоторых наших славянофилов).*

«Славянский мир может принять самые различные формы, между прочим – в худшем случае потерять многих своих членов, в лучшем достигнуть национальной свободы и при этом, однако, совсем обойтись без политического слияния».**

Подытоживая эти свои рассуждения о решении славянского вопроса, Пыпин подчеркивал еще раз: «только решением… настоятельных домашних дел мы имели бы возможность отнеслись к славянскому вопросу не с одними голыми теориями или наивно-политическими мечтаниями».

––«»––

 

М.П. ДРАГОМАНОВ

 

Крупнейшим деятель украинского буржуазного национального движения Драгоманов принимал активное участие в постановке и разрешении вопросов, состоявших перед русским обществом. Мы вовсе не ставим себе целью подробно характеризовать взгляды Драгоманова, его общую концепцию. Нас интересуют только те его взгляды, которые были частью русского общественного мнения и так или иначе влияли на него.

От взглядов остальных русских либералов-конституционалистов Драгоманов отличался своей национально-федералистской окраской. Также как и все либералы он считал, что Россия должна идти дальше по пути, на который она вступила в 60-х г.г., по пути буржуазных свобод.*

Но кроме всех отрицательных черт внутреннего положения Россия он указывал еще на одну, очень важную по его мнению – это централизм.

Принципиально нового в русский либерализм Драгоманов здесь ничего не вносит, так как и Кавелин и Кошелев считали, что в связи с развитием в самых разнообразных направлениях различных частей России, центральная власть не может учесть все их справедливые интересы, поэтому они считали необходимым ввести в земскую думу, или административный сенат выборных от различных частей России, а также допустить широкое самоуправление в местных делах.

Драгоманов шел дальше, он требовал политических реформ всей России на началах свободы и децентрализации.* Он был за превращение России в федерацию самостоятельных во внутренних делах наций.

Выступая таким образом с точки зрения интересов украинской буржуазии, Драгоманов свое декларировал свое знамя, как знамя народное, и даже уточнял это, говоря иногда об интересах украинских крестьян,** о необходимости дать им землю,*** однако народ он понимал как единое целое, как и все либералы, и если русские либералы были уверены в без буржуазности украинского народа и вообще в отсутствии среди него классов угнетателей и угнетенных.*****

Так выступая со справедливыми требованиям освободить украинских крестьян от польских ксендзов и панов,***** он ничего не говорит об украинских панах, также угнетавших украинский народ.

Не видя классовой структуры общества, не понимая роли социально-экономических отношений в обществе, Драгоманов и не мог видеть истинной социально-экономической основы национального вопроса, его буржуазной природы.

Поэтому у него национальный вопрос – это вопрос по преимуществу культурный.

Внутриполитические взгляды Драгоманова был тесно связаны с его взглядами на национальный, славянский вопрос.

Как и Градовский, Драгоманов видел в национальных движениях явления прогрессивные. Таково было стремление к объединению Германии и Италии, таковым же он считал стремление к объединению у славян, чья очередь настала, по его мнению, после немцев и итальянцев.*

Борьба славян против турок – это борьба религиозная, политическая и социальная.**

Русское самодержавие, которое угнетает своих славян, которое русифицирует украинцев, белорусов и поляков и тем ослабляет их способность к отпору Германизации, которая угрожает славянству, русский царизм не может быть искренним поборником освобождения славян, это видно из всей его политики. Он дал вырезать славян в 1876 году, н уступал Турции сколько было возможно, до потери собственного престижа, и начал войну только потому, что дальше отступать уже было некуда. Россия и не способна успешно вести борьбу за освобождение славян, так как самодержавие подтачивает силы народа. Политический строй России с 1854 года почти не изменился, реформы у нас доведены до конца, общественного не изменился, реформ у нас не доведены до конца, общественного контроля нет, все идет по-старинке.***

Не только самодержавие, но и реакционные славянофилы, чьи голоса покрывают всех в славянском вопросе, неискренне относятся к освобождению славян. У главы славянофилы – И.Аксакова «хватило независимости только на туманные выходки против Петербурга. Но у этого «славянофила» не оказалось ни слова в запасе не только против обрусения Польши, против запрещения украинской литературы, но даже против предания сербов Австрии, но зато оказалось столько дьячковства, чтоб письма к Ригеру свести все славянское дело на вопрос православия, и столько московского подьячества, чтоб пихнуть камнем в либеральные стремления «Молодой Болгарии» – смиреннейшей из всех «Молодых» партий в славянстве… Люди вроде Аксакова захватили монополию панславизма в России лишь благодаря отсутствию там свободного слова».*

Настоящую руку помощи славянам может протянуть только Россия прогрессивная, свободная. Влияние теперешней России на освобожденных славян было бы только вредно и славяне стали бы враждебны России.**

Только при условии политической свободы в России возможна искренняя и действительная помощь славянам.

«Только эта политическая свобода… всенародное, земское представительство, с контролем над действиями исполнительной власти, с неприкосновенной свободой лица, слова, сходок обществ, – и может обеспечить хоть сколько-нибудь согласие деятельности правительства с национальными интересами и общественным мнением, современность проявления этой деятельности, не ждущей, чтоб турки вырезали десятки и сотни тысяч братьев наших прежде, чем мы надумаемся помочь им, – будь охранить нашего солдата от тех злоупотреблении и хищничества, которые были причиною неудачи восточной войны 1854-56 г.г.».**

Россия находится во власти турок внутренних. Уничтожьте их, пишет Драгоманов, и сейчас же исчезнут и турки внешние. И трех дней не подержатся всякие германизации и романизации.** Так связывает Драгоманов решение славянской проблемы с решением внутриполитических проблем. Так Драгоманов использовал подъем славянских симпатий в России для политической агитации. Интересно, что поставив прямо вопрос о необходимости уничтожения самодержавия и установления буржуазных свобод, либерал Драгоманов ставит перед обществом до смешного наивные задачи: чтоы каждый ставил эти вопросы – о необходимости свобод, просил, требовал и, наконец, отказывал в повиновении, гнал жандармов, не слушал цензоров, выступал публично и «тогда, – уверен – пишет Драгоманов, – теперешние порядки не просуществуют и двух недель».***

Драгоманов даже верил, что правительство само может понять гибельность своей политики и изменить ее, ***** когда говорил, что тяжелое положение, в контроле попала Россия, будет поучительно для нее. Здесь он надеется, что это будет поучительно и для правительства. Таким образом, несмотря на все громы, на почве улучшения правительства, усовершенствования его путем народного представительства.

По уничтожена главного препятствия свободы славян – русского самодержавия, славяне объединятся в вольной союз свободных и независимых наций на основе свободного развития их национальной культуры, так ка этой вовсе не мешает реальному «панславизму».*

 

 

«ОБЩЕЕ ДЕЛО»

 

С мая 1877 года в Женеве русские либералы стали издавать свой бесцензурный журнал «Общее дело». Здесь мы имеем дело со свободно выраженным мнениями либералов-конституционалистов типа Пыпина со «страстной» ненавистью к самодержавию, со «страстной» жаждой это самодержавию… улучшить. Анализ взглядов журнала интересно тем, что здесь мы имеем искренние не стесненные цензурой взгляды русского либерализма.

Основой взглядов того направления, которое выражал журнал, было все то же, характерно для либералов убеждение в прогрессивном развитии истории человечества, результатом которого является человеческая цивилизация с ее достижениями культуры и общественной жизни.

Россия тоже один из членов семьи человечества, которая так же идет по пути прогресса и цивилизации.

Но Россия имеет ряд особенностей. Она отличается от европейских стран единством народе, в котором нет классов и классовой борьбы,* для русского народа характерен общинный дух, отсутствие религиозного фанатизма.**

Однако русское самодержавие – «военная диктатура, сложившаяся под ударами монголов и теперь держащаяся страшной силой инерции и привычки*** не соответствует развывшимся интересам народа. И в этом беда России.

Правительство подавляет развитие сил народа. «Самодержавный принцип стал гангреной, разъедающий наш политический организм».* Поэтому основная задача, стоящая перед Россией, заключается в установлении правительства солидарного с народом, в уничтожении чудовищного самодержавия.** Чтобы уничтожить «чудовищное самодержавие», «страшную гангрену» либералы в «Общем деле» считают необходимым добиваться (подчеркнуло мной П.М.) судимости администрации, свободы прессы, увеличения полномочий земства,*** т.е. осуществления свобод, естественных прав человека.**** И как увенчание здание либералы считают необходимости добиваться созыва представительного собрания,***** Земского собора****** и конституции.*****

Либералы уговаривают правительство добровольно сложить атрибуты самодержавия и созвать Земский собор.******

Но эта «мечта» оказывается по все признакам увы… не осуществимой. И либералы приходят к выводу о необходимости… «вытащить власть из реакций»****** не изменить даже, в «вытащить».

В номере 7 «Общего дела» за январь 1878 года автор статьи «Qui pro quo» спрашивает: «доколе будем рабами с рабством в крови?». Он и не подозревал, какой справедливый и горький вопрос ставил он робкому русскому либерализму. Дальше высказанных Драгомановым «просить», «требовать» и «отказывать в повиновении» русский либерализм не пошел. Когда Драгоманов доходил даже до «гнать жандармов», то он несомненно имел в виду русских революционеров, которые де все равно народ пропащий, беспаспортный.

Таковы были «требования» «Общего дела» в вопросах внутренней политики.

В вопросах внешней политики основным они считали славянский вопрос, или точнее восточный вопрос.

Дело нашего национального и человеческого достоинства – спасти выброшенных за порог цивилизации славян, писал автор статьи «Восточный вопрос» в номере 2 журнала за 1877 год. Славяне нам братья не только по крови и языку, но и по социальным задачам – у них так же нет аристократии, так же жив общинный элемент, они так же чужды религиозного фанатизма. У нас одинаковы пути прогресса.

Второй стороной этого вопроса является внешнеполитическая выгода России. Для России – восточный вопрос – это сохранение массы исторических симпатий на Балканском полуострове, это вопрос о превращении массы задавленной райи в ряд дружественных политических организмов.*

Но в разрешении восточного вопроса Россия сталкивается с Европой. Европа враждебна России, враждебна не только русскому деспотизму, но и славянству вообще.* Причиной этого является то, что Запад видит в нас темное царство невежества, насилия и бесправия.** Не расходится с либеральной концепцией и понимание вражды Запада как следствия самобытности России, что признавал даже такой «европеист» как Пыпин. Именно из-за вражды к нам Запада России и выгодно освободить славян. Освобожденные славяне должны стать свободными государствами. Они будут нашими союзниками и опираюсь на них мы разрешим вторую часть восточного вопроса – вопрос о судьбах нашего Черноморья с его большим экономическим будущим. Захватить Константинополь мы не сможем, это просто гибельно для нас. Но и отдать его другой какой-либо сильной держава тоже нельзя. Вопрос решается тем, что независимость Болгарии, облегающей Черное море, будет служить лучшей охраной русских интуруесов.***

Таковы взгляды «Общего дела». Как видим, эти взгляды ни одной чертой не выходят из пределов либеральных построений, уже рассмотренных нами идеологов либерализма.

––«»––

Как видим, взгляды русского либерализма сводились в сущности к единой концепции.

Все либералы видели в истории прогрессивное развитие цивилизации, понимая ее в идеалистическом смысле.

Все они считали Россию страной, идущей по пути прогресса и цивилизации.

Все они однако видели особенность России в единстве ее народа и отсутствии в нем классов. У некоторых либералов, типа Пыпина, этот вопрос был слабо оттенен, но и Пыпин, как мы видели, говорил и принципиальном отличии русского народа. Значительная часть русского либерализма видела особенность русского народа в его общинности. Эта мысль была подхвачена представителем мещанского либерализма – П. Червинским и положена в основу его взгляда, доказывавшего возможность свернуть Россию с пути прогрессивного развития сельского хозяйства на основе общинного использования достижений техники. (Техники – без крупной промышленности! П.М.).

Большая часть либералов, основываясь на единстве русского народа, говорила и о единстве его с государством, с царем. Против этого не возражал и мещанский либерализм. Внутренний обозреватель «Отечественных записок» Елисеев, стоявший на пути к либеральному народничеству искренне славословил православного царя.

Либералы-конституционалисты считали, что правительство не выражает современных интересов народа. Причем, если либералы типа Кавелина ругали правительство, то они отделяли его от самодержавного царя.

Либералы-конституционалисты видели в самом самодержавии зло и считали, что его нужно улучшить, – неограниченное самодержавие ограничить народным представительством, только в период наибольшего возбуждения часть из них заговорила о конституции. Но всех этих улучшений правительства они «просили», «добивались», «требовали» на почве существующего строя, пытаясь привести правительство к таком состоянию, когда оно сможет действительно выражать интересы «всего» народа.

Большая часть либералов национальный вопрос считала вопросом второстепенным и, не понимая его буржуазной сущности, оценивала его с точки зрения прогресса и цивилизации.

К славянскому вопросу либералы в подавляющем большинстве относились сочувственно, аргументируя это прогрессивностью их требований свободы и независимости, и видя в них естественных союзников против враждебной Европы. Некоторые видели в них союзников и по единому пути к прогрессу благодаря родственности не только кровной, но и социальной (единство народа, общинность).

Однако часть либералов считали славянские симпатии общества опьянением и блажью. Значительная часть из них сочувствовала, как это было с Б.Н. Чичериным славянскому освобождению, но это сочувствие они считали филантропией. А филантропия, по их мнению, не может быть основой государственной политики.

Но таких «трезвых» людей, по признанию самого Чичерина, было очень мало.*

Что касается вражды Европы, с которой Россия сталкивается в решении восточного вопроса, то часть либералов объясняло это тем, что Европа видит в России варваров или племя служебное, часть видела причины враждебности в принципиальном отличии всего строя жизни Европы и России.

Часть – видели причину враждебности Европы в том, что та не верила якобы в искренность стремлении русского правительство к прогрессу, видели его нежелание улучшить благосостояние своих подданных.**

Разрешение восточного вопроса либералы видели в полном освобождении славян при наличии их симпатий к России. В подавляющем большинстве либералы так или иначе считали необходимым добиться обеспечения будущего нашему Черному море, не увлекаясь однако неосуществимой, по их мнению, мечтой о захвате Константинополя.

Либералы очень метко иногда критиковали своих врагов справа, но классовой природы их не понимали.

К революционерам некоторые из них относились даже к благородной, но заблуждающейся молодежи – «молодо-зелено», они их уговаривали, соглашаясь даже с их идеалами, одуматься и не раздражать правительство. Революция они считали отвратительной нелепостью и при первой же угрозе таковой готовы были стать в лагерь реакции.

В этой отношении интересно высказывание органа конституционных либералов, солиднейшего «Вестника Европы». Внутренний обозреватель его писал: « Во времена Доролюбова перевес таланта  без всякого сомнения был на стороне кружков радикальных. Но это еще не значит, что они вернее понимали общественное настроение, чем умеренные либералы, даже –признаемся в том, – чем сами консерваторы».*

Таким образом, хотя революционные демократы были умнее и талантливее всех, но консерваторы лучше их понимали нужды России.

«Либералы боится движения масс и последовательной демократии более, чем реакции», – писал В.И. Ленин.** Однако либералы не упускали случая припугнуть правительство выстрелами революционеров.

Таково отношение либералов к враждебным общественным группировкам.

––«»––

 

«ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ЗАПИСКИ»

Гл. ІІІ

Подцензурный орган наиболее передовой общественной мысли конца 70-х г.г. – «Отечественные записки» не был единым по высказываемым в нем общественно-политическим взглядам. В нем было три основных течения. Наиболее ярким представителем одного был внутренний обозреватель Елисеев, взгляды которого предваряли во многом взгляды либерального народничества 80-х г.г. Позицию левее занимал Михайловский. Представителем крайнего левого течения в журнале был Салтыков-Щедрин.

Уже поверхностное ознакомление о журнале дает представление и сильном влиянии Щедрина на Михайловского и Елисеева, а также о влиянии Михайловского на Елисеева. Таким образом влияние шло слева направо.

Для нас наибольший интерес представляют взгляды Н.К. Михайловского и М.Е. Салтыкова-Щедрина. Взгляды Щедрина – это взгляды революционного демократа, взгляды Михайловского этого периода иногда выходили из пределов либерализма – поэтому мы их рассматриваем после анализ концепции ортодоксального либерализма.

––«»––

 

Н.К. МИХАЙЛОВСКИЙ

Приступая к оценке взглядов Николая Константиновича Михайловского на интересующие нас вопросы, мы встречаемся с трудностями, которые состоят в отсутствии работ советских историков и Михайловском, особенно это сказывается когда мы пытаемся обратиться к Михайловскому 70-х г.г.

Плеханов в своих работах дал блестящую оценку взглядам Михайловского 80-90-х г.г. Но вполне естественно, Плеханов и не стремился проследить ни эволюции взглядов Михайловского, ни значения их в различные периоды русского общественного движения.

Самую исчерпывающую, принципиальную, глубокую критику Михайловского дал полностью В.И. Ленин.

В.И. Ленин никогда не терял ясности взгляды в оценке того или иного явления даже ведя с его представителями самую ожесточеннейшую полемику. Отсюда так гениальная прозорливость во всех сложнейших сплетениях напряженной эпохи русской истории. Г.В. Плеханов, например, видел в своих противниках те или иных идеи, квинт-эссенцию идей и боролся с ними с присущим ему блеском и талантом. В.И. Ленин всегда видел в своих противниках представителей того или иного конкретно-исторического явления со всеми его жизненными красками и со всеми его жизненными противоречиями.

Все это можно отнести и к оценке Н.К. Михайловского.

В 1893 году в одной из своих первых работ «Что такое друзья народа» Ленин видит в Михайловском представителя течения, которое развивается и имеет свою историю. Предавая уничтожающей критике теоретические взгляды народников-либералов и их ярчайшего представителя Михайловского, В.И. Ленин прослеживает эволюцию народничества, выродившегося из крестьянского социализма в социализм мещанский, прослеживает эволюцию и самого Михайловского. Михайловский никогда был революционером, хотя и признавал иногда, в 70-х г.г., неизбежность и полезность революции; он никогда не был представителем революционного народничества. Тяготение к либерализму сказывается у него уже в 70-е г.г., хотя он тогда еще подчас резко выступал против либералов. Однако в теоретических исходных положениях у Михайловского было немало общего с революционерами0народниками. Ленин в своей работе «Что такое друзья народа», подчеркивая отличие Михайловского от революционного народничества, пользуется для иллюстрации некоторых взглядов революционного народничества», «прежних русских социалистов», высказываниями Михайловского.*

И это понятно – «ход аргументации» у прежних русских социалистов и у Михайловского в сущности один и тот же, «разница же заключается в степени твердости, прямоты и последовательности убеждений».**

Под влиянием развития движения революционного народничества Михайловского конца 70-х г.г. испытывает влияние их идей. После краха попыток осуществления идей русского революционного народничества Михайловский совершает эволюцию в сторону либерального народничества». При отсутствии материалистической критики политических учреждений, при непонимании классового характера современного государства, – от политического радикализма до политического оппортунизма только один шаг».***

О такой эволюции Михайловского Ленин говорит неоднократно. Он противопоставляет Михайловского 1877 года позднейшему Михайловско.*

Причину поворота Михайловского со времени, когда он защищал социалиста-революционера Маркса от либерала Жуковского (в 1877 году) в сторону к либерализму Ленин объясняет так: «Случилось два обстоятельства: во-1 «русский», крестьянский социализм 70-х г.г., «фыркавший» на свободу ради ее буржуазности, боровшийся с «яснолобыми» либералами, усиленно замазывавшими антагонистичность русской жизни, и мечтавший о крестьянской революции, – совершенно разложился и породил тот пошлый мещанский либерализм, который усматривает «бодрящие впечатления» в прогрессивных течениях крестьянского хозяйства, забывая, что они сопровождаются (и обуславливаются) массовой экспроприацией крестьянства. – во 2 в 1877 году г. Михайловский так увлекался своей задачей-защитить «сангвиника» (т.е. социалиста-революционера) Маркса от либеральных критиков, что не заметил несовместимости метода Маркса с его собственным методом.**

Значение Михайловского выяснил В.И. Ленин в своей статье «Народники о Михайловском».***

Ленин отвергает всякие попытки народников ХХ века преувеличить значение Михайловского в русского революционном движении и дает свою оценку взглядам и деятельности Михайловского.

«Михайловский был одним из лучших представителей и выразителей взглядов русской буржуазной демократии в последней трети прошлого века».*

«Великой исторической заслугой Михайловского в буржуазно-демократическом движении в пользу освобождения России было то, что он горячо сочувствовал угнетенному положению крестьян, энергично боролся против всех и всяких проявлений крепостнического гнета, отстаивал в легальной открытой печати хотя бы намеками сочувствие и уважение к подполью, где действовали самые последовательные и решительные демократы разночинцы, и даже сам помогал прямо этому подполью. В наше время бесстыдного и часто ренегатского отношения к подполью со стороны не только либералов, но и ликвидаторов, как народнических («Русское богатство»), так и марксистских, нельзя не упомянуть добрым словом этой заслуги Михайловского».**

«Будучи горячим сторонником свободы и угнетенных крестьянских масс, Михайловский разделял все слабости буржуазно-демократического движения. Ему казалось, что передача всей земли крестьянам, – в особенности без выкупа, – есть нечто «социалистическое», – он считал себя поэтому социалистом… Передача всей земли крестьянам, в особенности на указанных условиях, есть очень полезная мера при господстве крепостников – помещиков, но мера эта буржуазно-демократическая…

Не только в экономической области, но и в философии и в социологии взгляды Михайловского были буржуазно-демократическими взглядами, прикрытыми якобы «социалистической фразой. Таковы его «формула прогресса», его теория «борьбы за индивидуальность» и пр. В философии Михайловский сделал шаг назад от Чернышевского, величайшего представителя утопического социализма в России».* «Мы чествуем Михайловского,  – писал В.И. Ленин, – за его искреннюю и талантливую борьбу с крепостничеством, «бюрократией» (извините за неточное слово) и т.д., за его уважение к подполью и за помощь ему, но не за его буржуазно-демократические взгляды, не за его колебания к либерализму, не за его группу «социал-кадетов» «Русского богатства».**

Такова принципиальная оценка взглядов Н.К. Михайловского, данная В.И. Лениным.

Понятно, что взгляды Михайловского сыграли определенную прогрессивную роль в 70-х г.г.

Деятельность Михайловского относится ко времени, когда после реформ 60-70-х г.г. Россия переживала бурное развитие капитализма. В связи с этим в некоторых слоях русского общества были еще выше подняты национальные лозунги. Нужно сказать, что и для России, которой не нужно было бороться за национальную независимость политическую, национальные лозунги имели вполне определенный исторический смысл, заключавшийся в создании благоприятных условия развития русского капитализма. Здесь же нужно добавить, что эти национальные лозунги имели различный смысл в различных слоях русского общества.

Михайловский в своих статьях рассматриваемого периода национальному вопросу уделяет значительное внимание. И нужно сказать, что Михайловский высказал здесь ряд здравых и трезвых мыслей. Эти здравые мысли заключаются в попытках классового анализа национальных лозунгов. Скорее всего этот классовый анализ национального вопроса обусловлен у Михайловского влиянием Чернышевского. Нам кажется, что этого периода идей Маркса, который Михайловский, конечно, не понял. Но отдельные мысли Маркса имели положительной влияние на Михайловского.

Русский национализм, рассматриваемого периода, выступал отчасти и под знаменем славянофильства. И Михайловский уделяет ему значительную долю внимания. Он довольно ясно видел под покровом славянофильства, скрывавшиеся подчас интересы русского капитализирующегося дворянства. Он очень удачно показывает «В записках профана» (май 1875 года), что колокольный звон и тени русских былинных богатырей, которыми умилялись славянофилы, освещают и подкрепляют стремления русского капитализма. Михайловский вспоминает, что в 1865 году 4-й номер аксаковского журнала «Дня» начав с списания привольной дворянской жизни в блаженную старину продолжал:

«Не старцев, калик-перехожих, ждет томящийся избытком богатств несбытных, земель непочатых, южнорусский край, – ждет он железного пути от срединной Москвы к Черному морю. Ждет его могучего соловьиного свиста древний престольный город Киев: встрепенется оживет в нем старый дух богатырский… торный, широкий след проложила крепкая вера нетронутая, да тяжелая жизнью вскормленная скорбь народная – к городу Киеву.

Но на перепутье другом создали силы народной жизни новый город Украины – Харьков торговый, бьет ключем здесь торговая русская жизнь, Север с Юга здесь мену ведет и стремятся сюда свежие, ретивые русские рабочие силы к непочатым землям Черноморья и Дона, к просторным новороссийским степям, к Крыму безлюдному, что стоном стонет, рабочих рук просит».

В ответ на эту статью сам И. Аксаков писал: «Или Русь-богатырь так казной-мощной отощала и ума-разуму истеряла, что не под силу ее богатырскую, не по ее уму разуму за единый раз добыть обоих путей, обоих морей, железом сягнуть до Черного через Киев-град и Азовское на цель к Москве через Харьков взять, чтобы никому в обиду не стало».*

Ясно отдавая себе отчет, что за этим ходульным и напыщенным лексиконом кроется чаяние русского капитализма, Михайловский писал: «Славянофилы никогда не протестовали против утверждения в России европейских форм кредита, промышленности, экономических предприятий.

Они требовали только, чтобы производительные силы России и ее потребители находились в русских руках».* Скептически относясь к потугам сказывать о силе богатысркой русского капитализма, Михайловский был враждебен этим взглядам принципиально, так ка считал капитализм явлением гибельным для России, явлением, которого нужно избежать. И здесь выступил уже Дон-Кихотом, борющимся с мельницами, выступал с идеями анти-историческими, реакционными. Михайловский пишет: «Славянофилы упорно отождествляли интересы и цели «незанятых классов» (древней и новой Руси) с интересами классов занятых, вдвигая их в национальное единство».** Здесь Михайловский прав, подчеркивая классовую противоположность «занятых» и «незанятых» классов, но не понимая законов истории, он неправ, отрицая относительную прогрессивность того незанятого класса, которого представляли славянофилы, когда они выражали интересы русского капитализма. это противоречие нужно иметь в виду, оценивая все рассуждения Михайловского. Исходя из противоположности классовых интересов, Михайловский высказывает ряд правильных мыслей. Исходя из отрицания прогрессивности капитализма, он выступает глашатаем идей, игравших отрицательное значение в развитии русской истории.

Это противоречие очень ярко проявляется и в отношении Михайловского к национальному вопросу.

Отвечая славянофилам, Михайловский пишет, что не нужно смешивать понятия наций и народа. Народ – это трудящиеся, а нация – это все. Касаясь славянофильских определений самобытности русской нации, выражающейся в  частности в общине, Михайловский пишет, что общин характерна и для других народов и она не является национальным русским признаком, «исторические же условия, видоизменившие его (старый хозяйственный порядок), воины и другие столкновения различных групп людей, комбинируясь в различных местах, в различное время под давлением тысячи случайностей крайне разнообразно, положили основание действительно национальным отличиям».*

Из этого Михайловский выводит, что в национальном есть и хорошее и плохое. «Принцип национальности, пишет он, – способен прикрыть самые разнообразные вещи, и из-под этой покрышки каждый может произвольно выуживать все, что ему угодно, игнорируя остальное».** Поэтому он против возведения принципа национальности в идол. «Всякое идолопоклонство и кровь человеческая – неразлучные спутники. Велика может быть душевная сила турка, который в эту минуту режет голову христианина; проникает, может быть насквозь, его душу и тело идея признания над собой чего-то высшего, он даже, пожалуй, и собой жертвует, идя в битву, но кроме крови, отсюда ничего не выходит».* Михайловский пытается анализировать национальные лозунги, исходя из принципов противоположности интересов различных классов внутри нации.

Михайловский критиковал Н.Я. Данилевского с его попытками рассматривать историю, как борьбу различных культурно-исторических типов.

Михайловский пишет, что «основанием расположения исторического материала может, и смею сказать, должно быть принято взаимное отношение общественных сил, а не национальность, роль которой, как наличного фактического деятеля, при этом вовсе не упраздняется, а только отходит на задний план».**

Он пишет, что часто явления считаются национальными в то время, как нужно обратить внимание, каким классом этой нации они созданы. И часто бывает, что другие классы этой же нации им враждебны.

«Польский магнат и остзейский барон ближе к сердцу людей « Вести» (феодально-аристократическая партия вокруг газеты того же наименования. П.М.), чем русский мужик. И это факт, над которым автору стоило бы подумать, не объясняя дела простым «европейничанием», в котором он одинаково уличает и русский аристократизм, и русский демократизм,  нигилизм»,– пишет Михайловский, полемизируя с Данилевским.***

«Так, – продолжает Михайловский, – высшие классы балтийских славян продали свой народ немцам; так продавало свой народ малороссийское шляхетство полякам; так сербское дворянство и вместе с ними топтать и сажать на кол свой народ».* Полемизируя с Данилевским и славянофилами, которые в противоположность русской истории, проникнутой подчинением личности общине, земским интересам, рассматривали историю Европы, как проникнутую духом индивидуализма, подчинение всего интересам личности, – в противоположность этому Михайловский писал, что, например, в средние века в Европе господствовала вовсе не личность, а цеха, гильдии, крепостное право. А в новой Европе господствует не личность, а капитал. И сейчас в Европе капиталист столь же нужен рабочему, как и рабочий капиталисту. «Они могут, пожалуй, рассуждать о личной свободе, но в действительности, они прикованы друг к другу такими цепями, которые ни в чем, пожалуй, не уступят многоразличным цепям, лежавшим на личности в средние века».**

Если в вопросах классового анализа Михайловский шел от Черныщевского, то в этом отрывке, нам кажется, явно отражается влияние Маркса на Михайловского , которого последний как раз в то время читал и защищал от либерала Жуковского. И все же тот факт, что Михайловский мало что понял у Маркса хорошо иллюстрируется тем, что на следующей странице Михайловский считал общину полезной потому, что она дает убежище от грядущих бед капиталистического порядка.***

Это показывает, что Михайловский не видел в истории закономерности классовой борьбы, как это можно было бы предполагать из приведенного выше отрывка и из его попыток классового анализа национальных явлений.

Михайловский тоже видит в истории смену культурно-исторических типов, но понимает он под этим термином нечто другое нежели Данилевский. Он, например, пишет: «Феодализм – есть культурно-исторический тип, иногда осложняющийся национальной окраской, иногда, нет и способны иметь различные степени развития, каковы мы и видим в Англии, во Франции, в Италии, в Германии, России, Японии и пр».*

Излишне напоминать, что идеалист Михайловский понимает под феодализмом не социально-экономическую формацию, а явление, по преимуществу, политическое.

Исходя из этой теории культурно-исторических типов, Михайловский писал: «Народ» в тесном смысле слова, т.е. не в этнографическом, а в социологическом, должен представить новый элемент, который дает иное течение истории, создаст новый культурно-исторический тип. И проживет тогда старая Европа века и века, потому что она помолодеет. Дай бог, чтобы к тому времени Россия и все славянство не состарились».**

Эклектик Михайловский в своей концепции культурно-исторический типов, исходит из своего метода брать из различных теорий то, что ему казалось приемлемым.

Ленин так характеризует это прием Михайловского: «Надо взять хорошее и оттуда и отсюда, наподобие того, как гоголевская невеста хотела взять нос одного жениха и приставить к подбородку другого».*

Михайловский сам отмечал. Что элементы этой его теории выработаны отчасти литературой 50-60-х г.г. (принципы классовой борьбы Чернышевского. П.М.) и отчасти разрабатывались еще славянофилами 40-х г.г.) Общинная теория славянофилов. П.М.).

Исходя из таких часто противоречивых взглядов, Михайловский оценивал и балканские события.

Борьбу славян против турок Михайловский оценивал, как борьбу социальную, борьбу угнетенных «занятых классов» против угнетателей – «незанятых классов». В июле 1876 года он писал, что измученное славянское население Турции опять поднялось добиться элементарнейших прав человеческого существования. «Мы находимся накануне великого исторического события, если славянам удастся протискаться на свободу сквозь сеть дипломатических тонкостей и гнилые пути турецкого владычества, или же накануне одной из позорнейших страниц истории человечества, если и теперь «больной челочек» останется владыкой людей здоровых… Большинство населения Турции представляет массу почти совершенно однородную и в политическом, и в социальном, и в религиозном, и в культурной отношении. Большинство – славяне по национальности, христиане по религии, и почти парии по общественному положению… Для южных славян национальное и народное дело совершенно совпадает».**

«Всякий гнет, политический, государственный, религиозный, социальный совмещается для южного славянина в «турке» непосредственно, или им только держится. Строго говоря, здесь нет даже ясно обрисованного национального вопроса, потому, что потуреченный славянин, отлично помнит свое славянское происхождение, а иногда даже гордящийся им, всегда был злейшим врагом единоплеменной райи, гораздо злейшим, чем природный турок. Тем не менее его гнет положительным или отрицательным образом опирается на гнет турецкий, так сказать, питается им.

Не следует однако думать, что дело сводится в этом случае к исламу: болгарский «номак» тоже мусульманин, но он ненавидит турок, как только может ненавидит кроткий, забитый Болгарии. Мусульманский фанатизм ренегата босняка самым тесным образом сплетается с его исконным положением феодала, сохранение которого он купил отступничеством. При таких  условиях выгнать турку – значит репит социальный вопрос… Сметите турок и славянин свободен, как мало кто свободен в Европе. Сметите турок и если после того еще останется несчастное соперничество различных племен, то внутри каждого из них не останется никаких «самобытных» обособлений, никакого соперничества сословного, в том смысле как оно известно в Европе».*

Эти цитаты говорят сами за себя. Правильно видя в движении южных славян движение классово-угнетенных, Михайловский не видит среди самих славян социального расслоения и факты, противоречащие этому за счет явлений патологических, ненормальных.

Он совсем не понимает буржуазного характера славянского национального движения. Это одна из вариации теории без буржуазности славянских народов.

Говоря о перспективах движения южных славян, Михайловский еще раз демонстрирует грубейшие ошибки народничества. Он пишет, что славяне до сих пор играли по отношению к Европе только роль щита, принимавшего удары азиатских орд». Но если они так поздно начнут свою культурную жизнь, то тем более вероятности, что они избегнут ошибок, поневоле сделанных старой Европой в историческом процессе ее развития. (!П.М.) Наконец, гнетущий славян, турецкий общественный и государственный строй до такой степени противоречит самым скромным требованиям, какие только могут быть предъявлены (как будто дело в каких-то требованиях! Как будто история – это благовоспитанная дама, чутко откликающаяся на требования критически-мыслящих личностей! П.М.), что о несостоятельности его не может быть споров».*

После изгнания турок свобода социальная сольется со свободой национальной и государственной. Образуются соединенные Штаты Балкан. Какое социально-экономическое содержание вкладывал Михайловский в это понятие Соединенных Штатов Балкан, можно вывести из общих народнических взглядов того времени.

Это федерация свободных общин.

 Михайловский пишет, что это было бы очень важно для русского народа, так как на месте Турции была бы славянская федерация, владеющая Дарданеллами. Можно полгать, что высказывая этот взгляд, Михайловский имел ввиду Россию освобожденную от царизма.

Но значение балканских событий по- Михайловскому не ограничивается самими Балканами и Россией. Михайловский считал, что изменения на Балканах повели бы к изменениями в Европе. Он это так мотивирует. Английское правительство заинтересовано в современной Турции постольку, поскольку в ней заинтересованы английские фабриканты и купцы. Интересы Англии в Турции – это не каприз: это вопрос существования Англии, как известно комбинации социальных сил. «Закрытие такого важного рынка ка турецкий. Отзовется на Англии не финансовым только крахом… а кризисом социальным, и чем он кончится даже трудно предвидеть; во всяком случае более или менее значительным изменением соотношения общественных сил».

Заканчивает Михайловский так: «Не помню в какой газете прочитал я такое рассуждение, что в случае европейской войны у России может оказаться совершенно неожиданный союзник – именно внутренний враг наших предполагаемых будущих врагов, – рабочий вопрос.

Я очень сожалею, что не запомнил названия газеты, потому что перенесение вопроса на эту почву заслуживает полнейшего внимания. Возможно, конечно, и та комбинация, о которой говорит газета: но верно то, что в Англии рабочий вопрос с нападением турецкого владычества решительного обостриться».*

Таким образом Михайловский здесь видит в балканских событиях, явления, могущие решительно повлиять на жизнь и социальное устройство Европы.

Здесь интересно упоминание России как вероятного противника современной Англии. Трудно определить, какую Россию Михайловский имеет ввиду, царскую ли или Россию свободную. Во всяком случае должно полагать, что он имеет ввиду Россию, выступающую с освободительной миссией.

––«»––

 

М.Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

 

 

Приступая к рассмотрению позиции гениального русского сатирика Михаила Евграфтовича Салтыкова-Щедрина в рассматриваемого вопросе, мы хотим отметить, что даже последние работы советских критиков о мировоззрении Щедрина в период конца 70-х г.г. не лишены погрешностей против науки.

В лице Салтыкова Щедрина русская беллетристика пережила высший идейный взлет до марксистского периода. В нем русская литература вплотную подошла к той грани, за которой начинается качественный скачек в идеологию пролетарскую, идеологию марксистско-ленинскую.

Даже последние критические работы о Щедрине показывают, что наши крупнейшие критики не всегда удовлетворительно владеют марксо-ленинским методом анализа исторических событий, ч то авторы критических работ о Щедрине недостаточно знают или недостаточно понимают ленинские оценки периода, в который жил Щедрин.

Мы не ставим и не можем ставить себе в этой работе задачей полный анализ социально-политических взглядов Щедрина. Наша задача гораздо более скромная, – мы попытаемся осветить некоторые черты его мировоззрения, чтобы понять отношение гениального сатирика к рассматриваемому вопросу.

Сила и отличие русской классической литературе заключается в ее социально-политической актуальности, она всегда ставила и разрешала животрепещущие вопросы социально-политического бытия русского народа.

Наряду с Михайловским и Глебом Успенским он был признанным легальным вождем передовой русской общественности. У нас не вызывает сомнения очень большое влияние Щедрина на Михайловского. Хотя работ по этому вопросу у наших советских критиков, кажется, не имеется.

П.Л. Лавров преклонялся перед Щедриным. Плеханов в разговоре сыпал цитатами и образами из Щедрина, как вспоминают современники.

Произведения Щедрина были надежнейшим арсеналом, из которого черпал В.И. Ленин в своей борьбе за победу пролетарской революции. Хорошо известно использование товарищем Сталиным щедринской сатиры в борьбе за построение социализма в нашей стране. Шедевр Щедрина, являющийся шедевром мирового масштаба, с которым можно сравнить, пожалуй, только «Остров пингвинов» Анатолия Франса – «История одного города» является одной из любимых книг товарища Сталина.

«Основными идейными факторами, определившими мировоззрение Щедрина (просветителя и крестьянского демократа), является революционно-демократическая пропаганда Чернышевского и Добролюбова, материализма Фейербаха, идеи французского утопического социализма в сочетании с глубоким и художественно-конкретным восприятием русский действительности».*

Эти положения можно признавать правильными. Основную идейную встряску Щедрин получил в 40-е годы в одном из передовых кружков молодёжи, увлекавшихся французскими утопистами. Критика буржуазного общества французскими утопистами сильно повлияла на образование мировоззрения Щедрина. Можно предположить, что несколько космо-политичный характер утопического социализма не удовлетворял Щедрина и он некоторое время переживает увлечение идеями славянофильства, которое в то время имело и положительные стороны.*

Сильный ум Щедрина, образованный передовой теорией того времени столкнулся благодаря своеобразной судьбе Салтыкова-Щедрина с русской действительностью. Запас жизненных впечатлений Щедрина был необычно велик, и это играет потом доминирующую роль во всем творчестве великого сатирика.

Во всех произведениях Щедрина чувствуется дыхание жизни, стон русского мужика – «поильца и кормильца земли русской». Этот стон «человека, питающегося лебедой», был основным фактором в формировании мировоззрения Щедрина.

Эти демократические тенденции оформились и окрепли под сильнейшим влиянием Чернышевского и Добролюбова.

Великий сатирик многим обязан великим русским революционным демократам. Он писал о редакции «Современника»: «Там были озорники неприятные, но которые заставляли мыслить, негодовать, возвращаться и перерабатывать себя самого».*

Не раз потом с огромным уважением вспомнил Щедрин великого русского демократа, замученного гнусным царизмом. Щедрин глубоко чувствовал эту великую трагедию издевательства над гениальным мыслителем. В письме к Анненкову он писал, что хочет написать рассказ, где в центре был бы «Чернышевский или Петрашевский все равно. Сидит в мурье среди снегов, а мимо него примирённые декабристы и петрашевцы проезжают на родину и насвистывают «Боже царя храни»… И все ему говорят: «Стыдно, сударь! У нас царь такой добрый – а вы что! Вопрос: проклял ли жизнь этот человек или старая работа, еще давно, давно до ссылки начатая, продолжается. Я склонен к последнему мнению. Ужасно только, что вся эта работа в заколдованной клетке заперта. И этот человек, недоступный никакому трагизму 9до всех трагизмов он умом дошел) делается бессильным против этого трагизма».**

Вот, таким образом, под влиянием французского социалистического утопизма, русских революционных демократов, на почве гениального проникновения великого писателя в запросы жизни и создалось к 70-м г.г. мировоззрение Щедрина. Отдельные черты его мы и попытаемся проследить, поскольку это необходимо для уяснения нашего вопроса.

Щедрин рассматривал историю, как процесс изменений, в основе которого лежит необходимость.

Люди видят изменения политических и общественных форм, но эти изменения обусловлены открытыми и изобретениями человеческого ума, которые и определяют характер того или иного исторического периода.* Под открытиями и изобретениями Щедрин понимал проникновение человеческого ума в тайны природы, от которой человек зависит.

Здесь Щедрин очень близко подходит к материалистическому понимаю движущих сил истории и он удивительно метко критикует утопистов: «Ошибка утопистов заключалась в том, что они, так сказать, учитывали будущее, уснащали его мельчайшими подробностями. Стоя исключительно на почве психологической, они думали, что человек сам собой, независимо от внешней природы и ее тайн, при помощи одной борой воли, может создать свое конечное благополучие. Между тем человечество искони связано с природой неразрывной связью, и сверх того, обладает прикладной наукой, которая с каждым днем приносит новые открытия».**

С этой точки зрения Щедрин критикует и утопизм Чернышевского в романе «Что делать?». Отмечая правдивость романа, пропагандировавшего новые жизненные основы, Щедрин однако замечает, что автор «не мог избежать некоторой произвольной регламентации подробностей, и именно тех подробностей, для предугадания и изображения которых действительность не представляет еще данных. (подчеркнуто мной. П.М.). Для всякого разумного человека этот факт современно ясный, и всякий разумный человек, читая упомянутый выше роман, сумеет отличит живую и разумную идею от сочиненных и только портящих дело подробностей».***

Эту же оценку утопизма Щедрин повторит в 1881 году в письме Е.Утину 2.1 с некоторыми интересами подробностями. Щедрин писал, что писатель должен выставлять идеалы свободы, равноправности, и справедливости. «Что же касается до практических идеалов, то они так разнообразны, начиная с конституционализма и кончая коммунизмом, что останавливаться на этих стадиях – значит добровольно стеснять себя. Я положительно убежден, больше или меньшего усвоения человеком тайн природы и происходящего отсюда успеха прикладных наук». (подчеркнуто мной. П.М.).****

Итак, от степени усвоения человеком тайн природы зависит степень развития общества, степень развития политических форм его существования. Но Щедрин на этом не останавливается и не становится просветителем-постепеновцем, прогрессистом. Степень усвоения человеком тайн природы определяет лишь рамки, этапы отдельных исторических периодов.

Здесь уместно отметить как далеко и как в то же время близко был Щедрин к историческому материализму.

Ход познания человеком тайн природы для марксиста является развитием производительных сил, которые определяют производственные отношения, социальное устройство общества. Исторический период существования человечества наполнен борьбой классов внутри общества. Эти классы определяются отношениями людей к орудиями производства. В результате борьба классов социальные отношения людей, политические формы их жизни, приходят в соответствие с успехами познания человеком тайн природы и в свою очередь эти политические формы влияют на эти успехи.

Так в марксисткой концепции социальное содержание истории вытекает из успеха познания человеком тайн природы.

В понимании процесса «познания тайн природы» Щедрин принципиально отличается от представителей исторического материализма.

В высказываниях Щедрина трудно уловить какую-либо органическую связь успехов познания тайн природы, которые у него определяют политические формы истории, с социальной жизнью общества.

Однако это не мешало русскому великому демократу видеть основное, определяющее содержание истории в деятельности масс, трудового народа. «Отношение масс к известной идее – вот единственное мерило степени ее жизненности».*

Щедрин писал, что есть две жизни в обществе, одна – поверхностная, а другая закулисная, которая подталкивает первую. Эта закулисная жизнь движет историю. Это она произвела реформу 1861 года, это она выдвинула из себя Козьму Минина Сухорука и дала ему силу. Эта закулисная жизнь при всех стеснениях и помехах пробивается сквозь честные сердца.** Эти мысли показывают как глубоко и ясно понимал Щедрин не только значение масс для истории, но роль выразителей их интересов.

Видя в народе основную силу истории, Щедрин не идеализировал его. Он ясно видел, что «Серый человек покуда еще ужасно задавлен… Серый человек изнемогает от нищеты, поборов, недостатка питания, тесноты жилищ».***

Нет никакого сомнения, – пишет Щедрин, – что известные движения толпы могут поселять в нас чувства горечи.

Но негодуя на толпу и сознавая вполне свое право на это негодование, мы все-таки не можем скрыть от себя, что не в другом чем-нибудь, а именно в ней, в этой бессознательной толпе, заключается единственное основание нашей собственной толпе, заключается единственное основание нашей собственной силы (или лучше сказать, возможности его), что без нее (без толпы), без ее участия и внимания, мы хуже, чем слабы, – до нас никому нет  и не может быть никакого дела».*

Марксизм на основании знания законов развития общества утверждает, что крестьянство, как класс разлагающийся, внутренне противоречивый не может возглавить движение общества вперед. Маркс писал об «идиотизме сельской жизни» и Ленин в этом определении видел глубочайший смысл.** Щедрин не понимал по-настоящему законов развития общества, однако гениальный художник давал в сущности ту же оценку идеологических тенденций крестьянства.

«В громаде убиенных, которую представляют собой массы, и для которой по-видимому, нет в настоящем никакого просвета, существует какое-то неисповедимое тяготение к обседающему ее со всех сторон злу, какой-то непреодолимый страх по всему, что не разом, не по мановению волшебства устраняет его, сбитая с пути разумных отношений к окружающей природе, загнанная в мир чудес, эта громада от чуда ждет избавления своего из земли Египетской, и никакие пророки в мире не убедят ее, что это избавление зависит от нее самой».*

Последняя фраза опять показывает насколько последовательным демократом был Щедрин не только в своих симпатиях, но и в понимании роли движения масс.

Такая оценка идеологической направленности основной исторической силы, по мнению Щедрина, не приводит его к историческому пессимизму. Он верит в историю, в ее развитие. И эта вера не слепая, она является результатом его веры в законы историю. Он понимает, что современное состояние – масс лишь этап  в их развитии, и он пытается наметить пути этого развития. Щедрин пишет, что человек «ныне еще думает о хлебе материальном, завтра будет думать о хлебе духовном, но покуда не будет иметь средств обеспечить свободу своего желудка, не предпримет никаких мер к обеспечению свободы своей мысли. Заставить его размышлять об этой последней, привести его к убеждению, что эти две свободы не имеют права существовать не пополняя друг друга, – вот цель всякой общественной деятельности, сознающей себя разумною».**

Здесь очень важно ясное понимание приоритета экономических интересов в обществе по отношению к интереса политическим. И еще более важно то, что Щедрин правильный путь общественной деятельности видит в борьбе за освобождение и экономическое и политическое, – как двух сторон одного и того же вопроса. Здесь Щедрин стал выше представителей анархического течения в революционном народничестве и выше экономистов, которых как раз по этому вопросу так блестяще разгромил Ленин «Что делать».

Н.Л. Мещераков в статье «Значение «Благонамеренных речей» в литературной деятельности Щедрина».* совершенно правильное положение о принципиальном отличии Щедрина от народников положение о принципиальном отличии Щедрина от народников пытается подкрепить положениями, которые вызывают только недоумение.

В противовес народнической теории героев и толпы (к стати эту теорию нельзя огульно приписывать всему революционному народничеству. Большая часть народников-революционеров до русско-турецкой войны были как раз противниками этой теории. П.М.). Щедрин, как  пытается доказать Мещеряков, отрицал значение интеллигенции, как руководящей силы в революционном движении. Это критик пытается подкрепить тем фактом, что «ни в Благонамеренных речах» ни в каком другом произведении Щедрина мы не видим типа революционера из интеллигенции или молодежи».**

Сам Мещеряков относит это приписываемое им Щедрину мнение к числу положительных сторон писателя. Критик не замечает, что он грешит против Марксизма, отрицая роль интеллигенции, которая играет самую активную роль при внесении научного социализма в рабочее движение.

Роль интеллигенции в буржуазно-демократическом движении иная, но не менее значительная.

Что же касается приписываемого Щедрину отрицания роли интеллигенции в движении масс, то это является просто недоразумением.

Совершенно верно видя основную движущую силу истории в массах Щедрин вовсе не думал отрицать значение интеллигенции, значение великих людей.

И он с замечательной ясностью определили роль великих людей в движении масс. «История показывает, что те люди, которых мы не без основания называем лучшими, всегда с особенной любовью обращались к толпе, и что только те политические и общественные факты имели прочность, которые имели в предмете толпу».*

Мы видели уже с каким огромным уважением относился Щедрин к Чернышевскому, Добролюбову, Петрашевскому. Так же относится к Белинскому. Мало того, на опыте трагедии Чернышевского Щедрин разрабатывает целую теорию отношения вождя к массам. Считая, что необходимо принять все меры, чтобы сохранить свободу и возможность работы идейному вождю, Щедрин полагает, что вождь должен заниматься только идейной разработкой вопросы движения масс. Посредниками между разработкой вопросов движения масс. Посредниками между вождем и массами должны быть «чернорабочие мысли», организация «чернорабочих мыслей», которые восприняв идеи вождя несли бы их в массы.*

По поводу этого процесса воздействия на массы Щедрин писал, учитывая опыт революционного подъема начала 60-х г.г.: «Нынешнее молодое поколение прежде всего заботится о деле… оно спасается фразы, оно знает, что мысль отвлеченная, заключенная в тесном пространстве кружка, бесплодна, и что только воплощенная в дело, он приобретает свой истинный, не мнимый смысл. Правда, что тут горизонт мыслей суживается, что мысль принижается и теряет свою окрыленность, но зато мысль обнаруживается и делается достоянием масс, а не привилегией немногих избранников».**

Щедрин реальной прогрессивной силой, действующей сознательно, признает только революционеров. В то время, как либеральная печать, угодливо извиваясь перед царизмом, охаивала «дерзких мальчишек» во главе с редакцией «Современника» Чернышевского и Добролюбова Щедрин писал: «В то самое время, когда мы вздыхаем и недоумеваем, где-то вдали, в каком-то непризнанном захолустье зарождается нечто новое: миазмы мало-помалу разрежаются, жизнь становится и приветливее и светлее. Откуда этот успех? Увы! Как ни мал успех, но источник его все-таки не столько в нас, благонамеренных, сколько в мальчишестве, в той освежающей силе, которую оно представляет…

Мы клянем мальчишество, мы презираем его и в то же время неслышно для нас самих признаем его силу и подаем ему руку. Не будь мальчишества, не держи оно общества в постоянной тревоге новых запросов и требований, общество замерло бы и уподобилось бы заброшенному полю, которое может только производить репейник и куколь».*

Чтобы оценить по достоинству эту оценку деятельности революционеров-разночинцев, достаточно сравнить ее с оценкой Ленина, который писал: «К счастью, кроме политических школяров, которое по поводу конституционных заявлений 60-х г.г. писали: «Пора бросить глупости и начать дело делать, а дело теперь в земских учреждениях и нигде больше», были в России и не удовлетворявшиеся такой тактичностью «задиры», которые шли с революционной проповедью в народ. Несмотря на то, что они шли под знаменем теории, которая была в сущности не революционна, – их проповедь будила все же чувства недовольства и протеста в широких слоях образованной молодежи. Вопреки утопической теории, отрицавшей политическую борьбу, движение привело к отчаянной схватке с правительством горсти героев, к борьбе за политическую борьбу. Благодаря этой борьбе и только благодаря ей, положение дел еще раз изменилось, правительство еще раз было вынуждено пойти на уступки, и либеральное общество еще раз доказало свою политическую незрелость, неспособность поддержать борцов и оказать настоящее давление на правительство».**

Интересно, что именно в 1877 году в период обострения всех социальных противоречий в связи с войной, Щедрин очень часто касается вопроса о революционерах, о «самоотвержении» и везде он становится на них сторону, предавая уничтожающей критике либерализм.*

Таким образом на кажется бесспорным положение, что Щедрин по своим взглядам был революционным демократом. Взгляд Валериана Полянского о Щедрина, «дерзновенно держащем красное знамя крестьянской революции», если отвлечься от его пиитического велеречия, в сущности правилен.** Революционность Щедрина были результатом ясного понимания классовой природы современного общества. Он писал: «несмотря на несколько революций, во Франции, как и в других странах Европы, стоят лицом к лицу два класса людей совершенно отличных друг от друга, и по внешнему образу жизни, и по понятиям, и по темпераментам. Во главе государства стоит, так называемый, правящий класса, состоящий из уцелевших остатков феодальной аристократии, из адвокатов литераторов, банкиров, купцов и вообще всевозможных наименований буржуа. Внизу – кишит масса управляемых, т.е. городских пролетариев и крестьян. И тот и другой  класс относятся к государству совсем неодинаковым образом».*** Замечательно, что Щедрин доходил до понимания не только классовой природой общества, но и классовой природы государства. Далее он пишет: «Таким образом и государство и все что до него относится, находится во Франции, так сказать, на откупу у буржуазии….

Вследствие этого, во время избирательного периода, Франция была покрыта целой сетью комитетов, цель которых заключалась в уловлении масс».****

И характер государства, и избирательная кампания здесь оценены Щедриным с поразительной меткостью.

В то время, как Гамбетта и представляемая им республика были идеалом русских либералов, даже ведший иностранный отдел «Отечественных записок» Шассен видел в нем желанного государственного деятеля, Щедрин писал о Гамбетте: «Он буржуа по всем своим принципам и теперь только о том и думает, как бы посрамить Мак-Магону. Противно читать здешние газеты (Щедрин был во Франции. П.М.), все они наполнены критиком: тише! не вдруг! Даже Луи-Блан заразился этим. Республика без идеалов, без страстной идеи – на кой черт, спрашивается, она нужна. Мы и в России можем кричать: тише! Не вдруг!».*****

Революционная позиция Щедрина очень хорошо вырисовывается на примере его критики Луи-Блана, мелкобуржуазного французского социалиста.

Луи-Блана Щедрин критикует слева. Он пишет: «Веяние времени, носящееся в воздухе, сказывается до того решительно, что подчиняется себе, например, даже Луи-Блана, который до сих пор гораздо сочувственнее относился к требованиям «мечтателей» нежели к «политике рассудка» и «политике результатов».

В письме, обращенной в 1875 году к избирателям XIII округа города Парижа, он уже прямо выражается, что уступки необходимы и что одним скачком очутиться у цели невозможно. Изложив свою избирательную программу и установив те политические общественные идеалы, торжеству которых была всецело посвящена его жизнь и в пользу коих он и впредь обязывается не лестно ратовать, Луи-Блан вдруг делает переход, в сущности ничем не мотивированный, кроме смутного представления: а что ежели честный солдат Мак-Магон, за такие мои слова об республиканских идеалах республику прихлопнет, а нам всем «фельдфебеля в Вольтеры даст?» Вот этот переход: «Мне, конечно, не безызвестно, любезные сограждане, что в трудном шествии человечества к царству правды необходимы известные станции, что победы прогресса не совершаются в один день; что нужно терпение, нужна осторожность в один день; нужен практический смысл вещей, что, идя вперед с излишней быстротой. Человечество рискует быть поставленным необходимость отступить».т.е., другими словами: ваше превосходительство господин маршал Мак-Магон! Вы слышали что я сейчас говорил о рабочем вопросе, о церкви, о народном образовании, но ведь это улита едет- когда-то будет. Желая всем сердцем реформ в моем отечестве, я однако понимаю, что на хотенье есть терпенье и что в настоящее время мы уже и тем совершенно счастливы, что имеем такого снисходительного начальника, как ваше превосходительство. Успокойтесь же на счет нашей благонамеренности и имейте в виду, что ежели в 1880 году потребуется устроить для Вас новый септеннат, мы хотя, быть может, ради приличия, не будем деятельно участвовать в этом торжестве, но и препятствовать оному не станем, так как  идеалы наши трудные, и в 1880 году пословица: «скорость потребна только блох ловить» будет существовать в той же силе, как и в настоящую минуту».*

Далее Щедрин опять критикует Луи-Блана за его такие мысли: «Было бы несомненно не благоразумно думать, что можно одним прыжком очутиться у цели путешествия, для совершения которого потребно продолжительное время».**

Здесь Щедрин удивительно метко критикует радикального буржуа, мелкобуржуазного социалиста, слева, с революционных позиций. Процитированные места являются, пожалуй, одними из наиболее ярких мест для уяснения мировоззрения Щедрина. Однако резко критикуя буржуазные государства с позиции революционного демократа, Щедрин в отличие от народников ясно видел преимущества буржуазного государства по сравнению с русской монархией. Не приходится сомневаться, что Щедрин и в России видел две враждебные социальные силы, два класса – угнетенных и угнетателей.

Все произведения Щедрина являются блестящей иллюстрацией к этому.

Хорошо понимал Щедрин и классовую природу русского государства, которая являлась «пирогом» для власть имеющих.

–––––

 

ОТНОШЕНИЕ К ЛИБЕРАЛАМ

 

Либералов щедрин критиковал с позиции революционного демократа. Наша советская критика хорошо выяснила беспочвенность попыток либеральной дореволюционной литературы, причислить Щедрина к своему лагерю. Да это и немудрено, так как слишком уж ясна позиция Щедрина в этом вопросе. Образ либерала в изображении сатирика столь же многолик, каким он был в жизни. Но это не мешает Щедрину совершенно четко определить его значение: «Каждый прогрессист есть не что иное, как переодетый ретроград».

Либеральный обыватель «воспитанный на эстетических традициях искренних представителей либерализма, характеризуется Щедриным с замечательной проницательностью и глубиной. «Мы и свободу любим на греческий и римский манер: что амфора была «вино сиракузское лилось, а мы бы мудро беседовали. Вот этот то страх и есть то общее, что приравнивает нас к Тухоуховским, Молчалиным и проч.

Не в том дело, что мы не трех результатов боимся, которых боятся они, а в том, что и мы и они ждем своих различных результатов из одного и того же источника. Поэтому, хотя мы выражаем наше отношение к современности несколько иначе, нежели Тухоуховские и Молчалины, но разница лежит скорее в форме, нежели в сущности».*

Это характеристика либерализма замечательна с двух сторон. Во-первых Щедрин саркастически относится к чаяниям либералов, что свобода придет под мирный шопот мудрых бесед. Нам понятен это сарказм сатирика революционного демократа. Во-вторых здесь удивительна глубина понимания роли либерализма в общедемократической борьбе за демократические преобразования. С поразительной проницательностью Щедрин пишет: «Не в том дело, что мы (либералы П.М.) не тех результатов боимся, которых боятся они (консерваторы П.М.), а в том, что и мы и они ждем своих различных результатов из одного и того же источника. (от царизма П.М.)».

Через четверть века после этого В.И. Ленин с высоты марксисткой теории с величайшей настойчивостью вбивал в головы различным путаникам, так или иначе связанных с либерализмом, что вопрос – из каких источников, из чьих рук исходит то или иное преобразование, добыто ли это преобразование революционным путем, или оно получено из рук царизма, является важнейшим критерием в оценке того или иного преобразования.

Не менее важно, что Щедрин правильно определяет позицию демократической партии по отношению к левым либералам. Он писал: «Каково бы ни было основное различие партии угнетенных, как бы резко ни отличались они друг от друга со стороны внутреннего содержания, но одинаковость их отношения к насилию (к деспотизму П.М.) должна служить для них звеном соединения. После, когда насилие будет упразднено, они могут сосчитаться между собой, но ввиду общей опасности не должно быть места. Все партии, признающие необходимость сильного и искреннего убеждения, как основной принцип всякой уважающей себя доктрины, должны подать друг другу руки не для того, чтобы выработать какой-то бессмысленный эклектицизм, но для того, чтобы поразить общего врага». (Подчеркнуто мной П.М.).*

Здесь с удивительной силой для подцензурной журнала Щедрин высказывает те принципы «идти врозь, а бить вместе», которые Ленин так блестяще, с таким упорством и последовательностью защищал против всяких извращений в период первой русской буржуазно-демократической революции,* принцип которые были провозглашены еще «Коммунистическим манифестом».

Эльсберг видит в этом высказывании Щедрина грех уступку либерализму. Это еще один пример того, что наши даже крупнейшие критики, даже часто цитируя классиков марксизма, иногда плохо их понимают.

С замечательным сарказмом Щедрин изображает либерализм то в образе кокетливой, плутоватой, фразерствующей и молодящейся сорокапятилетней дамочки, которой он со злой иронией предсказывает роман с урядником на лоне сельской природы,** то он в «Проекте современного балета» изображает его хореографическими красками в соло Хлестакова, который дав знак умолкнуть оркестру и приказав свистать публицистам, танцует «Большой танец Отечественного Либерализма». Либретто этого танца таково: «Что такое либерализм? Это нечто тонкое, легкое, неуловимое, как то па, которое я выделываю. Это шалунья-нимфа, на которую можно смотреть издали, так как она купается в струях журчащего ручейка, но изловить которую невозможно. Это волшебный букет цветов, который удаляется от вашего носа по мере того, как вы приближаетесь, чтобы понюхать его.

Это милая мечта, которая сулит впереди множество самых разнообразных яств. В действительности же кормит одной постепенностью. Это тот самый кукиш, которого присутствие вы чувствуете между вторым и третьим пальцами вашей руки, но который уловить ни под каким видом не можете!».* Либерального литератора Щедрина изображает во всех его видах и разновидностях, вот один из самых характерных – Молчалин-литератор: «Литератор – не литератор, а в военно-учебном заведении воспитывался, так там вкус к правописанию получил. И в литературу недавно поступил – вот как волю то объявили. Прежде он просто табачную лавку содержал, накопил деньжонок, да и посадил их в газету. Теперь за них и боится».**

Молчалин-литератор говорит: «Положение либерального органа печати я резюмирую в следующих немногих словах: «мы готовы прийти к вам, – говорю я, -:- но укажите нам пути и сохраните нам нашу независимость».***

Здесь Щедрин показывает, что в основе газетного предпринимательства лежит не что иное, как торговое предприятие. Формула либеральной угодливости газеты, так ярко определенная здесь Щедриным, иллюстрируется им на множестве страниц его произведений, где уже сами названия газет говорят  сами за себя: «Краса Демидрона», «И шило бреет», «Чего изволите», «Старейшая Российская пенкоснимательница». Крупнейшим оплотом либерализма в то время считались земства. И им Щедрин дает блестящую глубоко верную и меткую характеристику с точки зрения революционного демократа. Один из героев Щедрина говорит: “Я не в земство, ни в мировой институт не попал, и не только не попал, но ни разу даже не полюбопытствовал, что делается на съездах. Как-то всегда мне казалось, что незачем мне там быть, что я ни курить фимиам, ни показывать кукиш в кармане, ни устраивать мосты и перевозы – одинаково неспособен».*

Щедрин показывает, что вся деятельность земств заключается в «лужении больничных умывальников» и в конце концов в «пересчитывании ребер мужичку».

Однако по свойственной ему способности всесторонней оценки явлений, Щедрин видел и другую сторону этого вопроса. Он разъяснял писателю И.А Салову, который писал повесть о земствах: «Ничего не имею против подобной повести, потому что нахожу деятельность наших земств почти совсем бесполезною; но ежели бы в повести проводилась такая тенденция, что лучше земства упразднить, а на место их насадить урядников, то, по моему мнению это было бы неправильно».**

Образ либерала-администратора также находит у Щедрина самое подробное истолкование во всех его видах, но может быть четче всего он изображен в лице Тебенькова* «В сущности он даже не либерал, а фрондер, или выражаясь иначе: почтительно, но с независимым видом лающий русский человек».** Тебеньков хорошо понимает систему управления массами, когда в целях их одурманивания и создания в них благонамеренных иллюзий считает необходимым, чтобы либералы время от времени сменяли консерваторов и наоборот. Пока мракобес князь Иван Семеныч твердой рукой «гнет в бараний рог», «стирает с лица земли», «вырывает с корнем», «зашвыривает туда, куда Макар телят не гонял», Тебеньков в это время фрондерствует». Он знает, что придет его время, он оденет свой спрятанный, но готовый вицмундир и пойдет в департамент, чтобы занять место князя Ивана Семеныча.

И либеральная и консервативная критика упрекали Щедрина за слишком мрачные краски в его произведениях, за то, что в них некого любить. Все эти упреки, кроме любвеобильного сердца обнаруживают непонимание исторической обстановки, в которой писал Щедрин. Они обнаруживает непонимание революционной роли, уничтожающей сатиры Щедрина, направленной на все антинародные, антидемократические силы.

Говоря о «глуповских» чертах, он писал в письме к М. Стасюлевичу: «Хотя э я знаю подлинно, что существуют и другие черты, но так как меня занимает специально вопрос, отчего происходят жизненные неудобства, то я и занимаюсь только теми явлениями, которые служат к разъяснению этого вопроса».*

И вот все явления, которые причиняют «Жизненные неудобства», явления свойственные народу, либералам или консерваторам. Щедрин со всей своей силой боролся против таких черт народа, как покорность, смирение, вера в царя, как чудо, могущее как бы волшебством изменить горькую долю народа. Это как раз те черты народа, которые стали знаменем официальной, уваровской, народности, знаменем, которое в 70-х г.г. стало знаменем всей реакции, в том числе и позднего славянофильства. Эта жесточайшая критика антиреволюционных черт народа била не в бровь, а в глаз и народничество.

Марскизм, черпающий свою силу из объективной, истинной оценки действительности, всегда поддерживал такую критику.

Когда в «Прологе» Чернышевский, глубоко взволнованный и потрясенный пассивностью масс, писал: «Жалкая нация! Жалкая нация! – нация рабов,- снизу до верху, все сплошь рабы,** то Ленин в этой горькой тираде великого революционера демократа в этой горькой тираде великого революционера демократа Чернышевского видел «слова настоящее любви к родине, любви тоскующей вследствие отсутствия революционности в массах великорусского населения. Тогда ее не было».*

Товарищ Сталин в беседе в Кемибеллем сказал: «Разница между прежними и новыми деятелями в России заключается между прочим в том, что старые деятели рассматривали отсталость страны как положительную черту ее, видя в ней «национальную особенность», «национальную гордость», тогда как новые люди, советские люди борются с ней, с этой отсталостью, как со злом, которое нужно искоренить».**

––––«»––––

 

ОТНОШЕНИЕ К КОНСЕРВАТОРАМ

 

Со свойственной гениальному писателю прозорливостью, рассматривая какое-либо явление, Щедрин предвидел его развитие в будущем и результаты развития. Таков анализ Щедриным русских консерваторов. Ряд его пророчеств сбылось еще при жизни его. Таков, например, проект Прокома о децентрализации, заключающейся в том, чтобы «завсегда, по всей земле чтоб свободно по зубам бить». Таков же проект градоначальника Бородавкина «О не стеснении градоначальников законами», первый и единственный параграф которого гласил: «Ежели чувствуешь, что закон полагает тебе препятствие, то, сняв оный со стола, положи под себя. И тогда все сие, сделавшись невидимым, много тебя в действительности облегчит».

Эти проекты потом осуществились в виде закона о введении генерал-губернаторов, которые никакими законами не стеснялись и «завсегда» по зубам совершенно свободно.

Пророческие образцы Щедрина мы узнали в деятелях фашизма через три четверти столетия после деятельности сатирика.

Знаменитый щедринский Угрюм-Бурчеев в некоторых существенных чертах поразительно напоминает рейхсфюра фашисткой Германии. «Он был твердой души прохвост, а это тоже своего рода сила, обладая которою можно покорить мир».

Вспомним изображение «чистейшего типа идиота, принявшего какое-то мрачное решение и давшего себе клятву привести его в исполнение. Идиоты вообще очень опасны, даже не потому, что они непременно злы (в идиоте злость или доброта – совершенно безразличные качества), а потому, что они чужды всяким соображениями и всегда идут на пролом, как-будто дорога, на которой они очутились принадлежит исключительно им одним. Издали может показаться, что это люди суровых, но крепко сложившихся убеждений; которые сознательно стремятся к твердо намеченной цели. Однако ж, это оптический обман, которым отнюдь не следует увлекаться. Это просто со всех сторон наглухо закупоренные существа, которые ломят вперед, потому что не в состоянии сознать себя в связи с каким-бы то ни было порядком явлений… Обыкновенно против идиотов принимаются известные меры, чтобы они, в неразумной стремительности, не все опрокидывали, что встречается им на пути. Но меры эти почти всегда касаются только простых идиотов; когда же придатком к идиотству является властность, то дело ограждения общества значительно усложняется».

А вот «новый порядок», к которому стремится Угрюм-Бурчеев: «В этом фантастическом мире нет ни страстей, ни увлечений, ни привязанностей. Все живут каждую минуту вместе, и всякий чествует себя одиноким… Женщины имеют право рожать детей только зимой, потому что нарушение этого правила может воспрепятствовать успешному ходу летних работ. Союзы между молодым людьми устраиваются не иначе, как сообразно росту и телосложению, так как это удовлетворяет требованиям правильного и красивого фронта».

А вот путь к «новому порядку»: «Страшная масса исполнительности, действующей как один человек, поражало воображение. Весь мир представлялся испещренным черными точками, в которых под бои барабана, двигаются по прямой линии люди, и все идут, все идут. Эти поселенные единицы, эти взводы, роты, полки – все это, взятое вместе, не намекает ли на какую-то лучезарную даль, которая покамест еще задернута туманом, но со временем, когда туманы рассеются и когда день откроется… Что же это, однако, за даль? Что скрывает она? Ка-за-р-мы! – совершенно определительно подсказывает возбужденное до героизма воображение».* Эльсберг хорошо говорит об умении Щедрина увидеть готовности, скрытые в тайниках реакционной мысли.

Конечно нельзя искать у Щедрина исчерпывающей социальной характеристики такого явления как фашизм, но те прогнозы, которые писатель сделал по поводу сил реакции, являются поистине пророческими и гениальными, и в сравнении с ними итти во сей мировой литературе, пожалуй, только изображения реакционных сил у другого великого сатирика – Анатолия Франса.

Щедрин замечательно метко определил связь консерватизма с либерализмом. “Он консерватор, потому что у него есть кубышка, и в то же время либерал, потому что ни под каким видом не хочет допустить чтоб кубышку у него отнять».**

–––––«»–––––

 

ОТНОШЕНИЕ К ПОЗДНЕМУ СЛАВЯНОФИЛЬСТВУ

 

К 70-м г.г. славянофильство стало самой стройной теорией консерватизма. И Щедрин сильнейшие свои удары направляет и в эту сторону. Он рассматривает одно из основных положений позднего славянофильства, которое заключалось в противопоставлении якобы гниющего Запада самобытной России. Щедрин издевается над такой характеристикой Запада: «Мнение, что Запад разлагается, что та или другая раса обветшала и сделалась неспособной для плодием, что общественные и политические формы Запада представляют бесконечную цепь лжей, в которой одна ложь исчезает, чтобы дать место другой – вот мнения наиболее любезные Митрофану. И все потому только, что он смешал цивилизацию с табелью о рангах».*

К этому он добавляем еще один характерный штрих: «От Митрофанов больше всего достается Франции, которая, как известно, выдумала две вещи: ширину взглядов и канкан. Из того числа: канкан принят Митрофаном с благодарностью, а от ширины взглядов он отплевывается и доднесь со всею страстностью совей восприимчивой натуры».**

Критикует он и другую сторону противопоставления Запада России, которая заключалась во вредном национальном самовосхвалении, попытках возвести в идеал ту «национальную самобытность», в которой Щедрин совершенно верно усматривал черты антиреволюционные, глуповские. Это была «попытка старых деятелей рассматривать отсталость страны, как положительные черты ее».

И Щедрин пишет о московских публицистах, о «московских кликушах», ка он метко называл славянофильствующих публицистов, центр который был в Москве, «с такой неуклюжей горячностью защищающих наше национальное варварство».*

Свои очерки «Господа Ташкентцы», изображающие конденсированном виде пороки царской России, «ташкентскую цивилизацию», Щедрин начинает с едкой издевки нал этими публицистами: «Однажды покойный литератор Кукольник, без приготовлений», необыкновенно ясно и дельно» изложил перед Глинкой историю Литвы, и когда последний не подозревая за автором «Торквато Тассо» столь разнообразных познаний, выразил свое удивление по этому поводу, то Кукольник отвечал: «прикажут – завтра же буду акушеров».

Ответ этот драгоценен ибо дает меру талантливости русского человека. Но он еще более драгоценен в том смысле, что раскрывает некоторую тайну, свидетельствующую, что упомянутая выше талантливость находится в теснейшей зависимости от «приказания». Ежели мы не изобрели пороха, то это значит, что нам не было это приказано; ежели мы не определили Европу на поприще общественного и политического устройства, то это означает, что и по сему предмету никаких распоряжений не последовало.

Мы не виноваты. Прикажут – и Россия завтра же покроется школами и университетами; прикажут – и просвещение, вместо школ, сосредоточится в полицейских управлениях. Куда угодно, когда угодно и все, что угодно. Литераторы ждут мания, чтобы сделаться акушерами; повивальные бабки стоят во всеоружии, чтоб по первому знаку положить начало родовспомогательной литературе. Все на чеку, все готово устремиться куда глаза глядят».*

Политическую сторону позднего славянофильства Щедрин очень хорошо показал в «Благонамеренных речах», в споре либерала Тебенькова и славянофила Плешивцева. Щедрин говорит, что в сущности оба консерватора, с этого он и начинает «И Тебеньков и Плешивцев – оба консерваторы. Ежели спросить их в чем заключается и консерватизм, они, наверное, назовут вам одни и те же краеугольные камни, те самые, о которых вы услышите в любой обвинительной речи прокурора и в любой обвинительные речи прокурора и в любой защитительной речи адвоката. Пойдите на улицу – вам объяснит их любой прохожий; зайдите в лавочку, любой сиделец скажет вам: кабы на человека да не узда, так он и бога то позабыл бы!

Плешивцев утверждает, что человек должен быть консерватором не только за страх, но и за совесть; Тебеньков же объявляет, что прибавка слов «и за совесть» только усложняет дело, и что человек вполне прав перед обществом и законом, если может доказать, что он консерватор «только за страх».

– Мне все равно, как ты подплясываешь, – говорит он, – за один ли страх, или вместе за страх и за совесть! Ты подплясываешь – этого с меня довольно и больше я ничего не могу с тебя требовать! И не только не могу, но и не понимаю, чтобы можно было далее простирать свои требования!

-Ты не понимаешь, потому что ты паскудник! – возражает ему Плешивцев: – ты вот и выражения такие подыскиваешь, которые доказывают, что в тебе не душа, а департаментская засушина! Это ты «подплясываешь», а я не подплясываю, а пламенею! Да, «пламенею», вот что».*

Здесь Щедрин чрезвычайно метко определил сущность позднего славянофильства, которое «свободу», написанную на него знамени понимало, ка свободное и от предписаний начальства независимое, искреннее, осуществление тех же начальственных предписаний.

––––––«»–––––

 

ОЦЕНКА МОМЕНТА ЩЕДРИНЫМ

 

В.И. Ленин в борьбе со своими идеологическими противниками настойчиво подчеркивал необходимость при анализе внутреннего положения России учитывать остатки крепостничества в социально-экономической жизни страны.

Этого не понимали многие, даже считавшие себя марксистами. Но это  хорошо понимал Щедрин, идя от глубокого проникновения в жизнь русского народа.

– Крепостное право кануло в вечность, но крестьянину не многим легче,- пишет Щедрин.* «Хотя крепостное право, в своих прежних, обязательных формах не существует с 19 февраля 1861 года, тем не менее оно и до сих пор считается единственным живым местом в нашем организме. Оно живет в нашем темпераменте, в нашем образе мыслей, в наших обычаях, в наших поступках. Все, на что бы мы не обратили наши взоры, все из него выходит и на него опирается. Из этого живописного источника доселе непрерывно сочатся всякие нравственные и умственные оглушения, заражающие наш воздух и растлевающие наши сердца трепетом и робостью». **

В отличие от народников Щедрин понимал и исторически верно оценивал значение сельской общины, как остатка крепостного права, который в тот исторический момент мешал развитию капиталистических отношение на селе. Он писал: «В настоящее время община не только связывает крестьянское сословие, не только служит препятствием к какому бы то ни было прогрессу, но и положительно представляется лишь удобнейшим поприщем для всевозможных воздействий». ***

В отличие от народников Щедрин ясно видел и очень ярко показал расположение сельской общины, гнет «волостных старшин, кабатчиков и мироедов».

В отличие от народников Щедрин очень ярко показал пришествие русского капитализма и его силу. «Прежде были столпы – помещики, а ныне столпы – кабатчики».*

В главе «Преображение» **, посвященной «кабатчика, менялам, подрядчикам, железнодорожникам и прочих мироедских дел мастерам», Щедрин пишет: «Вся цивилизационная природа свидетельствует о скором пришествии вашем. Улица ликует, дома терпимости прихорашиваются, половые и гарсоны в трактирах и ресторанчиках в ожидании млеют, даже стерляди в трактирных бассейнах – и те резвее играют в воде, словно говорят: слава богу, кажется, скоро начнут есть и нас! По всей веселой Руси, от Мещанских до Кунавина включительно, раздается один клич: идет чумазый! Идет, и на вопрос, что есть «истина»? твердо и неукоснительно ответит: распивочно и на вынос!» ***

Ясно видя, что из себя представляют «столпы» современного общества, Щедрин также ясно видит, что из себя представляет идеология этого общества.

«Горе – думается мне – тому граду, в котором и улица и кабаки безнужно скулят том, что собственность священна! наверное в граде сем имеет произойти неслыханнейшее воровство! Горе той веси, в которой публицисты безнужно и настоятельно вопиют, что семейство – святыня! наверное, над весью этой не в долге разразится колоссальнейшее прелюбодейство! Горе той стране, в которой шайка шалопаев во все труби трубит: государство, mon cher! – c’est sacrrre! Наверное, в этой стране государство в скором времени превратиться в расхожий пирог!»*

Наши критики часто отмечают, как иллюстрацию симпатий Щедрина к революционерам, его письмо к П.Н. Анненкову 15.ІІІ. 1877 года, где он писал: «А у нас между тем политические процессы своим чередом идут. На днях один кончился /вероятно, по газетам знаете/ каторгами и поселениями, только трое оправдано, да и тех сейчас же спровадили в места рождения. Я на процессе не был, а говорят были замечательные речи подсудимых. В особенности крестьянина Алексеева /это рабочий Петр Алексеев, который окончил свою замечательную речь словами: «Подымется мускулистая рука рабочего люда и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками распадется в прах». П.М./ и акушерки Бардиной.

Это письмо и цитированное место очень интересны. Но еще интереснее, что «акушерка» София Бардина, поклонница Маркса, в замечательной речи показала, что буржуа сами уничтожают и собственность, и семью, и государство. Эти же самые мысли, высказанные Щедриным и блестяще развитые им в ряде крупнейших произведений, дают возможность отметить очень интересную перекличку русских революционеров и Щедрина.

Говоря о господствующей идеологии современного ему общества Щедрин пишет: «Современное воровство, утратив кастовый характер и странным образом перепутавшись с благонамеренностью, пошло и еще далее, усложнилось до того, что сделалось неосязаемым, не допускающим мысли ни о поличном, ни об ответчике».

Эту мысль о тесной связи благонамеренности с воровством, подлостью и вообще нравственной нечистоплотностью Щедрин блестяще развил в одном из самых замечательных своих произведений «Современной идиллии», написанной как раз в 1877 году /I часть/, где герои, чтобы засвидетельствовать свою благонамеренность совершают различные преступления.

Д.О. Заславский* интересно подметил здесь перекличку Щедрина с Марксом, который в «18 брюмера Луи-Бонапарта» писал «Одно только в воровство может спасти еще собственность, клятвопреступление – религию, прелюбодеяние – семью, беспорядок – порядок.»

Отрицательные черты современной ему царской России консолидированы в образе Ташкента. «Ташкент – есть страна, лежащая всюду, где бьют по зубам, и где имеет право гражданственности предание о Макаре, телят не гоняющим. Если вы находитесь в городе, о котором в статистических таблицах сказано: жителей столько то, приходских церквей столько то, училищ нет, библиотек нет, богоугодных заведений нет, острог один и т.п.,- вы можете сказать без ошибки, что находитесь в самом сердце Ташкента… Наш Ташкент, о котором мы ведем здесь речь, находится там, где дерутся и бьют».

Мы уже отмечали, что Щедрин, будучи революционным демократом, своими симпатиями был на стороне революционеров. Однако тут же нужно указать, что он не разделял их иллюзий относительно террора, как средства эффективной политической борьбы. Он был против террора, так как своим сильным и ясным умом видел, что одиночки – революционеры без поддержки масс не могут и думать о победе.

Будучи на голову выше своих современников в ряде важнейших вопросов, Щедрин все же разделял с ними во многом ограниченность их взглядов, обусловленную историческими обстоятельствами русской жизни. Мы уже отмечали, что Щедрин не был последовательным материалистом в объяснении движущих причин истории, * он не понимал по – настоящему законов истории, не понимал, что определяющим моментом в истории является развитие производительных сил, не понимал исторического значения классов, в том числе правильно ставя вопрос о пришествии капитализма в Россию, он не видел противоречий капитализма, положительности его пришествия в Россию, значения порождаемого капитализмом пролетариата.

Всего его Щедрин не понимал, но во всех этих вопросах он высказывал удивительно глубокие мысли, который до появления «Группы освобождения труда» были самыми смелыми и глубокими взглядами.

 

 

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС У ЩЕДРИНА

 

Последовательный демократ Щедрин и в национальном вопросе показывает самые передовые взгляды того времени. Мы уже приводили высказывания Щедрина по поводу Митрофанов, говорящих о расовой обветшалости. Покорителей Средней Азии он возвел в символ отрицательных сторон царизма в лице господ ташкентцев.

Интересно, что с особой ненавистью относился Щедрин к верным псам царизма в деле удушения народов России – немцам – реакционерам. Когда генерал собирает молодцов ташкентцев, чтобы нагрянуть на среднеазиатскую баранину с цивилизаторской миссией, заключающейся в распространении на все народы Российской империи «Устава о непреклонном сечении»,- то он обращается к ним с патетической речью, где говорит, что для такого подвига нужны люди с истинно русскими душами. – А немцу можно? – раздался в толпе чей то голос. Небесная улыбка озарила лицо генерала.

– Немцу можно! немцу всегда можно! потому что у немца всегда русская душа!

Здесь Щедрин очень хорошо показывает связь русской реакции, выступавшей под знаменами реакционной, уваровской народности, с немецкими мракобесами.

Это не был национализм апологетов славянофильства, видевших в немце представителя враждебного германского духа.

Это была ненависть демократа к извечному врагу народа немцу – «просветителю».

Очень показательно также отношение Щедрина в еврейскому вопросу. Со свойственной ему силой он издевался над представителями класса угнетателей – евреями – банкирами, концессионерами, заводчиками. Но когда в 1881 году по России прокатилась волна еврейских погромов, то Щедрин выступил с очень глубоким анализом еврейского вопроса. Щедрин сумел совершенно ясно увидеть классовой содержание этого вопроса, сумел ясно указать на представителей еврейства – угнетателей и на массы еврейской бедноты, живущей в ужасных условиях нищеты и бесправия. Он писал: «Кому же…приходило в голову указывать на Разуваева – еврея непременно навяжут всему еврейскому племени и будут при этом на все племя кричать: ату! *

Щедрин совершенно верно видит пути разрешения еврейского вопроса в освобождении человечества от мрака всякой реакции, в его «очеловечении». **

Щедрин не допускал национального угнетения не под каким видом, ни под какими знаменами.

«Говорят, что высокая цивилизация, высшее духовное развитие порабощают себе низших представителей цивилизации и развития»,- и тут же поясняет это: «англосакс беспощадно уничтожает целые племен дикарей – аборигенов, а монгол и гунн сметают с лица земли памятники вековой цивилизации». *

Таким образом в национальном вопросе Щедрин стоял на точке зрения последовательного демократа, исходя в оценке тех или иных явлений из интересов масс. Он отвергал всякое национальное угнетение, какими бы оно лозунгами не прикрывалось.

…      …      …

Мы здесь все время говорили о последовательном демократизме Щедрина, о его революционном демократизме. Это выражение нужно понимать исторически, т.е. по отношению ко времени, когда жил Щедрин. Для нас сейчас последовательно демократическая идеология – это идеология пролетарская.

Не понимая исторического значения развития капитализма в России, прихода к власти буржуазии, Щедрин не понимал и буржуазного содержания национальных лозунгов.

Вся эта ограниченность Щедрина обусловлена историческими условиями его жизни. Но Щедрин был одним из тех, кто с замечательной силой пытался встать над этой действительностью. Щедрин был писатель, он шел от жизни и с гениальной глубиной изображал её. Эта жизненность и осветила Щедрину многие вопросы, помогла максимально расширить рамки его мировоззрения.

Не понимая буржуазной природы национальных лозунгов, Щедрин блестяще изобразил конкретно – историческую форму, этих лозунгов.

Господа Ташкентцы и русские, и немецкие, и англо – саксонские  – все нашли резкую и глубокую критику на страницах произведений гениального русского писателя.

–––––«»–––––

 

РУССКИЕ РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ КОНЦА 70-Х Г.Г.

Гл. 4

 

Мы уже отмечали, что вторая половина ХІХ века еще не стала объектом серьезного исследования наших историков. Особенно, и незаслуженно, не повезло «блестящей плеяде революционеров 70-х г.г.».*

Революционеров- народников 70-х г.г. нельзя смешивать с либеральными народниками 80-90-х г.г. Ленин писал, что молодежь родников-либералов, как их встретили марксисты.**

Ленин часто и резко подчеркивал разницу между старым, революционным народничеством и народничеством новым, либеральным. Ленин говорил о вырождении старого народничества в новое,*** о превращении крестьянского социализма в социализм мещанский.****

Несмотря на ряд блестящих характеристик революционеров 70-х г.г. Лениным, которые дают возможность до конца разобраться в этом важнейшем вопросе истории нашей страны, истории революционного движения, революционные народничество до сих пор не нашло себе наших историков своих солидный исследователей. До последнего времени приходится встречать, даже в курсах наших солидный историков***** самое удивительное смешивание народников-революционеров 70-х г.г. и народников-либералов 80-90-х г.г., при котором получается, что верноподданные народники-либералы 80-90-х г.г. отрицали государства, а бакунисты 70-х г.г. смотрели на народ, как на слепую, непостоянную массу, неспособную к историческому прогрессу.

Здесь же у тов. Городецкого встречается мысль, что Марск противопоставлял Бакунину и Ткачеву революционное просветительство, в котором якобы не было ничего народнического. Под революционным просветительством очевидно следует понимать взгляды Чернышевского и близких к нему «шестидесятников». Но как эту мысль тогда согласовать с общеизвестными положениями Ленина* и Плеханова** о том, что идеологическое обоснование народничества дал именно Чернышевский?

Еще яснее эту путаницу можно проиллюстрировать на другом примере. Мы имеем в виду статью Н.Л. Мещерякова «Ленин о Чернышевском» в первом томе полного собрания сочинений Н.Г. Чернышевского.***

И не подозревая, что В.И. Ленин резко отличал революционное народничество 70-х г.г. от либерального народничества, автор «опоясался на брань» почему то именно против революционного народничества, народничества 70-х г.г.

Он так и пишет: «Что касается народничества 70-х г.г., то оно проявило три черты которые сделали его «теорией реакционной вредной».

Утверждая это, он ссылается на статью В.И. Ленина «от какого наследства мы отказываемся» и ошибается. Путаница представления о народничестве и неумение понять работу В.И. Ленина привели к тому, что автор не понял, что В.И. Ленин в этой своей статье не говорит о народниках 70-х г.г. Статья эта была написана в 1897 году и посвящена она борьбе с современным ей народничеством. В ответ на утверждения либеральных народниках В.И. Ленин доказывает, что именно марксисты являются наследниками «наследства 60-70-х г.г.».* (Подчеркнуто мной П.М.) Начав говорить о «наследстве 60-70-х г.г.», Ленин в дальнейшем употребляет для краткости выражение «наследство 60-х г.г.», так как 70-е г.г. были временем осуществления на практике теории «шестидесятников», теории революционного народничества. Ленин ясно говорит, что сопоставляет взгляды просветителей со взглядами современных народников,** чтобы показать, что не они, а марксисты – наследники 60-х г.г. В примечании на стр. 315 В.И. Ленин опять повторяет, что проводит параллель между просветителями и народниками современной эпохи. Говоря о генезисе народнических взглядов на стр. 316, Ленин говорит об Энгельгардте, который писал в середине 80-х г.г., и который уже народник, но в то же время в его взглядах очень много черт просветительства, так что Ленин говорит о сомнениях куда его отнести к просветителям или к народникам. Кажется ясно, о каком народничестве здесь идет речь. Дав характеристику основных черт народничества, В.И. Ленин говорит, что эти черты характерны для всего народничества «начиная от…ну.хоть скажем г. Юзова и кончая г-м Михайловским Г.Г. Юзовы, Сазоновы, В.В. и т.п. к указанным отрицательным чертам своих воззрений присоединяют другие отрицательные черты, которых, например, нет ни в г. Михайловском, ни в других сотрудниках «Русского богатсва».*

Не ясно ли, что В.И. Ленин здесь говорит о все современном народничестве. Несколькими строками ниже В.И. Ленин прямо говорит «история народничества нас вовсе теперь не занимает».**

На это можно было бы, пожалуй, возразить, что указанные черты народничества либерального характерны и для революционного народничества 70-х г.г., как-то: признание капитализма в России регрессом, признание самобытности русского общественного строя, игнорирование связи интеллигенции и юридико-политических институтов с экономикой. И в этом возражении есть доля истины, которая заключается в том, что и реводюционное и либеральное народничество имеют много общего. И о соотнешениях общего и различного в либеральном и революционном народничестве, об отношениях первого ко второму, предельно ясно говорит В.И. Ленин в целом ряде своих работ.

Ленин писал, что революционеры 70-х г.г. ставили себе целью «поднять крестянство на социалистическую революцию против основ современного общества» в противоположность программе либерального народничества, рассчитанной на то, чтобы «затопать», «улучшить» положение крестьянства при сохранении основ современного общества».*

Всего этого не учитывает Мещеряков. Поэтому он и пишет, что В.И. Ленин в своей статье дает «характеристику народников 70-80-х г.г.» В огороді бузина- а в Києві дядько. Шел дождь и два студента. «Характеристика народников 70-80-х. г.г.» Все эти выражения однотипны.

То, что эта путаница не случайна, подтверждает дальнейшие рассуждения автора. Говоря о времени, когда стал вопрос о гегемонии пролетариата в революции, Мещеряков пишет: «В это время народничество с его идеей крестьянской революции и с его либерально-народнической идеологией и политикой начало борьбу против пролетарского революционного движения и против марксизма, как идеологии пролетариата».**

В том что и дело, что нельзя множить бочки на метры. В том то и дело, что нельзя смешивать «народничество с его идеологией крестьянской революции» и «либерально-народническую идеологию».

Приводя слова Энгельса, что «ложное в формально-экономическом смысле может быть истиной в всемирно историческом смысле», Ленин пишет***: «ложный в качестве социалистической утопии, этот народнический демократизм есть истина той своеобразной исторически-обусловленной демократической борьбы крестьянских масс, которая составляет неразрывный элемент буржуазного преобразования и условие его полной победы».

«Ясно, – пишет В.И. Ленин далее, – что марксисты должны заботливо выделить из шелухи народнических утопий здоровое и ценное ядро искреннего, решительного боевого демократизма крестьянских масс».

Ясно, так как крестьянское движение является резервом пролетарской революции.

Характер этой работы исключает возможность более или менее подробного анализа мировоззрения революционеров 70-х г.г. Однако наше положение облегчается тем, что Корифеи русской марксисткой мысли В.И. Ленин и Г.В. Плеханов дали блестящий анализ основных положений не только либерального, но и революционного народничества.

Опираясь на этот анализ и на литературные материалы мемуарного и научно-исследовательского характера, мы и попытаемся рассмотреть характерные черты революционного народничества 70-х г.г., поскольку это необходимо для выяснения нашего вопроса. Итак, что представители второго, разночинского этапа русского революционного движения. Этот этап начался Чернышевским и кончился героями «Народной воли».*

В основе теоретических взглядов народничества лежали взгляды Н.Г. Чернышевского.* Сущностью этих взглядов была «вера в особый уклад, в общинный строй русской жизни; отсюда-вера в возможность крестьянской социалистической революции».** «При самом своем возникновении в первоначальном виде, теория эта обладала достаточной стройностью – исходя из представления об особом укладе народной жизни, он верила в коммунистический инстинкт общинного крестьянина и потому видела в крестьянстве прямого борца за социализм – но ей недоставало теоретической разработки, подтверждения на факта русской жизни, с одной стороны, и опыте применения такой политической программы, которая бы основывалась на этих предполагаемых качествах крестьянина – с другой».***

Но значение Чернышевского далеко не исчерпывается разработкой народнических взглядов на общину. Он своими подцензурными статьями  воспитал целое поколение революционеров, целое поколение рахметовых. Воспитал в духе любви к своему народу, в духе непримиримой ненависти к его угнетателям, в духе готовности пожертвовать всем ради освобождения страдающего народа от гнета самодержавия.

Чернышевский резко проводил линию разоблачений подлостей либерализма, его склонности к лакейству перед самодержавием.****

Плеханов, пытаясь, объяснить этот теоретический сумбур в головах социалистов 70-х г.г., указывает на недостаток их философского развития, причиной которого было господство, после Чернышевского, школы Писарева, отрицавшей всякую философию, как метафизику, и требовавшей развития только естественно-научных дисциплин.

Нам такое объяснение кажется неудовлетворительным.

Дело было, главным образом, не в шкоде Писарева, а в самой природе крестьянского социализма, как социализма утопического. Утописты, пока они творили свои схемы спекулятивно, создавали самые разнообразные сложнейшие концепции, но как только эти концепции применялись в жизни от них оставались только летучие фразы, только жалкие обломки. Лишь научный социализм, идя от жизни, изучая законы развития истории, смог стать руководством к действию.

Удивительное теоретическое невежество народников 70-х г.г., удивительная на наш взгляд беспомощность при попытках теоретического объяснения тех или иных исторических явлений отнюдь не объясняется их субъективным индифферентизмом в теоретических вопросах. Жаркие теоритические споры, которым революционеры 70-х г.г. посвящали очень много времени, свидетельствуют о противном. Талантливых людей среди них было много, даже очень много, сравнительно с общим количеством революционеров. Да это и вполне естественно. Ленин, вспоминая это время, приводил слова Лассаля, который говорил, что тогда каждый поэт, был социалистом и каждый социалист был поэтом.

Многие революционеры вспоминают в мемуарах очень рано погибшего Куприянова, который в 18 лет цитировал наизусть целые страницы «Капитала» Маркса, восхищаясь им. Некоторые мемуаристы называют его гениальным юношей. А. Желябов, а считавшая себя ученицей Маркса София Бардина, Ипполит Мышкин, Петр Алексеев, блестящий спорщик Волошенко, Ковалик, Кропоткин и многие другие; и в конце концов такой титан мыслей, как Плеханов, который вышел из их среди, сумев вырваться из путаницы народнических утопий, использовав революционный опыт «блестящей плеяды революционеров 70-х г.г.» Незадачливость в теоретических вопросах объясняется у революционеров 70-х г.г. знаменем крестьянского социализма, тем, что они выражали интересы класса по своей природе противоречивого класса капитализирующегося крестьянства. Революционеры 70-х г.г. и не чувствовали необходимости какой-либо стройной теории. И они по-своему были бы правы, отвечая Плеханову на его упреки, что вот Стенька Разин и Емелька Пугачев те и понятия о философском развитии не имели, а вот же взбунтовали чуть ли не всю Россию. Они в большинстве своем и ставили идеалом бунт по образцу восстаний Разина и Пугачева.

Наиболее яркими выразителями взглядов революционеров 70-х г.г. были Бакунин и Лавров. Их взгляды были наиболее сильным течениями в общей концепции революционного народничества 70-х г.г. Однако приступая к оценке их взглядов этого периода, необходимо хотя он вкратце остановиться на тех истоках взглядов революционного народничества, которые идут еще от Чернышевского, особенно во взглядах на национальный вопрос. Н.Г. Чернышевский был признанным учителем революционной молодежи 70-х г.г. Будучи современником крупнейших национальных движений: венгерского и польского, он выработал вполне определение взгляды на национальное движение, на национальный вопрос.

Прежде всего нужно сказать, что Чернышевский выдвигал требование свободы каждой нации на независимое существование. Ю. Стеклов говорит даже о свободе на национальное самоопределение. Нам кажется эта формулировка не совсем удачной, так как она создает неверную иллюзию о полном сходстве марксистской постановки вопроса и постановки вопроса Чернышевским. «Удержать в своей зависимости чужое племя, которое негодует на иноземное владычество, не давать независимости народу только потому, что это кажется полезным для военного могущества и политического влияния на другие страны, – это гнусно, – писал Чернышевский.*

Второй важной чертой взгляда Чернышевского на национальный вопрос было его умение дать классовый анализ национальному движению. Он умел разглядеть за национальной формой движения его классовое содержание.

Он видел в движении украинского крестьянства против польской шляхты вековую ненависть угнетенного холопа к своему классовому врагу – польскому пану.

Чернышевский писал, что у малорусского и польского пана одни и те же интересы, также как и у малорусского и польского холопа.*

Третья особенность его взгляда состояла в том, что он связывал борьбу за национальное освобождение с народным движением трудящихся масс. Всем угнетенным национальностям он сочувствовал, горячо рекомендуя им однако строить свои расчеты не на дипломатических комбинациях, не на вере в благожелательность прав, а на собственной энергии и самодеятельности, на готовности к решительной борьбе.**

Трезво оценивая действительность, Чернышевский видел, что национальные движения часто используют люди, которые ничего общего и интересами трудящихся не имеют. Он писал, что идея национального самоопределения – это революционная идея, однако не ей служат реакционные правительства и монархии. Это он иллюстрировал на примерах отношение Наполеона к итальянцам и Николая к славянам.

В этом отношении его не обманывали и либеральные правительства вроде английского, он очень хорошо видел их империалистическую сущность и ненавидел Пальмерстона так же, как и Маркс.

Обращаясь к славянам, он указывал, что царская Россия не даст им того, что они могут хотеть в их освободительном движении и указывал при этом на пример угнетаемой царизма Польщи.

Свободу он им предлагал завоевать своими собственными руками в союзе с другими угнетенными народами.

Чернышевский пристально следил за движением славян. Он изучил сербский язык.

Когда Добролюбов написал статью о романе Тургенева «Накануне», то он, не будучи уверен в своих знаниях болгарского движения, дал проверить места, касающиеся образа Инсарова Чернышевскому.* Н.Г. Чернышевский – выдающий патриот нашей родины, находясь в вихре событий в одну из напряженнейших эпох, в начале 60-х годов, не мог уделить много внимания славянскому вопросу.

Подлый царизм прервал его деятельность и осудил на медленное и мучительное умирание в далекой сибирской глуши, вдали от того, чем он жил.

Однако и эти важнейшие принципиальные вопросы в оценке национального движения имели большое влияние на образование мировоззрение революционеров 70-х г.г. И мы увидим, что принципы, выработанные Чернышевским в национальном вопросе были самым значительным идейным багажом революционного народничества в этом вопросе.

Большое влияние на революционеров 70-х г.г. имела книга Бакунина «Государственность и анархия».

–––«»––––

 

М.А. БАКУНИН

 

Нужно сказать, что взгляды распространяемые произведениями Бакунина этого периода во многих отношениях были шагом назад по сравнению со взглядами Н.Г. Чернышевского.

Если Н.Г. Чернышевский понимал исторический процесс, как процесс закономерностей, совершающийся «по закону столь же непреклонному, как закон тяготения или органического возрастания», если Чернышевский, убеждений в такой закономерности исторического процесса, допускал сознательное участие в нем не основании знания его законов, если Чернышевский, считая мысль результатом жизненных процессов, видел в этом ее силу и достоверность, то Бакунину, исходя из того, что жизнь первична, а мысль вторична, приходил к выводу, что мысль не может служить руководящей, творческой силой. «Горе было бы человечеству, если бы когда-нибудь мысль сделалась источником и единственным руководителем жизни, если бы науки и ученые стали во главе общественного управления».* «Управление жизни наукою не могло бы иметь другого результата, кроме оглупления всего человечества».** Поэтому Бакунин с гордостью подчеркивает, что его идеи не выдуманы, а выдвинуты самой жизнью и только подхваченные и сконденсированы путем исторического развития Бакунин считал «путь анархической социальной революции, возникающей самостоятельно в народной среде».***

Бакунин никогда не понимал хода исторического развития, хода истории. Обладая острым умом, он ясно видел противоречия, которые разъедали существовавший строй, он видел, и совершенно верно, силу, которая страдает от существующего строя, и силу, которая поэтому враждебна этому строю. Эта враждебность и лежит в основе этого мировоззрения. Существующий строй для Бакунина олицетворялся государством. И Бакунин был враждебен всякому государству. Он не понимал, что на определенной степени развития истории, развития производственных сил и производственных отношений необходимо возникает такой институт, как государство, которое в дальнейшем претерпевает ряд изменений под влиянием изменений социально – экономических сил. Он не понимал, Что есть государства, которые способствуют развитию производственных сил и являются поэтому прогрессивными и есть государства, тормозящие развитие производственных сил и поэтому являющиеся реакционными. Он не понимал исторического классового анализа социально – экономической сущности государства. Бакунин не понимал государства, он его ненавидел. Поэтому он был врагом всякого государства. Отказываясь от его конкретно – исторической оценки, он призывал к разрушению, уничтожению всякого государства.

Восприняв положение Маркса о первичности экономики, он делал из этого вывод, что политические учреждения в истории играют второстепенную роль и разрешения вопроса нужно искать поэтому не в политической борьбе /т.е. в борьбе за конституцию, за улучшение государства, в борьбе за захват государства в свои руки/, а в борьбе социальной, экономической, т.е. в восстании трудящихся, которые уничтожили бы экономическую основу современного общества, частную собственность, и связанную с ней эксплуатацию. Такую борьбу трудящихся против угнетателей, классовую борьбу, Бакунин противопоставляет борьбе политической. Плеханов уже в своей работе «Наши разногласия» разъяснил положение Маркса, что всякая классовая борьба является борьбой политической. В самой тесной связи с этими взглядами находятся взгляды Бакунина на национальный вопрос.

Бакунин был врагом всякого национального угнетения, так как считал его результатом функционирования государства.

Упрекать Бакунина в принципиальном национализме и даже шовинизме на основании его действительно отвратительных и диких антисемитских высказываниях нельзя, так как это происходило из того, что Бакунин видел только евреев угнетающих, но не видел евреев угнетенных. Это можно назвать непростительной близорукостью, но это не национализм.

Исходя из этого взгляда, что человечество находится накануне анархического взрыва революции, Бакунин ставил разрешение национального вопроса в зависимость от Социальной революции.

Эти слова он неизменно писал с большой буквы. Для нас особенно интересно, что Бакунин большую часть своих рассуждение посвящает славянству.

Он пытается создать свою собственную концепцию русской истории, как наиболее показательной из славянских историй.

В его положении – русская история это цепь бунтов и восстаний крупных и мелких, которые поднимал русский народ против государственности.

«По всей природе, по всему существу своему славяне решительно племя неполитическое, т.е. негосударственное». «В образовании российской империи участвовал татарский кнут и византийское благословение и немецкое чиновно-военное и политическое просвещение. Народ участвовал в её создании только своей спиной.»* В противоположность антигосударственным по своей внутренней природе, по духу, славянам, Бакунин изображает, как самого яркого представителя духа государственности, германское племя. «Немцы ищут жизни и свободы своей в государстве, для славян же государство есть гроб.» ** Поэтому Германия олицетворяет реакцию, так как в немцах сосредоточен весь смысл государственности.*** С этой точки зрения «народного духа» он пытается рассмотреть и всю историю.

Он пишет, что во все её периоды всегда выделялся какой-то общечеловеческий интерес и те народы, которые его выражали, были народами историческими.* Это очень близко к некоторым реакционным чертам немецкой философии, разрабатывавшей концепцию о народах, как выразителях определенной идеи. Это и давало основания для обвинения Бакунина в панславизме.

Таким образом от «народного духа» Бакунина сильно веет духом реакционных сторон философии Гегеля. Только то, что Гегель считал положительным фактором в истории, что Гегель превозносил как высшую фазу развития мирового духа – немецкую государственность, – то Бакунин считал явлением отрицательным для развития «общечеловеческих интересов».

Высшим проявлением немецкого духа государственности Бакунин считал бисмарковскую Германскую империю, которая грозит поглотить, ненавистное для всякого немца славянство.

Славяне питают ответную, кровную ненависть к завоевателям – немцам. Но негосударственные по духу славяне не могут соперничать с немцами на почве государственности и все попытки их противопоставить немцам свое государство ни к чему хорошему для них не приведет. Славяне могут освободить себя не тщетными попытками подчинить немцев, а только призвав из «к общей свободе и к общему человеческому братству на развалинах всех существующих государств.

Но государства сами не валятся, их может повалить только всенародная и всеплеменная интернациональная Социальная Революция, * так как «Социальная Революция» не может быть одинокой революцией одного народа, она по существу своему революция интернациональная.» **

Таким образом, кроме «народного духа», который является решающим фактором, определяющим место народа в истории, оказывается еще другой фактор, фактор не менее значительный, социальный – наличие борьбы внутри каждой нации между богатыми и бедными. Это противоречие мирно уживается в мировоззрении Бакунина и он не пытается поставить вопрос о взаимоотношениях этих факторов. Это является и непоследовательностью, но наличие непримиримых социальных противоречий во всяком обществе является неотъемлемой частью концепции Бакунина.

Таким образом, спасение славян Бакунин видит в социальной революции. Касаясь проблемы освобождения юных славян, он исходит из той же точки зрения: должно ли пойти славянское возрождение «древним путем государственного преобладания или путем действительного освобождения всех народов, по крайней мере еврейских, освобождение всего еврейского пролетариата /под пролетариатом Бакунин разумеет неимущих. П.М./ от всякого ига и прежде всего от ига государственного.»***

Опыт консолидации юго-славянских государств в результате национальных движений, Бакунин считает порочным.

Теперешний путь юго-славянской молодежи и развитых патриотов неправильный, государственный и гибельный для народных масс. Освободившись от турок, сербский народ попал под иго собственного государства ничуть не лучше турецкого ига, – писал Бакунин.* Здесь Бакунин, благодаря непониманию законов исторического развития, отрицая прогрессивность буржуазного национально-освободительного движения, проявляет одну из реакционных черт своего мировоззрения. Ибо в то время осуществление национальной независимости могло произойти только путем оформления нации в государство.

Таким образом, отвергая путь государственности, Бакунин видит единственное спасение для угнетенных славян во всеобщей или хотя бы всеевропейской социальной революции, которая сметет все государства, и особенно оплот реакции – немецкое государство. Он допускает еще одну ошибку, вытекающую из антиисторичности его взглядов, – он отрицает не только знамя государственности в национально-освободительной борьбе, он доходит и до отрицания национального знамени в этой борьбе. Он пишет, что ставить идеалом народных стремлений принцип национальности, – есть нелепость.**

Впрочем, эта ошибка Бакунина вытекает из его других, основных ошибок.

Таким образом обвинять Бакунина в национализме и тем более в панславизме, во всяком случае, в последний период его деятельности, нельзя. Он явно подчиняет вопрос национальный вопросу социальному. При предположении, что славяне могут пойти по пути государственности он пишет: «Или славянам стало завидно, что немцы заслужили ненависть всех остальных народов Европы? Или им нравится роль всемирного бога? Черт побери всех славян со всей из военною будущностью, если после многолетнего рабства, мучения молчания они должны принести человечеству новые цепи!»*

Бакунин пишет, что пангерманизму австрийские славяне противопоставили «другую отвратительнейшею нелепость, другой не менее свободно-противный и народоубийственный идеал – панславизм».**  В примечании на странице 443 его книги «Государственность и анархия» Бакунин пишет: «Мы столь же отъявленные враги панславизма, как и пангерманизма и и намереваемся в одной из будущих книжек посвятить этому вопросу, по нашему чрезвычайно важному, особую статью; теперь мы скажем только, что считается священною и не отлагаемою обязанностью для русской революционной молодежи противодействовать всеми силами и всевозможными средствами панславистической пропаганде, производимой в Росси, и главным образом, в славянских землях правительственными, официальными и вольно-славянофильствующими или официальными русскими агентами, они стараются уверить несчастных славян, что петербургский славянский царь, проникнутый горячею, ответственною любовью к славянским братьям, и подлая народо-ненавистная и народа-губительная Всероссийская империя, задушившая Малороссию и Польшу, а последнюю даже продавшая частью немцам, могут и хотят освободить славянские страны от немецкого ига и это в то самое время, когда петербургский кабинет явным образом продает и предает всю Богемию с Моравией князю Бисмарку в вознаграждение за обещанную помощь на востоке».

Отсюда ясно, как Бакунин мог относиться ко всякому вмешательству царизма в освободительное национальное движение балканских славян. Он с удовлетворение отмечает, что панславизм нашел мало сторонников турецких славян, и с неудовлетворением говорит о большом распространении там идеи об освобождении посредством «всероссийски – царского кнута».* Особенно нелепыми он считает мысли посвященных вождей австрийского славянства об образовании великого царства славян под державою великого царя.** Касаясь участия официальной России в разрешении восточного вопроса, Бакунин делает ряд довольно метких замечаний внешне-политического характера. Он, например, правильно отмечает, что допустив Германию к выходу в балтийское море, Россия там потеряет свою гегемонию и будет полностью стремиться укрепиться на Черном море и для этого овладеть Константинополем.

Он правильно отмечает, что Бисмарк подталкивает Россию на восток, правильно определяет непримиримую позицию Англии в вопрос о проливах.

Что же касается отношения русского народа к национально-освободительному движению на Балканах, то нужно прежде всего отметить, что Бакунин резко разграничивал интересы официальной России, русского царизма, от интересов русского народа. Он писал, что русская империя «для бесчисленных миллионов чернорабочего народа – злодейка-мачеха, безжалостная обирательница и в гроб загоняющая мучительница».* Поэтому народ русский, писал он, не имеет ничего общего с империей, их интересы полностью противоположны.** Эта мысль у Бакунина явилась не результатом понимания, что в итоге исторического развития русский царизм стал мешать дальнейшему развитию России, стал враждебным интересам русского народа. У Бакунина русский царизм враждебен народу потому, что он олицетворяет государство. При этом он был склонен видеть в государстве силу надклассовую. Говоря о Бисмарке, который олицетворял государственный смысл, Бакунин считал его врагом и буржуазии и дворянства, считал, что главная цель его – государство.*** Подчеркивая противоположность интересов русского царизма и русского народа, и отрицая у царизма возможность всяких искренних симпатий к освобождению Балканских славян, Бакунин однако скептически относился к  «честным славянофилам», которые думают, что русский народ горит нетерпением лететь на помощь «братьям-славянам». Он указывает при этом, что русский мужик, забитый и темный, едва ли имеет какое-либо представление о «братьях-славянах».* Вот такие взгляды проповедует Бакунин в своей книге «Государственность и анархия», которая была на ряду с «Историческими письмами» – Лаврова и «Положением рабочего класса в России» – Флеровского одной из самых влиятельных книг в обиходе революционной молодежи.

––––––«»–––––

 

П.Л. ЛАВРОВ

Петр Лаврович Лавров имел несомненно крупное влияние на русскую молодежь 70-х г.г., на ее передовые слои. Он многим отличался от Бакунина. Если Бакунин был революционером-практиком, агитатором-бунтарем, то П.Л. Лавров был скорее кабинетным мыслителем. Многие революционеры, и не без некоторых оснований, отказывались видеть в П.Л. Лаврове революционера. Личность несомненно очень симпатичная, благородная, Петр Лаврович был очень далек от «мелочей жизни».

Писания его часто отличались длинотой и убийственной скукой. Громкий успех его «Исторических писем» объясняется тем, что через паутину его длинных рассуждений пробивалось несколько положений очень созвучных настроениям радиальной молодежи.

Характеризуя Лаврова, прежде всего нужно сказать, что он был эклектиком, что неоднократно отмечали и Энгельс, и Плеханов и Ленин. Эклектицизм прочно вошел во плоть и кровь Лаврова и его не могли уничтожить даже длительные и близкие отношения с Марксом и Энгельсом, которые тепло относились к «другу-Петру».

Если учесть большом ум и искренность Петра Лавровича, будет особенно понятно, насколько действительность играет доминирующее влияние на образование мировоззрения личности. Учитывая это, становится яснее сила мысли русских революционных демократов, сумевших к началу 60-х г.г. подняться до вершин до-марксовой философии; учитывая это – становится понятным значение Плеханова, сумевшего в первой половине 80-х г.г. стать на точку зрения пролетариата и так ясно и убедительно показавшего полнейшую теоретическую несостоятельность взглядов Лаврова.

Однако революционная молодежь, как мы уже говорили, с жаром откликнулись теоретические положения П.Л. Лаврова.

Взгляды Лаврова не были постоянны на все протяжении его жизни. Под влиянием событий он их подчас менял довольно резко. Что касается его мировоззрения в «Исторических письмах», что здесь он скорее прогрессист, чем революционер. Правда, нужно иметь в виду, что статьи, которые составили книгу, писались в подцензурном журнале. Однако весь тон книги убеждает в правильности такой характеристики.

Эклектик Лавров был идеалистом по преимуществу в понимании исторического процесса. В основе исторических событий лежит деятельность человека, которая определяется его потребностями и влечениями.* Общественное устройство таково, что небольшое меньшинство может удовлетворять все свои потребности, а огромное большинство свои потребности может удовлетворять в совершенно недостаточной мере.** Это несправедливо. Критически-мысляще личности видят эту несправедливость, они требуют реформ, чтобы уменьшить несправедливость, но они встречают непреодолимые препятствия. «Все остается, как есть, пока мнение о негодности этих форм… не распространиться на довольно значительное число личностей и пока недовольные не сознают, что путь реформ для общества невозможен.

Тогда отжившие формы разрушаются, но уже не путем мирных законодательных реформ, а путем насильственной революции… Правительства, конечно, всегда стараются предотвратить революции. Эти революции почти всегда вовсе нежелательных и оппозиционным партиям, требующим реформ. Но недостаток умственного и нравственного развития в господствующих и руководящих личностях и группах ведет обыкновенно в подобных случаях к неизбежному кровавому столкновению. «Таким образом, благодаря человеческой косности, «приходится самым мирным, но искренним реформаторам обращаться в революционеров».*

Итак, у Лаврова революция – это не взрыв классовой борьбы между классом передовым и классом реакционным, а результат несправедливости и человеческой косности. И сам он считал себя прогрессистом в противоположность реакционерам, вопрос же революции был для него вопросом тактики. Ясно, после этого, что многие революционеры не без оснований видели в Лаврове представителя «оппозиционных партий», требующих реформ», очутившегося в лагере революционеров лишь благодаря «недостатку умственного и нравственного развития в господствующих личностях». Лавров верил, что рабское, феодальное или буржуазное правительство может быть справедливым и таким образом избежать революции.

Раньше всех сознают несправедливость существующих общественных отношений критически-мыслящие личности, это сознание они распространяют вокруг себя, требуя справедливости. Сознание охватывает все большие и большие круги людей, и когда идеи критически-мыслящих личностей, охватывавшие массы, столкнутся с косностью правителей, то происходит революция. Стремления к справедливости является прогрессивным. Прогресс Лавров определяет формулой: «Развитие личности в физическом, умственном и нравственном отношении, воплощение в общественных формах истины и справедливости».

Критически-мыслящая личность получает возможность выработать свою точку зрения благодаря условиям, которые созданы для нее потом и кровью миллионов безвестных тружеников. Поэтому критически-мыслящая личность является должником этих темных, забитых масс. И Лавров горячо призывал отдать долго народу, неся ему истины справедливости, влияя на народный дух  в направлении прогресса.*

Мысль о долге интеллигенции народу была горячо подхвачена революционерами 70-х г.г. призыв к борьбе с несправедливостью путем пропаганды «истин бора и справедливости» тоже нашел в народе широкий отклик.

Кроме этих двух мыслей на революционеров могли повлиять еще, пожалуй, интересные мысли Лаврова об организации революционной партии.

Значительное внимание в своей книге Лавров уделяет и национальному вопросу. Определяя, что такое нация, Лавров пишет: «Многоразличные условия местности, климата, исторических обстоятельств сближает в продолжении длинного периода потомства родовых союзов разного происхождения». Эти союзы усваивают один язык, сходные психические наклонности, привычки и предания и таким образом образуется национальность.*

Если мы сравним это определение нации с определением тов. СТАЛИНА: «Нация – это исторический сложившаяся устойчивая общность языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры. При этом само собой понятно, что нация, как и всякие историческое явление, подлежит закону изменения, имеет свою историю, качало и конец».** Если мы сравним это определение т. СТАЛИНА, то мы ясно увидим эклектицизм, идеалистичность Лавровского определения. Он не видит экономической основы нации, которая у него отличается только языком, психическими наклонностями, привычками и преданиями. Вместе с тем он допускает такие материальные факторы, способствовавшие ее образованию, как условия местности и климата, не говоря уже о том, что здесь можно увидеть влияние идей географического материализма, напрашивается вывод, что раз сыграв свою роль материальные факторы (географические) более уже не действуют и вместе с тем прекратилось изменение материалы, из которого сделалась нация. В дальнейших рассуждениях Лавров говорит об исторической изменчивости, судьбе нации, но эти изменения происходят, уже согласно взглядам Лаврова, как результат развития идей.

Говоря о национальных движениях, Лавров очень правильно замечает: «В словах человеческой цивилизации нет такого слова, которое безусловно, всегда и везде стояло бы лишь на знамени прогрессистов или ракционеров».* Поэтому он советует приветствовать не всякое знамя, на котором написано слово «нация». Он пишет, что прогрессивность или реакционность такого знамени зависит от условий места и времени** и тут же расшифровывает свое понимание этих условий, утверждая, что нация является представительницей прогресса, посколько она  осуществляет формулу прогресса.***

Таким образом Лавров за поддержку национального движения той нации, которая осуществляет формулу прогресса.

Отказываясь от анализа классового содержания национального движения Лавров делает огромный шаг назад по сравнению с Чернышевским.

Правда, он замечает, что общей идей, проникающей историю какой0либо нации, вовсе не оказывается.* Но здесь Лавров имеет в виду не различные стремления различных классов, а совершенно другое. Лавров здесь отвергает утверждение немецких философов о свойственное каждой нации идее, которую нация и осуществляет в процессе своей истории. И в этом отношении Лавров делает шаг вперед по сравнению с немецкими философами и Бакуниным, который, как мы видели, был склонен разделять это порочное мнение. Хотя и Лавров не полностью освобождается от этой ошибки, так как он отвергая свойственную нации постоянную, вечную идею, говорит о различных идеях, которые выражает нация в различные исторические периоды своего существования.** И здесь мы опять сталкиваемся с тем же отсутствием классового анализа истории нации, национального движения.

Лавров был противником всякого национального угнетения. Он сторонник самостоятельности даже различных групп внутри одной и той же национальности, так как живя в различных условиях, у них могут быть различные интересы.*** Поэтому он считает, что «борьба за свое (национальное) существование – есть борьба вполне законная, и стремление к государственному обособлению в этом случае совершенно естественно».****

Однако, добавляет он, так же совершенно естественно и стремление государственной власти сохранить единство государственного целого. Решение, какое из этих естественных стремлений, должно быть поддержано критически-мыслящей личностью, зависит от того, какая из борющихся наций является носительницей прогресса. «В борьбе за государственное единство или сепаратизм тот из этих элементов есть представитель права, который написан на знамени национальности, вполне отрекшейся от призраков минувшего, вносящей критику в область мыслей, справедливость в область жизни». «Сепаратизм южных штатов, – поясняет Лавров свои мысли примеров, – не имел права заявлять себя перед конституцией, лучше которой еще ничего не представили история, и перед установлением равноправности рас, которой пришлось противопоставить лишь апологию невольничесвта».*

Подытоживая свои мысли Лавров говорит: «Прогрессивная национальность имеет право на выделение из менее прогрессивного государства. Прогрессивная национальность имеет право на подавление сепаративных стремлении национальностей менее прогрессивных и связанных с нею исторически государственным договором».**

Во время теоретических споров среди народничества проявлялись в основном два течения – бакунистское и лавристское. Сторонники Бакунина указывали, что крестьянство подготовлено самой жизнью к восстанию и роль революционной интеллигенции заключается в том, чтобы замкнутые в себе общины-миры объединить для единого восстания. Сторонники таких взглядов назывались бунтарями.

Сторонники Лаврова считали, что для поднятия народа на революцию нужно провести среди него определенную пропагандистскую работу, так как народ темен и невежественен. Для этого сама интеллигенция должна усвоить хорошо все науки и чуть ли не окончить по несколько учебных заведений. Сторонники таких взглядов именовались пропагандистами. Слишком строгих последователей этих взглядов революционеры встречали насмешками, их, собственно, и за революционеров не считали, так как согласно их взгляда революция откладывалась на неопределенное время, чуть ли не до тех пор, пока интеллигенция не подымет народ до своего уровня. В массе своей революционеры были убеждены, что революция совершится через два-три года.

Когда дело доходило до практической деятельности, в большинстве различия между бакунистами и лавристами стирались. Все они в первый период хождения в народ брали с собой и пропагандистскую литературу, все они стремились, где возможно, взбунтовать народ. Мы уже отмечали, что народники 70-х г.г. принимали марксово положение, что определяющим фактором в истории является экономика, а не политические надстройки. Народники отсюда приходили к выводу, что политическая борьба ничего народу не дают и в случае е развития приведет к власти буржуазию, разрушит общину, и таким образом уничтожит очень удобную возможность превратить общинный строй в социалистический. Народники и слышать не хотели о борьбе политической, которая передаст власть в руки ненавистной буржуазии.

В этом отношении резко выделялись взгляды Ткачева, который однако до возникновения «народной воли» имел совершенно незначительное влияние на русских революционеров.

–––«»–––

 

П.Н. ТКАЧЕВ

 

Ткачев исходил в своих взглядах из оценки действительности. Россию он считал страной, где огромная масса невежественного, забитого народа с веками укоренившейся привычкой к тупой покорности была подчинена кучке злодеев и мошенников – государству. Государство самодержавие не имеет никакой опоры в России, оно висит в воздухе. Благодаря этой оторванности государства от народа есть возможность в сущности легко его свергнуть и уничтожить, поставив вместо него революционную государственную власть. «Революционное меньшинство, освободив народ из под ига гнетущего его страха и ужаса перед властью предержащей, – открывает ему  возможность проявить свою разрушительно-революционную силу и, опираясь на эту силу, искусно направляя ее к уничтожению, непосредственных врагов революции, она разрушает охраняющие их твердыни и лишают их всяких средств к сопротивлению и противодействию.

Затем, – пользуясь своею силою и своим авторитетом, – оно вносит новые прогрессивно-коммунистические элементы в условия народной жизни, сдвигает эту жизнь с вековых устоев, одухотворяет е окоченевшие заскорузлые формы.

В своей реформаторской деятельности революционное меньшинство не должно рассчитывать на активную поддержку народа.*

Но дело революции нельзя откладывать, революцию нужно совершать как можно  скорее, ибо в России уже начинает развиваться капитализм, который может дать опору правительству, как это уже совершилось на Западе, где буржуазия соединила правительство с народом. Таким образом Ткачев видел в отсталости России ее преимущества. Он боялся развития истории и развитие капитализма в России считал гибельным для нее.

Энгельс дал блестящую критику этих взглядов Ткачева, показав как наивны были взгляды его на русское государство, якобы висящие в воздухе. Энгельс указал ему на класс дворян-землевладельцев, чьи интересы в первую очередь отражал царизм.

Таким образом теория Ткачева, боявшегося развития истории, развития капитализма была в сущности не революционной.

Взгляды ткачевцев на национальный вопрос хорошо иллюстрирует статься «Революция и принцип национальности» в «Набате». Автор этой статьи пишет, что все основные факторы буржуазного прогресса-государства, наука, торговля, промышленность, – имеют все одну и ту же общие тенденции; все они стремятся сгладить национальные особенности, когда-то так резко разделявшие людей, и стремятся создать общечеловеческий тип. Этот путь ведет к братству и равенству. Восставать против этого космополитизирующего влияния прогресса могут только социалисты «по недоразумению».

Русские революционер никогда не игнорировали ни украинской, ни другой национальности, они действуют в интересах всех национальностей России, но равенство и братство невозможно, при существовании индивидуального неравенства и племенных различий. «Принцип национальности не совместим с принципом социальной революции, и он должен быть принесен в жертву последнему». Социалист, признавая национальные особенности, как реальность, должен содействовать всему, что сглаживает их.

«Социальная истина, как и истина и математическая, как и всякая вообще истина, может быть только одна – строго научная, вечна и непреложная; она не изменяется под давлением каких бы то ни было географических и этнографических и племенных особенностей».* Как видим, здесь автор проявляет полное непонимание смысла и значения национального вопроса. Не понимает его буржуазной природы. Он видит только одну тенденцию в национальном вопросе, к объединению, которая характерна для позднего периода развития капитализма.

Совершенно не полная исторического значения и смысла национальных движений, он наивно возражает против их указывая, что признак национальности мешает установлению всеобщего равенства и братства, так как люди разных национальностей не будут равны уже благодаря национальным различиям. Здесь автор показывает, что его представления о будущем обществе «всеобщего равенства и братства» ничем не отличаются от представлений о нем реакционеров, как об обществе, равенство которого будет проявляться в одинаковом росте и одинаковых одеждах его членов. Автор не понимает, что именно такая постановка национального вопроса способна разделить людей различных национальностей.

Боязнь развития капитализма характерна те только для Ткачева, он характерна для всего народничества. Она является свидетельством непонимания народниками законов развития общества. Эта черта реакционная. Об этом говорил В.И. Ленин, оценивая теорию революционеров 70-х г.г.

Разоблачая реакционные черты народнических утопий и Ленин и Плеханов высоко ценили революционную деятельность революционеров 70-х г.г., говоря об этом деятельности Ленин писал: «И вы не сможете упрекнуть социал-демократов, чтобы они не умели ценить громадной исторической заслуги этих лучших людей своего времени, не умели глубоко уважать их памяти».* В статье «О национальной гордости великоруссов». В.И. Ленин считает что деятельность революционеров 70-х г.г. представляет предмет гордости русского народа.**

Ознакомившись вкратце с основным течением среди революционеров 70-х г.г. мы можем перейти к рассмотрению отношения революционеров к интересующим нас вопросам.

 

ОЦЕНКА МОМЕНТА И ОТНОШЕНИЕ К НАЦИОНАЛЬНОМУ ВОПРОСУ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ 70-Х Г.Г.

 

Самым ярким отражением общественного мнения революционных группировок может служить, конечно, революционная пресса. Однако в этом отношении историк становится перед той трудностью, что рассматриваемый период эта пресса не может полностью удовлетворить исследователя.

Первую устойчивую типографию землевольцев организовал ААРОН Зунделевич лишь к осени 1877 года, однако периодический орган «Земля и воля» вышел только в октябре 1878 года. До этого типография печатала материал целиком касающиеся внутренних вопросов жизни крестьянства. Одновременно с землевольческой типографии группа социалистов (Лев Бух и др.) устроила типографию для выпуска газеты «Начало». Первый номер этой газеты вышел только в марте 1878 года.*

Таким образом революционная пресса в России не могла с достаточной полнотой оценить события на всех этапах развития их. Но зато общее отношение среди революционной демократии и эти  источники иллюстрируют достаточно ярко.

Недостаток революционной прессы в России восполняется русской революционной эмигрантской прессой, которая дает очень интересные для нас сведения.

В это время в Лондоне выходит периодическое (1878-76 г.г.) и не периодическое (в 1875-77 г.г.) издания «Вперед» – органа лавристов. В Женеве выходит ткачевский «Набат» (1875-1881 г.г.). В Женеве  же в 1878 году выходит орган бакунистов «Община». Там же в период 1875-76 г.г. выходит газета «Работник» – для русских работников орган бакунистов.

Большое значение для характеристики общественного мнения революционеров имеет мемуарная литература. И здесь имеются очень важные материалы. Однако диссертационный вопрос освещен в этой литературе в недостаточной степени сравнительно с ее количеством и качеством. Он занимает в записках современников явно меньшее место, чем это было в жизни. Это объясняется тем, то после всех грязных махинаций царизма в Болгарии, эта грязь запятнала и значение подвигов русского народа в освобождении Болгарии. И революционеры-мемуаристы как бы стыдятся своего участия в событиях, связанных с освобождением славян. Поэтому ряд довольно подробных мемуарных работ просто обходят славянские события 1875-78 г.г., как скомпрометированные царизмом. Это касается всех без исключения мемуаров в большей или меньшей степени. Для цельности мемуаров это не играет большой роли, так как этот вопрос действительно не был для русских революционеров принципиальным внутренним вопросом, куда был направлена вся деятельность революционеров.

Вера Фигнер, например, в своих воспоминаниях* энергично протестует против утверждения Богучарского, приписывающего революционерам инициативу помощи славян преимущественно перед славянофилами. А между тем, она сама только случайно не была прямой участницей событий. Вот так она сама об этом рассказывает: «Чтобы не оставаться праздной, я решила сделать попытку отправиться на театр военных действий: Сербия воевала с Турцией. Генерал Черняев в Сербии , а Аксаков в Москве стояли во главе военно-медицинской помощи маленькой стране в ее борьбе за независимость. Я думала, то буду не бесполезна своими знаниями, и поехала в Москву, чтобы обратиться у Ив. Ал. (! Так П.М.) Аксакову, который отправлял врачей и сестер милосердия на Дунай. Однако, когда я пришла в Москве в то грязное, жалкое помещение, в котором работал Аксаков, он бросил на меня рассеянный взгляд и сказал: – нет, не надо… Мы завалены предложениями…»**. Ясно, что такая цельная и последовательная личность, какой была Вера Фигнер, не могла скуки ради, между двумя зевкам, отправиться на театр военных действий. Ясно, что она горячо сочувствовала, как она сама об этом пишет «маленькой стране в борьбе за независимость».

Вера Фигнер, отвергая утрированное утверждение Богучарского о роли революционеров в событиях на Балканах, права, но не совсем. Участие революционеров в славянских событиях было гораздо значительнее, чем это изображает Вера Фигнер и многие другие революционеры-мемуаристы. Во всяком случае оценивать сочувствие революционеров в борьбе славян ниже сочувствия славянофилов ни коем случае нельзя. Чтобы убедиться в этом, достаточно сопоставить мотивы участия одних и других в событиях 1875-78 г.г.

В оценке момента революционеры исходили из веры в грядущую, в самом ближайшем будущем, революцию. Это было общим убеждением. Один из крупнейших революционеров того времени С.М. Степняк-Кравчинский писал: «Типа пропагандиста 70-х г.г. принадлежал к тем, которые выдвигаются скорее религиозными, чем революционными движениями… Невзирая на очевидность противного, он твердил, то не сегодня – завтра произойдёт революция».* ТО же пишет и другой крупнейший революционер М.А. Морозов: – Считали, что революция произойдет не позже, чем через три-четыре года.** Очевидность, о которой пишет Кравчинский, выражалась в том, что революционеры после первого этапа хождения в народ, увидели, что абстрактно-социалистическая пропаганда не имеет успеха. Ко времени 1875-76 г.г. революционеры переходят к пропаганде социализма, который они называли социализмом, одетым в зипун русского мужика, т.е. они вместо абстрактных социалистических требований стали пропагандировать лозунги, основанные на близких крестьянству требованиях передела земли, уничтожения податей и т.д.

Несмотря не то, что и эта деятельность не давала ожидаемых результатов, революционеры еще твердо держались положения, что освобождение народа – дело рук самого народа.

Мы уже показывали, что эта вера основывалась на вере в социалистические инстинкты мужика, или на том, что русское государство «висит в воздухе», как писал Ткачев Энгельсу, на том, что «наша история выработала лишь две самостоятельные враждебные одна другой силы: государство и народ».***

Однако, несмотря на всю веру в свое дело и энергию, проявленную революционерами они могли добиться хоть сколько-нибудь удовлетворительных для себя результатов.

Кравчинский в «Подпольной России» писал, что 1876-77 г.г. для русских революционеров были самыми страшными. «Движение в народ обошлось страшно дорого, а результаты ничтожны». Это заставляло их искать новых путей для революции. И это же оставляло некоторых из них «без работы» – предоставляя им возможность заниматься вопросами «посторонними» русской революции. Одним из таких вопросов был для них вопрос национальный.

Постановка вопроса революционерами 70-х г.г. в корне отличалась от ленинско-сталинской постановки национального вопроса периода пролетарской революции.

Если в период пролетарской революции национальный вопрос является существенным и важнейшим вопросом о резервах революции, то революционеры 70-х г.г., не понимая законов исторического развития, не понимал буржуазного содержания национального движения своего времени. Не понимали они поэтому и истинного соотношения между движением революционным и движением национальным. Когда они видели в национальном движении черты буржуазности, то считали это явлением антиреволюционным. Однако убеждения ненависть ко всякому угнетению, вера в прогрессивность народных движений и, самое главное, классовый, хоть и не в нашем понимании, подход к оценке национальных явлений – все это позволяло представителям революционного народничества часто занимать в основном правильную позицию поддержки национальных движений.

Национализм был чужд революционерам 70-х г.г. и прямо враждебен им. Это видно уже с первого взгляда на состав революционных организаций: русские, украинцы, грузины, евреи и др. – все делали одно общее дело.

В своем отрицании значения национальных признаков революционеры доходили иногда до крайностей. Г.Ф. Зданович говорил на «процессе пятидесяти», что «наука не знает национальности». Однако в основе этой ошибки лежит стремление Здановича увидеть за явлениями национальными явления классовой борьбы. Он говорил, что «экономические основы народной жизни везде одинаковы», поэтому «новейшая постановка делит человечество не на национальности, а на притесняемых и притесняющих», – и дальше: «мерилом группировки человеческих обществ является не территория, не язык и племенные особенности, а экономическое начало, положенное в основу народной жизни». И отсюда он делает вывод, что Россию нельзя выделять из общего, всемирного рабочего движенияю.*

Как видим, классовая оценка общественных явлений дает возможность Здановичу занять правильную в основном позицию против всяческого национализма.

П.Л. Лавров так характеризовал направление самого крупного и влиятельного революционного издания «Вперед»: «Интернациональный элемент социализма ни на минуту не упускался из виду в этом органе русских народников-пропагандистов, и если можно его было обвинить в чем-либо в этом отношении, это – в слишком большой доле, отведенной этому элементу во «Вперед».**

Русские революционеры готовы были поддерживать всякое революционное движение против всякой реакции, какой бы национальности оно не было. В этом отношении пример Бакунина, принимавшего участие в революционном движении Германии, Франции, Италии и Испании*** не был единичным. Участник сербской войны против турок, глава русских бакунистов – Сажин принимал участие в Парижской коммуне, эту славу с ним разделило еще несколько русских революционеров.

Степняк-Кравчинский, участвовал в борьбе славян против турок, принимал участие в восстании итальянских революционеров и хотел принять участие в движении армян против турок. Известно, что день Парижской коммуны отмечали 70-х г.г. одесские рабочие, саратовский кружки революционеров.* Лавров писал: «Вперед» был сторонником народности. Но не «народности, ненавидящий немцев, поляков, жидов, но народности как единства мыслящих русских, желающих блага и развития братьям, желающих человечной роли для своего отечества».** Один из влиятельнейших революционеров 70-х г.г. С.Ф. Ковалик писал: «Ничто так не вредит истинной политике, как национализм, развращающий более всего господствующую народность. Возбуждение национальной розни, как это мы видим на примере Австрии, ведет к полной бездеятельности даже конституционный механизм, тем более оно заглушает всякие политические требования в стране, не пользующейся благами политической свободы. Под влиянием возбужденного национального чувства господствующая народность перестает ценить благо политической свободы и предпочитает им наделение своих соплеменников такими правами и льготами, которые дали бы им несомненный перевес в столкновениях, хотя и менее численными, но более культурными народностями».***

Этот дружный и энергичный протест русских революционеров против всякого национализма должен был естественно привести к положительной оценке движений за национальную независимость. Так оно и было иногда О.В. Аптекман в «Письме к бывшим товарищами», помещенном в журнале «Черный передел» 8.ХІІ.1879 года писал: «Политически-национальная независимость во всяком случае – принцип слишком понятный для народа, чтобы не откликаться на него, чтобы не восстать во имя его. Образование в новейшее время независимого Итальянского королевства, автономия Венгрии, независимость Румынии, Черногории, Сербии и проч., – все это факты, говорящие в нашу пользу».* Но такой вывод уже противоречил одному из основных положений революционной теории 70-х г.г. – отрицанию политической борьбы. Связать революционное движение с национальным русские революционеры не умели здесь они доходили иногда до противопоставления одного другому, как это было у Лаврова.

–––«»–––

 

 

Оглавление

  СТР.
ВВЕДЕНИЕ 3
ОБЩЕСТВЕННЫЕ ТЕЧЕНИЯ 70-Х Г.Г. 11
ГЛАВА 1. КОНСЕРВАТОРЫ 11
Н.Я. ДАНИЛЕВСКИЙ 12
И.С. АКСАКОВ 20
Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ 23
РЕЗЮМЕ О СЛАВЯНОФИЛАХ 31
КН. В. МЕЩЕРСКИЙ 33
РОСТИСЛАВ ФАДЕЕВ 40
КОНСТАНТИН ЛЕОНТЬЕВ 45
ГЛАВА 2. ЛИБЕРАЛИЗМ КОНЦА 70-Х Г.Г. 65
К.Д. КАВЕЛИЧ 67
А.И. КОШЕЛЕВ 74
А.Д. ГРАДОВСКИЙ 78
ОРЕСТ МИЛЛЕР 86
А.Н. ПЫПИН 92
М.П. ДРАГОМАНОВ 101
«ОБЩЕЕ ДЕЛО» 105
ГЛАВА 3. «ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ЗАПИСКИ» 110
Н.К. МИХАЙЛОВСКИЙ 111
М.Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН 122
ОТНОШЕНИЕ К ЛИБЕРАЛАМ 134
ОТНОШЕНИЕ К КОНСЕРВАТОРАМ 139
ОТНОШЕНИЕ К ПОЗДНЕМУ СЛАВЯНОФИЛЬСТВУ 141
ОЦЕНКА МОМЕНТА 144
НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС 147
ГЛАВА 4. РУССКИЕ РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ КОНЦА 70-Х Г.Г. 150
М.А. БАКУНИН 158
П.Л. ЛАВРОВ 165
П.Н. ТКАЧЕВ 171
ОЦЕНКА МОМЕНТА И ОТНОШЕНИЕ К НАЦИОНАЛЬНОМУ 174
 ВОПРОСУ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ 70-Х Г.Г.  

 

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *