Реставрация предков

П.Я. Мирошниченко, Г.В. Мамула, Н.П. Мирошниченко.

 

Опыт исторической типологии личности

эпохи разложения крепостничества в России

(крестьянин-общинник, “образцовый дворянин”, дворянский революционер).

 

Донецк

1978 – 2005

 

Депонированная рукопись

УДК 930.2

Очерки истории личности (крепостной – образцовый дворянин – дворянский революционер).

Под редакцией П.Я.Мирошниченко.

Донецкий университет, Донецк, 1978, 225 с., библиограф.241 назв.

Рукопись депонирована в ИНИОН.

 

Авторы, опираясь на разработки философами и психологами марксистско-ленинской теории личности, предлагают свою модель структуры разных социальных типов личности периода разложения и кризиса крепостничества в России.

Во введении П.Я.Мирошниченко излагает методологическое обоснование темы коллективной монографии.

В очерке “Личность крестьянина-общинника” П.Я.Мирошниченко, используя уникальный источник по истории массового сознания крестьянства периода разложения и кризиса крепостничества, рассматривает динамику структуры личности – крестьянина-общинника.

Г.В. Мамула в очерке “Социальный портрет образцового дворянина периода разложения и кризиса крепостничества” устанавливает социальную структуру личности образцового, с точки зрения феодальной идеологии, дворянина, показывает тупиковый характер этого типа.

Н.П. Мирошниченко в очерке “Возникновение личности первых революционеров России (П.И.Пестель, М.С.Лунин)”, опираясь на предшествующие очерки, уясняет специфические, имманентные личности, закономерности появления первых революционеров России.

 

Судьбы личности всегда, начиная с Геродота, вызывали живейший интерес историков. С зарождением научного подхода к истории как объективно закономерному процессу развития народов история личности вовсе не отошла на второй план. Для Гегеля, чье понимание истории, по словам Энгельса, составило эпоху и “было прямой теоретической предпосылкой нового материалистического мировоззрения” /9, 496/, степень развития свободы личности стала главным показателем уровня прогресса общества /192, 422/. С таким подходом мы встречаемся и при зарождении отечественной научной историографии в 40-х годах прошлого века, как во “Взгляде на юридический быт древней России” К.Д. Кавелина /219/, так и в произведениях В.Г, Белинского и А.И. Герцена, горячо одобривших статью Кавелина /176, 354$ 194, 244/. Белинский уже на последнем этапе своего творчества писал: “Народ – почва, хранящая жизненные соки всякого развития; личность – цвет и плод этой почвы. Развитие всегда и везде совершалось через личности” /178, 368-369/. Такая точка зрения содержала определенные познавательные возможности, тем более что в крепостнической России лозунг развития свободы личности совпадал с главными задачами освободительного движения. Однако идеалистическая основа историософии не только Кавелина, но и выдающихся революциионно-демократических мыслителей той поры ограничивала возможности исторических разыскания в этом направлении. Буржуазные исследователи, занимаясь историей личности, обычно приходили к противопоставлению героев и толпы, преувеличению роли выдающихся деятелей. А история личности так и не стала предметом специальных исторических трудов. Поэтому Г.В. Плеханов, разъясняя марксистский взгляд, в работе “К вопросу о роли личности в истории” тоже сосредоточил внимание на значении выдающихся деятелей.

Классики марксизма-ленинизма лицемерно предсказывали, что по мере исторического прогресса будет возрастать роль народных масс в жизни общества. Разумеется, руководимых коммунистами – марионетками маниакальных вождей.

Изучающие современное буржуазное общество зарубежные учёные квалифицируют его, как “массовое общество” с “массовой культурой”. Для учета динамики настроений масс, необходимо изучать то, что происходит с личностями, составляющими массу. Поэтому свойства личности из массы (типичной массовидной личности) стали предметом капитальных социологических и исторических исследований не только из чисто научного любопытства, но и по заказу большой политики. Оперируя огромным фактическим материалом по истории развития общества от времен мифологических до современности, используя новейшие методы систематизации и обработки фактов, зарубежные учёные нередко приходят к мрачным заключениям о неправомерности повышенного интереса к человеку в истории европейской культуры, попыток создать “ложное представление” о его величии. “Современная философия – жертва… мистификации, так как человек представляет собой не сложный объект исследования, мышления, а несуществующий объект. Существует много человеческих существ, но человек – это только миф /241, 21/. Жизнь общества определяется взаимодействием структур /хозяйственных, экономических, политических/ и человеческому ничтожеству остается только приспособляться к ним.

Для структурализма духовная культура – нечто бессознательное, формирующееся независимо от конкретного человека. Отсюда представление о том, что научное познание общества возможно только при условии исключения человека как сознательно действующего субъекта /241, 22/. Естественно возникает тезис о “теоретической смерти” человека.

И с точки зрения франкфуртской школы ему остается только приноравливаться к могучим, слепым экономическим и социальным силам /241, 29/.

Фрейдистская и неофрейдистская антропология объясняет поведение человека игрою диких иррациональных инстинктов /241, 32/.

Наиболее “бодрыми” являются заключения экзистенциализма, признающие возможность выбора человеком какого-то своего пути в условиях борьбы могучих и стихийных внешних сил.., /241, 27/.

 

То, что идущие каждый своей в науке дорогой – философы, социологи, психологи, педагоги – независимо друг от друга пришли в ХХ веке к необходимости специального исследования личности – закономерно. Изучая социальную материю, они подошли к тому порогу, за которым лежит область ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПЕРСОНАЛЬНОСТИ. Без вторжения сюда дальнейшая позитивная научная деятельность невозможна. Корни понимания законов существования социальной субстанции уходят глубоко в её субстрат – в недра личности человека – носителя не только социально типических общих свойств (делающих его похожим на других членов социальной группы), но и индивидуально неповторимых особенных – непредсказуемых и необъяснимых на уровне классической (банальной) социологии.

История – естественная “лаборатория” гуманитария, склад бесценного опыта человеческого бытия, ждущего своего анализа с применением нового методологического инструментария.

Без истории личности невозможно до конца понять ни историю далекого прошлого, ни исторически, а значит правильно подойти к пониманию и решению проблем современной жизни. Взгляд на прошлое человечества сквозь “призму” исторической личности, живущей в конкретных территориальных и временных рамках, в условиях самобытной этнической культуры необычен тем, что в нём исследователя интересует не только то, как общественная среда обитания оказывает формирующее влияние на личность, но и, в не меньшей мере, то, как человек своей личностью влияет на формирование векторов общественного движения.

 

Советская историография со времени своего возникновения ограничивалась изучением истории крупных социальных коллективов – т.н. “народных масс”, “борьбы классов”, “революционного движения” (деятельности профессиональных революционеров), политических партий, роли государства, его внутренней и внешней политики. Это раскрывало некоторые важные закономерности исторического процесса и позволяло реставрировать некоторые существенные особенности социальной среды, питавшей и порождавшей всё неповторимое многообразие личностных проявлений формирующих её (социальную среду) человекообразных “молекул”.

Вряд ли можно понять историю личности вне фона истории общественных отношений, классов. Как невозможно понять до конца и историю социальных организмов, не изучив, что происходит с личностями – их “молекулами”. К этому сейчас пришли и философы и историки /226,266-267; 182/. “Характеристика тех или иных общественных отношений, закономерностей будет иметь незаконченный… вид до тех пор, пока она не получит своего завершения в раскрытии определенных типов личностей, представляющих эти отношения и эти законы, в определенной личностной структуре общества” /313, 57/. Без учета специфических закономерностей истории личности невозможен всесторонний исторический синтез, который только и позволяет уяснить закономерности исторического процесса в целом, в их национальной специфике и глобальной значимости. А раскрытие закономерностей истории каждою народа – главная задача марксистско-ленинской историографии и коренное отличие ее от историографии буржуазной. Мы все лучше осознаем, что, например, история рабочего класса без “живых людей”, без личностей неполноценная история, тем более что на фоне современной буржуазной теории личности такая история объективно “льет воду” на чуждую нам “мельницу”.

Сейчас даже самые компетентные и яркие описания жизни того или иного деятеля на фоне глубоко и верно понятой эпохи могут нас не удовлетворить. Фон есть только фон. Методологические принципы изучения истории хозяйства, экономических отношений при всей их первостепенной важности недостаточны для уяснения закономерностей истории личности. Без классового подхода невозможно понять, например, движения декабристов, но сам по себе только классовый подход недостаточен, чтобы понять историю личностей первых революционеров России, дворян, выступивших против своего класса. Братья Павел Иванович и Владимир Иванович Пестели росли не только в одинаковой классовой среде, но и в одной семье, несмотря на это первый был повешен как выдающийся вождь революционеров, а второй в строю кавалергардов атаковал каре на Исаакиевской площади и был щедро награжден самодержавием. Михаил Федорович Орлов был видным деятелем конспираций декабристов, а его брат Алексей Федорович стал шефом жандармов. Очевидно, что существуют какие-то закономерности саморазвития личности. Мысль о том, что чем более творческой является личность, тем сильнее влияет она и на собственное развитие, не нова.

Говоря о личности, мы имеем в виду главным образом духовный мир человека, тесно связанный с духовной культурой общества, характерной, как известно, определенной самостоятельностью относительно базисных процессов. Естественно предположить, что закономерности саморазвития человека должны быть тесно связаны с закономерностями развития национальной культуры – тем сложнейшим историческим процессом, который наша историография только начинает изучать / 281/. Теоретическая сложность едва ли не главная причина неразработанности истории личности.

Классики марксизма-ленинизма по проблеме личности оставили богатейшее наследие, однако сами они ее в специальную теорию не систематизировали. Исследователи-марксисты, опираясь на работы Маркса, Энгельса, Ленина, а также на опыт социалистического и коммунистического строительства, уже в настоящее время уяснили, можно сказать, как основы, так и общие контуры теории личности. Она, теория, еще далека от завершения, в ней немало гипотетичного, но на нее уже можно опираться в ее дальнейшей разработке.

Приоритет в изучении личности, казалось бы, естественно признать за психологами, но оказывается, что сущность личности нужно искать не в ней самой, не в ее психологии, а в ведомстве политической экономии. Хотя политэкономы обычно этой проблемой не занимаются, зато серьезно разрабатывают ее философы и социологи. Все яснее становится комплексный характер проблемы, она и должна исследоваться на основе достижений всех общественных наук. И, думается, не только при участии исторической науки, но и на ее фактической основе. Бросается в глаза, что ни одно серьезное, не только исследование, но и изложение вопроса не обходится без экскурса в историю. Автор интереснейшей разработки марксистско-ленинской теории личности, поэтому и пишет: “Невозможно создавать науку об индивидах на иной основе, чем наука истории. Но так же невозможно создавать науку истории, не создавая в то же время теорию исторического производства индивидов” /32″, 159/. Очевидно, что историки должны овладеть значительными результатами, достигнутыми в теории личности философами, психологами, педагогами. Это диктуется самим ходом развития нашей историографии. И у историков обнаруживаются те же разноречия, которые занимают философов и психологов, в том числе и в понимании, что такое личность и когда она возникла

Ввиду разности толкования основных понятий и основных проблем теории личности, для начала необходимо выразить, как авторы отвечают на серию органически связанных вопросов:

1/ что такое личность?

2/ когда она возникает?

3/ каковы пружины ее развития?

4/ каковы главные признаки ее развития?

Отвечая на первую часть этого комплексного вопроса, в соответствии с шестым тезисом Маркса о Фейербахе /8, 3/ и заключениями философов /210, 53;231, 6-28; 313, 48/? можно сказать, что личность это человек как социальное существо – индивидуальное выражение общественных отношений и всей культуры своего времени. Но вот уже в ответе на вопрос, когда, на каком этапе развития общества появляется личность с ее неповторимостью, исследователи сильно расходятся. Если философ С.С. Батенин в специальном исследовании истории человека говорит о личности в эпоху родового строя /174, 134-135/, то некоторые историки считают, что и в века раннего феодализма не было условий для появления личности даже среди сословий феодалов и горожан /217, 70/

Исследователи, усматривающие возникновение личности еще в недрах родового строя ссылаются на то, что Маркс и Энгельс писали о личности и в эпоху родовых отношений. Это действительно так. Маркс, например, говорил о слабости “отдельной личности” в родовых общинах /6, 404/. Вместе с тем, когда пытаются определить, в чем могла проявиться личность, социально значимая индивидуальность в эпоху родового строя, то получается это не очень убедительно /174,  135/. Нам тоже представляется, что Маркс и Энгельс не случайно упоминали о личности при первобытнообщинном строе. Но, пожалуй, не случайно они нигде и не определяли ее свойств, а эволюцию ее показывали на материале более развитых обществ. Думается, что главным доказательством существования личности при первобытно-общинном строе является то, что он развивался, несмотря на господство традиционного миропонимания. И тогда люди сами творили свою историю. Без творческих импульсов наиболее одаренных и инициативных никакой прогресс ни в развитии производства, ни в развитии общественных отношений был бы невозможен. Вместе с тем десятки, сотни тысяч лет относительной стабильности первобытного общества свидетельствуют и о крайней неразвитости личности той эпохи. Кажется, одна из наиболее компетентных попыток разглядеть грань, обозначающую возникновение личности, принадлежит Л. Леви-Брюлю, считавшему, что только индивидуализация душ и духов свидетельствует о возникновении личности, начинавшей формально отличать себя от группы, к которой принадлежал человек /347, 305/. Заметное для современного исследователя развитие личности начинается с возникновения социальной дифференциации общества. Интереснейшие соображения о пружинах, условиях и признаках такого развития встречаются в высказываниях Маркса о личности в земледельческой общине периода зарождения классового общества, и у Ленина – о личности крестьянина на следующем большом перевале истории – при переходе к капитализму. В набросках ответа на письмо В.И. Засулич Маркс отмечал, что земледельческая община германцев в средние века была “единственным очагом свобода и народной жизни” /6, 418/. В недрах такой общины он усматривал условия развития личности, несовместимого “с организмом более древних общин” /6, 418-419/, имея в виду родовые общины /6, 404/. Важнейшими из таких условий Маркс считал частную собственность и парцельную работу /б, 404/. А Ленин, говоря о судьбах крестьянской личности в начале следующего, капиталистического периода истории, писал: “Капитализм, оторвавший личность от всех крепостных уз, поставил ее в самостоятельные отношения к рынку, сделав ее товаровладельцем /и в качестве такового – равной всякому товаровладельцу/, и создал подъем чувства личности” /17, 434/. Таким обрезом, основа эволюции личности – развитие производства, общественных отношений и форм собственности; важнейшие условия ее эволюции – степень свободы и самостоятельности, представляемых общественным организмом, в котором действует личность; объективный показатель функционирования и развития личности – привнесение чего-то своего в материальную или духовную жизнь общества, воздействие таким образом на его развитие; существенный субъективный признак эволюции личности – степень развития – з ее самосознания и связанного с ним чувства личности. Последний критерий в данном случае особенно интересен, поскольку здесь речь идет о самой, если можно так выразиться “душе” личности. Вопрос в том, как ее, душу, разглядеть. Наиболее значительный в этом плане материал содержится, конечно же, у историков. Об этом свидетельствует и, пожалуй, наиболее интересное исследование вопроса – книга И.С. Кона “Открытие “Я” /231/.

Известно немало хороших и даже блестящих исследований биографического жанра, однако ни историки, ни филологи даже не поставили еще кардинального вопроса научного подхода в такого рода штудиях – о структуре личности, между тем наука о личностях имеет основания для существования лишь как наука о социальных структурах личности и законах их развития /320, 312/. Структурой личности интересуются и медик, и педагог, и юрист, и социолог – и каждый из них, естественно, рассматривает в личности специфическую для него структуру. Нас здесь интересует структура, необходимая и удобная для историка.

 

В разработке структуры личности исследователи естественно исходят из материала конкретного индивида и столь же естественно оказываются перед необходимостью учитывать не только социальные, но и специфически психологические и биологические его свойства. Тут и появляется, как кровавый призрак Банко, фрейдовская модель личности – дикий скакун /”оно”/” несущий неизвестно куда седока /”я”/ под тщетные вопли угрызаемого совестью “сверхъ – я”. Нам представляется, что при ближайшем рассмотрении и физиологические и психические социально значимые качества личности оказываются тоже социогенными – из биологического]” сырья”. Что же касается последнего, то когда речь идет о конкретной личности, никак нельзя упускать из виду в ее структуре биологической специфики. Но, как показывают философы-марксисты, биогенные элементы выступают постоянной и однородной основой социального поведения человека.

Само собою разумеется, что разработка социальной структуры разных типов личности может быть завершена вместе с завершением разработки теории личности. Наследие классиков марксизма-ленинизма и достижения марксистско-ленинской философии и психологии позволяют исследователям предлагать пока что самые общие контуры своих моделей личности. При всех отличиях этих моделей у разных авторов, в наиболее обстоятельных исследованиях можно заметить много общего. И это – свидетельство верного направления поисков. К тому же нетрудно предсказать, что и по завершении разработки теории личности разные исследователи в зависимости от целей своих работ будут оперировать разными и вместе с тем в равной степени истинным” ми структурами. Одна из наиболее логичных и, с первого взгляда, наименее уязвимых гипотез структуры личности предложена M.С. Каганом. Исходя из того, что личность следует определять “через целостно рассмотренную ее деятельность” /224, 259/, этот исследователь выводит структуру личности “из видового строения человеческой деятельности11 и характеризует эту структуру пятью потенциалами – гносеологически, аксиологическим, творческим, коммуникативным и художественным. Таким образом, личность определяется тем, I/ что она знает, 2/ что и как она ценит, 3/ что и как она созидает, 4/ с кем и как она общается, 5/ каковы ее художественные потребности /224, 260-262/.

Личность действительно может быть определена через эти пять сфер в ее деятельности, и такая структура ее может быть достаточной и удобной для исследователя. Но удобно ли будет самой модели личности общаться, /да еще и в модели сложного классового общества/ с другими моделями без самосознания, совести и интересов, например? А ведь все дело в том, что личность при всей ее индивидуальности явление социальное, а модель ее, особенно для историка, должна быть действующей. Гипотеза М.С. Кагана вовсе не исключает учета ни самосознаниями совести /они ведь тоже могут быть рассмотрены как проявления разных видов деятельности/. Но каково взаимодействие их с другими компонентами структуры личности, остается неясным. В рассуждениях М.С. Кагана много резонного, но предложенная им структура личности, как нам представляется, недостаточно “человечна11. Учитывая соображения М.С. Кагана и опираясь на заключения Л.Г. Смирнова, Б.К. Лебедев предложил свою гипотезу структуры социального типа личности /238, 60-134/, она, пожалуй, несколько более “очеловечена”, но в общем не избавлена от тех же недостатков. Думается, что необходимая для целей историка структура личности должна состоять из достаточного минимума компонентов, которые образовывали бы взаимосвязанную систему и действующую модель социальной структуры типа, и которые позволяли бы во взаимодействии этих компонентов разглядеть специфические, имманентные для личности закономерности ее развития” Благоприятствующие решению задачи особенности изучаемого в настоящей работе материала позволили авторам представить такую свою гипотетическую модель личности; не столько в развитие разысканий философов, психологов и педагогов, сколько на основании их.

Если в философской разработке марксистско-ленинской теории личности уяснение структуры личности может быть главной задачей, то для историка такая структура хотя и важное, но подсобное средство типологии личности и объяснения развития последней.

Смысл исторических исследований судеб личности, пожалуй, отчасти совпадает с разысканиями социологов: установить типы личностей, составляющих общество, класс, партию, ту или иную группу, определить личностную структуру последних, чтобы уяснить динамику названных общностей. Только если социолог, изучающий малые группы, интересуется главным образом условиями сотрудничества людей, то историка в большей степени занимают конфликты как внутри малых групп, так и особенно между классами, партиями, группами, диалектика развития всего общества.

Отчасти разыскания историка совпадают с задачами педагога: уяснить закономерности развития личности в связи с эволюцией общества. Только акцент историка – на динамике целых групп однотипных личностей. Наконец, задача историка, в отличие от социолога и педагога, уяснить динамику личностной структуры общества на протяжении изучаемого исторического периода, чтобы понять значение этих изменений для исторического процесса.

Переходные эпохи особенно интересны. Общественные противоречия достигают здесь наибольшей остроты, на фоне старого наглядно прослеживается развитие нового.

О времени начала разложения крепостничества в России у историков пока нет единого мнения. Наиболее обоснованной нам представляется точка зрения Н.М. Дружинина, считающего, что вехой, обозначившей начало этого процесса, была последняя Крестьянская война. Разложение крепостничества и начало новых капиталистических отношений сказывалось на всех сторонах жизни России. Нарастание противоречий между развитием производительных сил и крепостническими производственными отношениями усиливало бедствия народных масс, с одной стороны, и разорение помещиков, с другой; развивалась классовая борьба во всех ее проявлениях, своеобразно сказываясь во всех сферах, как политической, так и духовной жизни общества. Все сильнее изменялись образ жизни людей и сами люди.

Для начала мы выбрали личности, принадлежность которых к разным социальным типам едва ли может вызвать сомнения: 1/крестьянина общинника, 2/ образцового, с точки зрения феодальной идеологии той поры, дворянина и 3/ дворянского революционера.

Простота и замкнутость жизни общинного “локального микрокосма” /6, 405, 419/ облегчает задачу рассмотрения личности крестьянина-общинника. Социально-экономический дуализм “мира” детерминировал дуализм личности крестьянина, те ее качества, из которых при всей ее сравнительной простоте в различных исторических условиях вырастала личность и феодала, и буржуа, и пролетария. Это помогает уловить историческую логику эволюции разных типов личности; в то же время народный, крестьянский фон дает своеобразные масштабы для оценки личностей и “образцового дворянина” и дворянского революционера.

История, как и всякая наука, оперирует фактами. Но в отличие от точных наук специфика ее фактов – в свойственной им доле неповторимости. Особенно когда речь идет о личностях, процессах духовной жизни общества. Поэтому обобщение здесь часто требует не абстрагирования, а типологии, основанной на описании изучаемых фактов.

Авторы отдают себе отчет, что для уяснения личностной структуры и социальной типологии личности целой эпохи необходимо изучение гораздо более “многолюдного” фактического материала и свой опыт рассматривают только как начало разработки целого направления исторических исследований.

Введение, первая глава и заключение монографии написаны П.Я. Мирошниченко, руководившего работой авторского коллектива, вторая глава подготовлена Г.В. Мамулой, третья – Н.П. Мирошниченко, исключая вопросы “Методологические основы мировоззрения” и “Общественные идеалы” М.С. Лунина, написанные Н.П. Мирошниченко в соавторстве с П.Я. Мирошниченко.

 

Глава I.

Личность крестьянина-общинника эпохи разложения крепостничества

(от последней крестьянской войны до первой революционной ситуации).

 

  • 1. Литература и источники.

 

Основательная изученность хозяйственной деятельности и классовой борьбы крестьянства обнаруживает неисчислимое множество его человеческих обликов. И всё же в многомиллионной массе, населявшей деревни и сёла России, Белоруссии и Украины, от Прикарпатья до Приамурья, можно разглядеть и единство крестьянства в важных, даже главных обстоятельствах образа жизни:

  • натуральное в основном земледельческое хозяйство, более или менее связанное со скотоводством, а в некоторых местностях и с кустарными промыслами, с городом и рынком;
  • сельская община и патриархальная семья;
  • феодальная эксплуатация, преимущественно владельца или государства;
  • уходящая своими корнями ещё в Древнюю Русь общность культуры – языка, веры, убеждений, обычаев, при всех их региональных и локальных вариациях;
  • наконец, общее направление развития – к разрушению натуральности и феодальных устоев, к капитализму.

Поскольку господствовала ещё система феодальных отношений, подчинявшая все проявления жизни трудящихся, крестьянство выступало против феодальной эксплуатации как единый класс и, что для нас особенно важно, подавляющее большинство сельского населения руководствовалось могущественными традициями, выражавшимися общественным мнением деревни, села, волости. Пока господствовали феодальные порядки, традиционные качества составляли основу личности крестьянина. Поэтому наша задача: изучить эволюцию социального типа традиционной крестьянской личности –  к образованию личности крестьянина – товаропроизводителя и товаровладельца (субъекта рыночных отношений). Поскольку решение этой задачи предполагает исследование духовного мира трудящихся, возникает труднейшая проблема источников.

Безграмотные крестьяне ничего не писали, а то, что написано

о них, требует сугубо осторожного подхода. Но главная трудность,

пожалуй, даже не в скудости источников, а в специфике тактов, подлежащих изучению. Рассмотреть эволюцию духовного мира крестьянина той эпохи, значит, прежде всего, исследовать историю массового сознания крестьянства. А это исторический процесс, можно сказать, совершенно необычный и еще не “освоенный историографией. Все исследователи марксистско-ленинского направления изучают в истории объективно существующие системные процессы /независимо от того, оперируют ли при этом понятиями системного анализа или нет/. Что же касается массового сознания, то оно чуть ли не единственный феномен истории, не образующий сам по себе системы. Это показано исследователями структуры общественного сознания /I68, 33-47; 226, 294/.

Историк встречается здесь с живым, постоянно изменяющимся кажущимся хаосом традиций, настроений, чувств, идей, которые в соответствии с ходом коренных, хозяйственных и социально-экономических процессов, а также в связи с изменениями политической и культурной обстановки, образуют разные комбинации, комплексы. Некоторые из них существуют часы, и дни, а некоторые века. К последним относятся, например, представления о правде, справедливости человеческих взаимоотношений,

Можно ли найти источники, отражающие столь необычный процесс, необъяснимый сам по себе? Да. Исходя из природы массового сознания, достаточно уже объясненной философа? По своему происхождению массовое сознание органически сплетено с деятельностью масс, непосредственно вырастая из нее и направляя ее. Поэтому первостепенными, хотя ж косвенными, источниками являются те, которые отражают деятельность масс – хозяйственную, социально-экономическую, политическую. О мыслях и чувствах человека можно надежно судить по его делам. Таких источников достаточно и многие из них уже обстоятельно изучены историками крестьянства. Результаты таких исследований имеют первостепенное значение для решения нашей задачи, поэтому мы будем исходить из трудов Н.М. Дружинина /212; 213; 214; 215/, И.Д. Ковальченко /230/, В.А. Федорова /327; 328$ 215/, Б.Г. Литвака /242; 243/, В.А. Александрова /167/, М.М. Громыко /200/, Н.А. Миненко /253; 254/, И.Д. Гуржия /203а/, В.В. Мавродина /247а/, А.И. Андрущенко /167а/ и других. Эта литература о хозяйственной, социально-экономической деятельности крестьянства, его общинной, семейной жизни и классовой борьбе определяет наш подход к истории духовной жизни крестьянства и даже ее понимание в главном.

Имеется и еще одна группа косвенных источников, отражающих массовое сознание крестьянства – это те идеологические документы, которые непосредственно, иногда на глазах историка, вырастали из массового сознания трудящихся. Из таких нами использованы программные документы Крестьянской войны 1773-1775 гг. /95; 106/.

 

Менее ценны крестьянские прошения, жалобы – они приспособлялись авторами к господствующим порядкам, к господствующей идеологии, да и сочинялись чаще всего не крестьянами. Такие учтены нами по сборникам “Крестьянское движение в России” под общей редакцией Н.М. Дружинина /106а; 1066/, “Селянський рух на Україні. Середина ХУІІІ – перша чверть XIX ст. Збірник документів І матеріалів.-/І49а/, “Класова боротьба селянства Східної Галичини /1772-1849/. Документи І матеріали” /1046/.

Большую ценность представляют и традиционные уже для нашей историографии, исходящие преимущественно от функционеров государственного аппарата материалы по истории классовой борьбы крестьянства, представленные в упомянутых русских и украинских сборниках.

 

Очень большие возможности для воссоздания культуры и истории личности крестьянина таят мало еще использованные историками этнографические и фольклорные источники. Эпоха разложения крепостничества, особенно со времени создания Русского географического общества, в этом отношении весьма благоприятна. Собравшиеся в Обществе крупные ученые и прогрессивные общественные деятели в 1847г. распространили по всей стране интереснейшую программу сбора этнографических сведений, предполагавшую комплексное изучение материальной и духовной культуры народов России, в том числе и фольклора. Еще в дореформенную пору был собран богатейший материал. Значительная часть его публиковалась в изданиях РГО, немало сохранилось в ленинградском архиве Общества. В нашей работе эти источники использованы при изучении мировоззрения, культуры труда, общественного и семейного быта русского, украинского и белорусского крестьянства.

Именно в связи с этнографическими материалами особенно ценен для решения задач темы широко использованный в работе фольклор.

 

Очевидно, что для воссоздания истории общественной психологии масс особенно важны материалы, порожденные самим крестьянством, прямо отражающие его чувства, настроения, идеи. Таков фольклор во всем богатстве его жанров. Сейчас не только фольклористы, этнографы, но и историки все чаще вспоминают слова В.И. Ленина о большой ценности фольклора как отражения чаяний народных масс /34а, II8-I20/. Е.А. Рыбаков в небольшой, но очень интересной статье “Задачи изучения культуры русского крестьянства XIX в.” основным источником для решения поставленной им задачи считает фольклор и народное изобразительное искусство /300, 23-26/.

Такого же мнения был один из наиболее авторитетных оппонентов Б. А. Рыбакова в использовании фольклора как исторического источника выдающийся советский фольклорист В.Я. Пропп /285, 118/.

Фольклористы установили историческую преемственность жанров фольклора в связи и в соответствии с развитием общества. Цельность и универсальность картины мира крестьянина-общинника эпохи феодализма /об этой особенности его сознания еще пойдет речь/ предполагает необходимость использования всех жанров фольклора, бытовавших в изучаемую эпоху. Хотя, конечно, для решения наших задач не все жанры равноценны. Очевидно, что в данном случае наибольший интерес представляют жанры, отражающие мировоззрение крестьянина, его хозяйственную деятельность, жизнь общины и семьи – основных общественных ячеек, где формировалась его личность.

Традиционность хозяйства, всего образа жизни и сознания трудящихся обуславливают необходимость при изучении последнего начинать с представлений и самого образа мышления, возникших в самой глубокой древности, когда складывались основы натурального хозяйства и самого образа жизни сельского “мира”. Древнейший из доступных современному исследованию этап истории человеческого сознания представляет мифология. К сожалению, в сколько-нибудь цельном виде мифы восточнославянских народов не сохранились. С их фрагментами мы встречаемся, однако, в выросшем из мифа эпосе, в сказках, в сохранявшихся до эпохи империализма некоторых верованиях темных масс.

Исторический подход к крестьянскому традиционному сознанию изучаемой эпохи предполагает исследование его у его истоков, особенно этапа эпического сознания, порожденного жизнью родовой общины, осознавшей уже свою стабильность во взаимоотношениях с могущественной природой. Древнерусский и украинский эпос сохранились лишь фрагментарно. Поэтому, если учесть подобность надстроечных процессов, порожденных подобными базисами, особенно на ранних ступенях общественного развития, большой интерес представляют для нас руны карело-финской “Калевалы”. Историческая специфика глухой, лесной и озерной окраины, куда до конца ХУIII – начала XIX в. не распространились феодальные порядки и феодальная культура, обусловила бытование в Карелии эпоса, сложившегося еще в эпоху патриархальных родовых общин, распространения здесь железа среди населения, жившего подсечным земледелием, рыболовством, охотой. По социальному возрасту “Калевала” древнее “Илиады” /236а, ХУІІ – ХХІ/. В книге использованы руны, собранные и изданные выдающимся финским просветителем Э. Ленротом / в переводе Л. Вельского/ /103а/, руны, собранные советскими фольклористами в 30-40-х годах нашего столетия /104а/, и руны, избранные и систематизированные крупным знатоком “Калевалы” О.В. Куусиненом /в современных переводах/ /1036/. Интересен для нас и эстонский народный эпос “Калевипоэг”, к сожалению, несколько более обработанный издателем, чем “Калевала”. Бытовавший в условиях отрицания эстонцами чужеродной феодальной культуры он тоже сохранил важные архаические особенности крестьянского сознания /104/. “Калевала” и “Калевипоэг” помогают лучше понять русские былины /81; 81а; 94а/, украинские народные думы /97; 157/. Последние тем более интересны, что они бытовали среди широких масс украинского крестьянства уже в середине XIX в. и отражают, следовательно, некоторые особенности сознания украинского крестьянства и изучаемой эпохи.

Воссоздать картину мира сельского населения помогают и русские, украинские и белорусские сказки, бытовавшие в ту эпоху /70; 123; 154а/. Еще более широко привлечены нами народные песни, русские и украинские /103; І2Іа; І2І6; 155; 156; ІЗІа; І49б/.

Используя любой тип источников, историк всегда очень интересуется достоверностью, правдивостью их. У художественных жанров фольклора в этом отношении имеется важное достоинство, недостаточно оцененное в литературе. Настоящая красота искусства и в том числе художественного народного творчества, несовместима с ложью, фальшью. Это позволяет решать задачи, трудно разрешимые при работе с иными типами источников.

Определенный интерес для темы представляют народные анекдоты, исторические предания, легенды /религиозной окраски/ /122/. Наиболее же широко привлечены в работе жанры фольклора, которые характеризуются некоторыми фольклористами как философские /204а, І79-І8І/ – народные пословицы, поговорки, приметы, загадки.

Представление о том, что народные пословицы и поговорки – наиболее полное и точное отражение народного миросозерцания возникло еще с появлением научной фольклористики в России, так думал еще А.Х. Востоков /166, 154/. Однако до последнего времени эта фольклорная “мелочь” мало интересовала фольклористов-теоретиков. Тем более что она как-то не укладывалась в обычные представления о фольклоре. Не случайно такой знаток его, как В.Я. Пропп обошел паремиографию в своих раздумьях о фольклоре и классификации его жанров /283, 264/. Только в последние годы интерес к народным пословицам, поговоркам, приметам и загадкам заметно вырос, тем более что лаконичность и количество их облегчало применение к ним теории информации, структурного анализа и математических методов исследования. В Финляндии издается международный журнал “Proverbium”, в котором участвуют и советские ученые, и в нашей стране выходят международные сборники /120/. Паремиография вызывает все больший интерес. Но что такое пословица, до сих пор – загадка, так же, как, впрочем, и сама загадка. Один из наиболее компетентных НЕЕ современных исследователей пословичного материала, и западного и восточного, А. Тейлор, завершая свои труды, уже в 1967 г. затруднялся как в определении, что такое пословица, так и в уяснении ее места среди других жанров фольклора. Ученый писал о необходимости дальнейшего исследования природы и истории пословиц /351 /. И в последнем, изданном у нас “Паремиографическом сборнике”, констатируется неясность происхождения и функций пословиц. Автор интереснейших работ по структурному анализу паремиографии Г.Л. Пермяков считает, что традиционный описательный метод в паремиологии исчерпал свои возможности, и на вопрос, что такое пословица или загадка на этом пути невозможно. Настоящее изучение пословиц и загадок только начинается /273У$0/. Примерно такого же мнения и профессор Калифорнийского университета в г. Беркли Алан Дандис /273, 14-15/. Но известный финский паремиолог Матти Кууси, в заключение своей статьи возражает: “Структурный анализ – это не ключ ко всем закрытым дверям паремиологии” /273, 80/. Думается, что это мнение резонно. Едва ли правомерно все, что сделано до применения структурного анализа и математической лингвистики квалифицировать как описательный метод. Исходя из довольно богатого наследия отечественной паремиологии и опираясь на разработанные советскими учеными представления об истории языка и мышления, М.И. Шахнович еще в 1937 г. в кандидатской диссертации “Русские пословицы и поговорки как исторический источник” наметил, в сущности, верный ответ на вопрос о происхождении и функциях народных пословиц и поговорок /336/. С тех пор советская фольклористика прошла значительный путь. И именно анализ всей системы фольклора в связи с историей общества и общественного сознания позволил К.С. Давлетову еще полтора десятка лет назад во многом убедительно объяснить место народных пословиц и поговорок в фольклоре и функции их в истории народного сознания /204а, 179,223/. А в 1975 г. молодой эстонский ученый А.А. Крикманн защитил диссертацию на степень кандидата филологических наук “К проблематике исследования содержания пословиц” /234а/, развивая направление Г.Л. Пермякова, А.А. Крикманн пришел к заключениям, во многом важном совпадающим с выводами К.С. Давлетова. Сам эстонский ученый это отмечает /234а, 51/. Но если К.С. Давлетов в пословицах усматривает характерное для фольклора выражение народного коллективизма /204а, 210/, то А.А. Крикманн, исходя из материала эстонских пословиц, видит в них выражение преимущественно эгоцентризма /234а, 52-53/. Если для К.С. Давлетова пословицы выражают гуманистическую философию фольклора /204а, 218/, то А.А. Крикманн в заключение своей работы считает, что их умеренный эгоизм порождён у крестьянина сознанием враждебности мира и неизбежности труда /234, 52/. Никакого оптимизма,- пишет эстонский паремиолог,- в пословицах нет и быть не может /234а, 49/. Однако достаточно взять хотя бы собрание B.И. Даля, чтобы обнаружить там сколько угодно и оптимизма и пессимизма. А.А. Крикманн обоснованно пишет, что пословицы – проявление не идеологии, а социальной психики /234а, 53/ но в подобных своих категорических выводах он, как и К.С.

Давлетов, придает пословицам систематичность, свойственную идеологии. Опираясь на достижения всей отечественной паремиологии и учитывая специфику массового сознания, объясненную уже философами, можно понять поистине уникальное значение народных пословиц, поговорок, примет и загадок как источника по истории массового сознания крестьянства эпохи разложения крепостничества. Предположение, что пословицы возникли еще в первобытном обществе представляется нам достаточно обоснованным. Конкретность мышления людей той эпохи, неумение пользоваться абстракциями обусловили зарождение пословиц, как одного из первых видов обобщения – путем типизации с помощью конкретных примеров, сравнений, аналогий. Эти образы и примеры облекались в форму кратких изречений, имевших двоякий смысл: прямой и переносный /336, 3-4/.

Об исторических функциях народных пословиц, поговорок и примет свидетельствует прежде всего их содержание и огромное количество. Еще В.И. Даль, вовсе не бывший крупным теоретиком, но великолепно знавший факты, подчеркивал, что в этих изречениях – ответы на все вопросы крестьянской жизни, “а чего нет в приговорах этих, то и в насущности до народа не доходило /137, 29/. В.И. Даль обратил внимание, что пословицы, поговорки и приметы порождались трудящимися массами. “В образованном и просвещенном обществе пословицы нет” /137, 8-9/. К такому же заключению в результате изучения паремиографии народов и Запада и Востока пришел и А. Тейлор / 351, 165/. На протяжении многих веков феодализма эмпирический характер знаний, отсутствие и представлений о законах бытия, на которые можно было бы ориентироваться, делали опыт предшествующих поколений единственным руководством при решении многочисленных жизненных задач. Отсюда естественная традиционность сознания тех времен. Важнейшей функцией массового сознания было воспитание и обучение человека. “Общественная психология выполняет функции воспитания,- заключают социологи и философы, изучающие современность /168, 27/. Это в гораздо большей степени относится к жизни феодального крестьянства, у которого не было учебных заведений, книг, газет. Если учесть, что на языке масс той эпохи слово “учить” обозначало и “воспитывать”, то нетрудно увидеть, что народ хорошо осознавал не только значение учебы, но и тонкости психологии учебного процесса. “Не учась и лаптя не сплетешь”, “Век живи, век учись”, Умный любит учиться, а дурак учить”, и в то же время “Дурака учить, только портить”. Процесс обучения с детства до глубокой старости переплетался с производительным трудом. Главным учебным пособием и своеобразной энциклопедией был фольклор, и, прежде всего пословицы, поговорки, приметы. “Без пословицы не проживешь”. “Каждый крестьянин с детских лет слышал пословицы, поговорки, загадки, приметы, воспринимавшиеся как непреложная истина, освященная мудростью поколений,- замечает исследовательница трудовых традиций русских крестьян Сибири /200, 151/. Заметим, что, осознавая враждебность господ, крестьяне часто были вынуждены лгать им. Во внутриобщинных же отношениях, “в своем миру”, где все знали все обо всех, и где интересы всех в главном совпадали, обычно не лгали и не крали. Это было практически невозможно. Здесь мысль не расходилась со словом, а слово с делом, и все действительно важное и типичное для жизни крестьянина было обобщено и оценено в пословицах, поговорках, приметах. Поскольку воспитание – важнейшая функция традиционного массового сознания той эпохи,  запечатленные в паремиографии традиции воспитывали в личности необходимые  человеку  свойства, которые мы называем компонентами структуры личности общинника. В этом  смысле традиционное сознание крестьянства той эпохи “подсказывает” решение задачи, над которой бьются исследователи.

С развитием товарно-денежных, а затем и капиталистических отношений ориентация крестьянства на старину, традицию сменялась предприимчивостью, поисками новых решений,   соответствовавших хозяйственной и рыночной конъюнктуре. И формировавшаяся буржуазия и складывавшийся пролетариат среди прочего крестьянского наследия использовали и пословицы, но теперь отношение к ним изменилось. На протяжении многих веков массы стихийно отбирали из доставшегося им фонда пословиц те, которые соответствовали насущным потребностям, не сомневаясь в истинности традиций. По мере расшатывания натурального хозяйства, с активизацией предпринимательства на свой страх и рек, люди все более сознательно отбрасывали несостоятельные в новых условиях традиции. Происходит коренное изменение, как функций пословиц, так и отношения к ним. И мы подчас используем пословицы, поразительно глубокие и точные изречения украшают нашу речь. Однако убедительность и авторитет их основаны теперь вовсе не на патриархальных традициях, роль своеобразного учебника жизни ими безвозвратно утеряна. Таким образом,  по своему первичному значению народные пословицы и поговорки – не искусство слова,  не устное художественное творчество,  как обычно определяют фольклор фольклористы.

В отличие от всех других жанров фольклора пословицы, поговорки и приметы всегда были частью живой, обыденной, имевшей утилитарное значение речи. Примечательно, что в языке народа, да и в записях фольклористов пословицы и поговорки обычно соседствуют с родственными им по “жанру хозяйственными приметами. Но ведь последние имеют, очевидно, производственное, а не художественное значение в жизни крестьянина. В отличие от других жанров фольклора пословица не “жила” сама по себе, как песня, например. Пословица бытует только как часть живой речи. Перестав соответствовать потребностям людей, она забывается, исчезает. Поэтому если пословица записана в живой речи середины XIX в., значит она “жила” в то время, несмотря на возникновение даже в самой глубокой древности. А от 30-50-х годов XIX в. до нас дошли не только ценные публикации русских, украинских и белорусских пословиц, но и более сотни архивных сборников, сохранившихся в архиве Русского географического общества, отделе рукописей Центральной научной библиотеки АН УССР, во Львовских и других архивохранилищах. Зная кто, когда, где и от кого записывал пословицы, историк имеет возможность установить фонды, отражающие массовое сознание той эпохи.

Массовое сознание крепостного крестьянства – сознание людей, отличавшихся социальным положением, жизненным опытом, интеллектуальной одаренностью и развитием, оно не могло быть общепризнанной доктриной. В роли общих для веете здесь, помимо слов, выступают своеобразные единицы общего обменного интеллектуального фонда – пословицы, поговорки, приметы. Многие из них, /хотя далеко не все/ противоречат одна другой. Многие двусмысленны. Зти противоречия и двусмысленности – одно из главных достоинств паремиографии, поскольку отражают, как диалектическую противоречивость развивавшихся жизненны условий, так и разное отношение к одному и тому же разных слоев народа. При всей хаотичности и противоречивости материала паремиографических собраний он поддается группировке по сюжетам и мотивам одного и того же сюжета. Сюжет – отношение к труду, например, может быть представлен разными мотивами – и уважением к труду и отвращением к нему. Один и тот же сюжет может содержать и три и четыре мотива. Известно безусловное требование марксистско-ленинского исследования в социологии: необходимость обобщения всех фактов изучаемого явления. В данном случае это означает необходимость учета всех пословиц и поговорок, относящихся к сюжетам и мотивам, которые нас интересуют.

Паремиография выражает заключения массового сознания, ставшие или становящиеся традициями, но она не содержит ту часть идей крестьянской психологии, которые еще либо не успели сложиться и отшлифоваться в пословицу или поговорку, либо которые, будучи сугубо временными, преходящими, нетипичными, не принимают форму ходячих истин, изречений. Паремиография отражает явления и ситуации обычные и типичные в жизни народных масс. Тем интереснее сопоставить обыденное сознание народных пословиц с выросшим из той же почвы сознанием восставших масс, рассмотреть, таким образом, крестьянина его собственными глазами, но с точки зрения взлета его борьбы за свои интересы. Соответствующие источники имеются – это, прежде всего уже упомянутые программные материалы последней крестьянской войны, а также крестьянского движения конца ХУІІІ – первой половины XIX в.

Ни один источник не отражает историю абсолютно адекватно и полно, она слишком сложный и многогранный процесс. Паремиография – уникальный материал по истории массового сознания крестьянства конца эпохи феодализма, /поскольку полноценные научные запаси пословиц крепостных сохранились только от предреформенной эпохи/, но она может рассказать все, что таится в ней, если ее изучать в связи со всеми иными источниками, характеризующими как базисные, так и надстроечные процессы, влиявшие на жизнь народных масс.

 

  • 2. Социальное положение и деятельность крестьянина.

 

Поскольку всякая личность – порождение общественных отношений, ее характеристика должна начинаться с учета ее социального положения. Здесь речь идет о крестьянине-общиннике, социальное положение которого хорошо выяснено историками крестьянства. Зто положение, главным образом, крестьян помещичьих, государственных и удельных Центрально-Промышленного района, Новороссийского края, Западных губерний, Левобережья и Правобережья Украины, Белоруссии и Поволжья, Европейского Севера и Сибири было отнюдь не одинаковым. Современные этнографические описания констатировали характерную для феодализма большую пестроту быта, нравов, верований крестьянства нередко в пределах одного и того же уезда. Вместе с тем обстоятельное исследование духовной жизни русских, украинцев и белорусов привело известного советского этнографа к заключению о глубокой культурной общности трех братских народов “и в материальной культуре, и в общественном быту, и в народном творчестве”. “Общие черты их поразительно одинаковы у всех трех восточнославянских народов. Различия – второстепенны” /321а, 147/. Исследования историков подтверждают, как много общего было в социальном положении общинного крестьянства России, Украины и Белоруссии в поземельных и вообще хозяйственных отношениях внутри “мира”, в семейных взаимоотношениях, во взаимоотношениях с феодалами /владельцами и государством/, с властями и церковью. Это общее в традициях хорошо отражают национальные фонды русской, украинской и белорусской паремиографии.

 

Со времени Киевской Руси, под влиянием традиций, уходивших своими корнями еще в докиевскую пору, облик русского, украинского, белорусского крестьянина определялся главным образом условиями жизни и развития сельской общины. ЭТИ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА детерминировали можно сказать первооснову этого облика. Поэтому для решения нашей задачи целесообразно сначала рассмотреть эту первооснову, если можно так выразиться “внутриобщинную личность”,  порожденную исключительно образом общинной жизни. В исторической   действительности такой личности в чистом виде не существовало, пожалуй, никогда. Как правило, всегда были мощные факторы, извне вторгавшиеся в жизнь общины и влиявшие на ее развитие. И все же воссоздание модели внутриобщинной личности помогает понять историю реального облика крестьянина. Сопоставление такой внутриобщинной личности с чертами крестьянства, обусловленными хорошо известными нам факторами самодержавно-крепостнической действительности, позволяют рассмотреть самое главное для исторической типологии крестьянской личности: ее динамическую структуру.

Итак, речь идет о социальном положении внутриобщинной личности в условиях сильного “мира”,  ” локального микрокосма” (6,05,419), Напомним,  что заметное развитие личности К.Маркс связывал с возникновением у крестьянина своего хозяйства в недрах земледельческой общины (6,404,419) – хозяйства патриархальной семьи,   общественной  ячейки, обстоятельства жизни которой тоже сильно сказывались на формировании личности. Дело не только в том, что свое    крестьянское хозяйство было интегральной частью общины (в том числе и пахотная земля),  оно вместе с тем было фактически владением и всей семьи, большой или малой. И наиболее похожий на хозяина эпохи капитализма “большак” малой семьи был не только сильно зависим от “мира”,  но и воспитывался с детства и до зрелости как сын и член семейного коллектива, а не его патриарх и хозяин. Таким образом, личность крестьянина-общинника той эпохи вырастала из недр “мира” и патриархальной семьи на основе своеобразной формы семейной и общинной собственности, пахотная часть которой более или менее осознавалась как своя.

Если первым компонентом предлагаемой нами структуры личности является ее социальное положение, то вторим, характеризующим самый базис ее, нам представляется ее деятельность, или деятельности, в их совокупности, иерархии и динамике. В таком значении деятельности в жизни личности, кажется, никто из наших исследователей не сомневается /320, 297-298; 313, 52-53; 240, 18-23,209/.

Еще с эпохи становления феодального общества образ жизни крестьянства был таков, что оно кормилось с матери сырой земли. Ее возделывание и создавало “жизнь”, “жито11, “добро” – материальные условия жизни (первичное значение слова “жизнь” – недвижимое имущество, добро /297, 389-390/). С крестьянином “от сохи” как с центральной фигурой фольклора и паремиографии в частности мы встречаемся и в источниках эпохи разложения крепостничества. Хотя паремиография довольно широко отражает и ремесленные занятия, промыслы крестьянина и посадского. Земледелие – главное и можно сказать определяющее занятие подавляющего большинства крестьянства той эпохи.

Л. Сэв к числу основных компонентов структуры личности относит вслед за актами /деятельностями/ – способности как природные, так и выработанные деятельностью /320, 426-430/. Когда речь идет о конкретной личности, это, пожалуй, очевидно. Но при рассмотрении структуры социального типа личности крестьянина, как в данном случае, задача установления его способностей усложняется. Хотя, пожалуй, можно говорить, что жизнь вырабатывала способности крестьянина к земледельческому труду в необычайно сложных географических и исторических условиях, в том числе и такие качества, как наблюдательность, ясность и гибкость ума, запечатленные в приметах, пословицах, поговорках.

Трудовая деятельность и социальные взаимоотношения в соответствии со способностями каждого порождали картину мира – круг знаний, обобщенных мировоззрением.

 

  • 3. Духовный мир крестьянина.

 

  1. Круг знаний.

 

Фактическое содержание картины мира образуется кругом знаний. Важность их была осознана еще в самой глубокой древности. В “Калевале” поединок главного героя Вяйнямейнена с молодым Еукахайненом решается спором “У кого побольше знаний, память у кого покрепче” /1036, 51/.То, что теперь уже известно историкам о жизни крестьянства интересующей нас эпохи /о хозяйственной деятельности, семейных и “мирских” отношениях, верованиях, праздниках, фольклоре/ позволяет с достаточной для наших целей полнотой и ясностью очертить круг знаний типичного крестьянина, мало связанного с городом и рынком. По нашим масштабам он знал очень немного, но это немногое включало все, что было необходимо для его жизни. В этом крестьянин проявлял удивительную для нас наблюдательность, улавливая не только очевидные связи явлений, но в своих приметах поражая порой современных нам ученых-метеорологов даже долговременными прогнозами погоды.

Бессилие перед капризами природы порождало мистическое осмысление связей между фактами и представления о “фактах” мистических. “Прокуды”, пакости домового были для русского крестьянина фактами /321а, 149/. Поскольку верили, что все от бога либо от черта, верили в гуменников, сарайников, конюшников, полевых, леших и прочую “нежить”, “знали”, что они существуют /хоть и не имеют своего лица, ходят в личинах/ /137, 933/, и сильно влияют на жизнь. Крестьянин хорошо знал свою семью, свой “мир”. Дуализм сельской общины, сочетание в ней частнособственнических и коллективистских начал позволяло познавать всю гамму человеческих взаимоотношений – между полюсами коллективизма и эгоизма, поэтому знание темным крестьянином тонкостей нравственных, личностных взаимоотношений и сейчас поражает нас. А вот жизнь за пределами общинного микрокосма типичный крестьянин знал плохо и очень извращенно, часто главным образом через барина и попа. Поэтому здесь аналогия особенно часто заменяла логику. Государство представлялось по аналогии с патриархальной семьей, а силы небесные по аналогии с государством.

 

  1. Мировоззрение.

 

Известно, что мировоззрение крестьянина той эпохи было религиозным. Но вот В.Г. Белинский в знаменитом письме к Гоголю подчеркивал, что русский крестьянин не религиозен, а суеверен /177, 215/. Об этом же писал с совсем иными чувствами и такой осведомленный человек из противоположного общественного лагеря, как А.Т. Болотов /77, I78-I8I/. Еще в годы первой революционной ситуации история “двоеверия” русского крестьянства была весьма компетентно рассмотрена интереснейшим историком и замечательным человеком A.П. Щаповым. В советской литературе верования русского, украинского и белорусского крестьянства, его “бытовое православие”, освещены в ряде серьезных исследований. Оказывается, что не только в первые века христианизации, но и в интересующую нас эпоху удельный вес язычества в православии был действительно весьма значителен. Причем, в этом язычестве нетрудно разглядеть заметные следы еще мифологических, дорелигиозных представлений, осмысленных религиозно/301; 321а/. Естественно возникает вопрос, таившийся еще в упомянутом письме Белинского – об исторической динамике мировоззрения крестьянства и, конечно, критериях ее. Думается, что объяснения постоянно меняющейся, противоречивой бессистемности массового сознания следует искать в фактах самой его истории, начиная с самого начала – с возникновения человеческого сознания. Первостепенная методологическая значимость этой проблемы обусловила интереснейшие поиски советских историков, философов, психологов, лингвистов, этнографов, их полемику. Для известного историка-философа Б.Ф. Поршнева и ученого-лингвиста В.И. Абаева возникновение человеческого сознания /и языка/ началось “с осознания своего коллектива и его противопоставления другим коллективам”, с обозначения своих и чужих /”мы и “они”/, поэтому, возможно, необходимые для организации деятельности коллектива императивные глаголы – первые мысли и слова /278а, 443-444, 457-458/. А с точки зрения крупнейшего советского психолога А.Н. Леонтьева сознание было порождено деятельностью первобытного коллектива, поскольку стал осознаваться смысл действий отдельных его членов для достижения общей цели трудовых усилий коллектива /239а, 211/. “Сознательное отражение, в отличие от психического отражения, свойственного животным,- это отражение предметной действительности в ее отдаленности от наличных отношений к ней субъекта, т.е. отражение, выделяющее ее объективные устойчивые свойства /289a, 202/. Орудия труда возникали в результате общественной практики, общественного трудового опыта. А.Н. Леонтьев связывает возникновение сознания с процессом взаимоотношений человека с природой, поскольку эти отношения к природе опосредовались трудовыми связями человека с другими людьми. Употребление орудий труда “ведет к сознанию предмета воздействия в объективных его свойствах”. “Удар топора подвергает безошибочному испытанию свойство того материала, из которого состоит данный предмет… Таким образом, именно орудие является как бы носителем первой настоящей сознательной и разумной абстракции, первого настоящего сознательного и разумного обобщения” /239а, 213/,

Б.Ф. Поршнев не только выдвигает тезис, но и всей своей книгой доказывает: проблема возникновения человеческого общества /и сознания/ относится к числу тех, которые не имеют простых решений. Что касается его гипотезы о развитии к логике разума от абсурда, то она требует проверки в трудах другого плана, чем наш. Дилему, как возникает человеческая мысль и речь – во взаимодействии человеческой общины с природой или в результате взаимодействия внутри общины и между общинами – не нам решать. Возможно, эти точки зрения не исключают одна другую. А.Н. Леонтьев объясняет возникновение здравого смысла, отражающего объективную реальность, объективные свойства и связи вещей, а Б.Ф. Поршнев имеет в виду возникновение мысли и слова, выражавших взаимоотношения людей. Но во все времена, не исключая и нашего, понять логику природы было легче, чем суть человеческих взаимоотношений. Известный этнограф А.Ф. Анисимов в труде “Исторические особенности первобытного мышления” ссылается на предположение выдающегося математика А.Н. Колмогорова: “Язык возник значительно раньше формально-логического мышления…” /167в, 52/. Для нашей темы принципиальное значение имеет заключение А.Н. Леонтьева о том, что именно труд, конечно же общественный, был школой человеческого здравого смысла, “наивного реализма” всякого здорового человека, если воспользоваться известными словами В.И. Ленина. Для первобытного общества характерно “стихийно-материалистическое отношение человека к природе” считает А.Ф. Анисимов /1676, 9/. С самого возникновения общества логика человеческого сознания отражала объективную логику природы. Без этого люди не смогли бы успешно трудиться, созидать собственность и обеспечить прогресс. Можно сказать, что история начинается с труда и неизбежно связанного с ним здравого смысла. А огромный фактический материал о пралогическом мышлении первобытности, столь внушительно представленный в книге Л. Леви-Брюля? /347/ А мифологическое сознание, в сущности противоположное рационально-логическому мышлению? /227а, 42/ Чтобы разобраться, как стихийный материализм и рационализм, порожденные трудовыми процессами и освещавшие их, могли сосуществовать с господствовавшим мифологическим мировоззрением древнейшего этапа истории общества, необходимо учесть два обстоятельства. На первое обращает внимание А.Н. Леонтьев: “Круг сознаваемого ограничивался лишь отношениями индивида, которые непосредственно являлись отношениями процесса материального производства” /239а, 229/. Первыми предметами, входившими в круг сознания были средства и продукту труда /239а, 236/. “Первоначально сознаваемое было узко ограничено /239а, 220/. При освещении сознанием очень небольших участков сферы окружавшей действительности стремление осмыслить всю ее, и могло реализоваться тогда лишь мифологически. Другое обстоятельство сложнее. Отчасти оно связано с распространенной еще в литературе путаницей понятий – когда идеологией называются и идеи массового сознания и идеи индивида, вовсе не являющиеся идеологией /не образующие, например, системы/. Но главное то, что, говоря о пралогичности первобытного сознания, о мифологическом сознании, нередко упускают из виду диалектику соотношения личного разума и коллективных представлений”. Ф.Х. Кессиди в очень интересной работе “От мифа к логосу” подчеркивает, что миф – живое выражение коллективных представлений” /227а, 45/, для Л. Леви-Брюля пралогичность тоже свойство “коллективных представлений”. Между прочим, он замечал, что в хозяйственной практике индивид и в первобытном обществе руководствовался логикой своего индивидуального разума /347, 50/, и это важно. Человеческое сознание возникает как общественное, и сознание индивида было всегда общественным. Но вместе с тем общественное сознание с самого своего возникновения образовывалось в результате деятельности мозга каждого индивида, интегрируя результаты работы индивидуальных разумов, с их рассудком и предрассудками. Все духовное развитие человечества происходило на основе хозяйственной, социально-экономической, политической и культурной жизни общества в результате утилизации им деятельностей личных разумов каждого. Осмысление и взаимоотношений с природой, и человеческих взаимоотношений начиналось деятельностью личного разума в мозгу индивида.

С распространением у восточнославянских племен и их угро-финских соседей железных орудий труда, с укреплением родовой патриархальной общины люди во взаимоотношениях с природой осознали свою силу. “Сознание победы над природой должно было привести к тому, что эпос оказывался первой открытой и ясной декларацией стихийно-материалистического, “реалистического” подхода к действительности, который сопутствовал практике человека с первых её шагов, но при попытках обобщения знаний /в силу слабости этих знаний/ неизбежно отступал перед идеализмом, перед мифологическим мировоззрением,- пишет фольклорист К.С. Давлетов /204а, 66/. В сущности, так же трактует этап человеческого сознания, отраженный в эпосе, и Ф.Х. Кессиди /227а, 67-81/. Общественные силы тогда еще не возвысились над обществом, поэтому успехи сильной родовой общины в овладении природой порождали образы эпических героев. Главное лицо “Калевалы” Вяйнямейнен по социальному положению пахарь и рыболов, отчасти охотник, как и все калевальцы, но отличие, делающее его героем – мудрость, сила личного разума. “Мудрый, старый Вяйнямейнен” – таким представлял его эпос слушателям /1036, 14, 49; 104а, 38, 39/. В поединке с молодым заносчивым Еукахайненом Вяйнямейнен победил не только потому, что он больше знает, но и потому, что он умнее, понимает “вещей причину”, “вещей начало” /103а, 55, 57; 1036, 51-53/. Такие знания дают мудрому Вяйнемейнену силу знахарства. Он заклинатель, и в этом качестве всемогущ. В “Калевале” уже есть “верховный творец”, “всемогущим бог небесный Укко”. Но на самом деле он еще не всемогущ. Исход борьбы героев решается в эпосе не “верховным творцом” Укко, а их силой, силой их заклинаний. Хозяйка враждебной северной страны ведьма Лоухи спрятала солнце и луну, оставив “без света” и небеса с самим Укко. Калевальцев и небожителей спасают от темноты герои: Вяйнямейнен и кузнец Ильмаринен, побеждающие Лоухи. Мудрость Вяйнямейнена как в знании тайн природы, так и в знании тайн прекрасного. Он заклинатель и песнопевец /1036, 49/. Его песни имеют силу заклинаний, с их помощью он созидает, побеждает врагов, потрясает и радует слушателей на праздниках.

Глубокое уважение к личному разуму наиболее ясно выражено в облике “культурных героев” народного эпоса, но он свойственно и русским былинам, где высоко ценится личный разум, который также связывается со старостью. В былине о “Садко” умный-разумный хвастает на пиру “старым батюшкой, старой матушкой”, а “безумный дурак” – молодой женой /81, 338/. И в сделанных не позднее 40-х годов XIX в. записях украинской народной думы самая убийственная характеристика врага-татарина – “на розум небагатий” /157, 72, 73/. Каждый крестьянин, констатировал известный украинский этнограф П.П. Чубинский, объяснит разумность существующих народных юридических обычаев /159а, 680/. “Приданым животом да наказанным умом недолго проживешь” – передавал старинной пословицей этнограф П.С. Ефименко рационализм русских крестьян Архангельской губернии /976, 3/. Девушки здесь вымаливали: “Господи, наведи мне мужа умного-разумного” /114а, 168/. И у белорусских крестьян при всей их задавленности гнетом, нищетой, суевериями этнографы отмечали “понятливость, сметливость” /69а, 122/.

Уважение к личному разуму было глубоко присуще и русскому, и украинскому и белорусскому крестьянину. “Живи всяк своим умом”/137,39/,”Свой разум царь в голове” /56, 33/, “Голова всему начало. Где ум, там и толк” /137, 430/, “Людей питай, а свій розум май” /158, 119; 114, 59; 62, I/, “Без ума голова лукошко” /56, 33/, Главное человеческое качество крестьянина – разумность: “Мужик то сер, а ум то у него никто не съел” /55, 41/. Таким образом, личный разум, с его способностью отражать объективную логику вещей и в связи с этим открывать и творить, с самого возникновения общества был важным творческим элементом массового сознания. В эпоху разложения феодализма он признанный авторитет в осмыслении и оценке жизни, в решении ее проблем.

При активном участии личного разума, незаметно для него самого, был создан и другой, гораздо более высокий авторитет – традиции. С неразработанностью истории массового сознания эпохи феодализма связана неизученность и традиций, их роли в истории. Хотя речь идет о процессах, без которых просто невозможно понять прошлые эпохи. Традиция обобщала опыт предшествующих поколений и при ограниченности знаний и умений личного разума была единственным надежным руководством в решении почти всех жизненных проблем. Первым выражением осознанных традиций был, пожалуй, язык. А.Н. Леонтьев приводит мысль В.И. Абаева в одной из его ранних работ – о том, что в истории общественного сознания “на смену идеологии, выраженной в языке, приходит идеология, выраженная с помощью языка” /239а, 254/. Кажется, пользуясь современной терминологией, было бы точнее сказать: “на смену традиции, выраженной в языке, приходит традиция, выраженная с помощью языка”. “Чем глубже в прошлое, тем более мы видим человека, запеленатого в речевые и образные штампы, в формулы оценок поведения, в формулы житейской мудрости, практического рассудка, верований. Он разгружен от необходимости думать; почти на всякий случай жизни… есть изречение, пословица… обобщенный художественный образ,- пишет Б.Ф. Поршнев /278а, 484/. Естественно, что олицетворяли традиции и передавали их потомкам старики. Центральный герой “Калевалы” Вяйнямейнен никогда и не был молодым. Так же, как и любимый герой русского эпоса “старый казак” Илья Муромец. В “Калевале” мать богатыря Лемминкяйнена наперёд знает все, что произойдет с сыном, все его несчастья от непослушания. Таковы же взаимоотношения и русского богатыря Добрыни с матерью /94а, 5-6, 21-22/ и даже буйного Васьки Буслаева /81а, 349-350, 351-352/. В этом и “Калевала” и русский эпос отражают традиции еще матриархальной родовой общины, но и в сельской общине периода разложения феодализма традиционность сознания была еще сильна. Авторитет традиции был тем значительнее, что русские, украинские и белорусские крестьяне были убеждены, что в старину люди жили гораздо лучше, счастливо. Белорусская народная сказка о происхождении зла в мире – “С чаго лиха на свеце” – вспоминала, что было время, когда все люди были равны, сами на себя работали, не знали принуждения и несправедливости /70/. С подобной ретро-утопией встречаемся и в украинской народной песне: “Добре було нашім батькам на Вкраїні жити, док не знали наші батьки панщини робити. Зразу були добрі пани, легкі на роботу: цілий тиждень собі роби, панові в суботу” /1546, 1064/, Поэтому крестьяне думали и говорили: “Чем старее, тем правее” /137, 171/, “Правда давнєйша, як ми”, “Стара правда и старе вино завше добре” /135, 325/, “Нового не запроводжай, старини держись” /158, 15; 135, 312/. Обычай, старина – основа основ крестьянской общественной психологии на протяжении всей эпохи феодализма,- писал Б.Ф. Поршнев /280, 311/.

Традиция была действительно главной мировоззренческой основой крестьянской картины мира. Но сам крестьянин исчерпывающее объяснение всему происходящему склонен был искать в словах “Все от бога” /137, 37/. Наиболее важное часто объяснялось именно промыслом господним. “Земля – мать”, но “Бог не родит, и земля не даст” /52, I об./. И все же, оказывается, вера в бога была не единственным религиозным принципом объяснения картины мира самим крестьянином. В мировоззрении последнего не было даже религиозного монизма. Этнограф СА. Токарев и историк М.М. Громыко убедительно показали, что весь окружавший крестьянина мир был населен нехристианскими домовыми, овинниками, лешими и прочей “нечистью”. Главным олицетворением всех враждебных сил выступал хорошо известный и по церковной проповеди черт. И в середине XIX в. крестьянство часто осознавало диалектику жизни как борьбу добра и зла, бога и черта. Причем, фольклор свидетельствует, что в сознании трудящихся черт был достойным антагонистом бога. “Бес силе?”. “Бога не гневи, а черта не дразни” /38, І об./. Отсюда “Ни богу свечка, ни черту кочерга”. Этот гибельный с точки зрения христианства прагматизм обстоятельно обосновывался русскими и украинскими народными легендам ми, убеждавшими, что не только кузнецу, но и пустыннику, профессионально спасавшему душу, портить отношения с бесом не к следует /122/.

На протяжении многих тысячелетий начальных этапов человеческой истории люди руководствовались традициями, не зная религии. Мифологическое сознание тоже долго было нерелигиозным, поскольку не различало реального и идеального, действительного и потустороннего, веры и знания /227а, 50/. Религия стала мировоззренческой основой массового сознания после традиции, не вытеснив ее, а наложившись на нее, придав ей религиозную окраску. Религия стала традиционной, а традиция религиозной.

Личный разум, традиция и религия были “тремя китами” крестьянской картины мира, были ее мировоззренческими основами. Примечательно соотношение между этими “тремя китами”. Об этом имеются свидетельства компетентных наблюдателей. В ответ на своеобразную социологическую анкету Русского географического общества, распространенную в 40-х годах XIX в., в наиболее толковых и обстоятельных сообщениях сельские священники констатировали, что крестьяне держатся старины и с трудом привыкают к нововведениям /59, 6 об./. “В своих рассуждениях о погоде, урожаях и участи людей они более доверяют не действию промысла, но ведущимся исстари замечаниям дедов и прадедов” /58, 6 об./. Можно сказать, что традиция доминировала над религией, составляя в то же время ее фундамент. Вместе с тем личный разум, опутанный предрассудками традиций и религии, если можно так выразиться “зажатый” между ними, служил им. Освященная абсолютной верой традиция осознавалась и реализовалась в качестве могучего общественного мнения /”все говорят”/. Случаи, когда личный разум выходил из повиновения традиции и религии были ненормальными и считались греховными. Наиболее заметно они долго проявлялись либо в разбое, либо в шутовстве. Такая “методология” обуславливала характерные особенности крестьянской картины мира. При всей своей ограниченности пределами “мира” она по-своему была универсальной. Зависимость “святого хлеба” на столе и всей жизни крестьянской от солнца в небе, дождя, ветра весьма впечатляюще и часто подтверждалась неурожаями и голодовками. Отсюда сознание непосредственной связи не только с окружающей природой, но и со всем космосом. Необходимые для хозяйственной практики представления о вселенной отличались компактностью и доступностью каждому, поскольку явления космические определялись и объяснялись понятиями и образами того же своего “мира”. Это хорошо просматривается в загадках. Здесь в шести словах можно встретить обобщенное представление обо всем космосе. Небо и земля, солнце и месяц, день и ночь – это “Два стоящих, два ходящих и два минующих” /137, 949/. Нередко усвоению подобных обобщений помогала “есенинская” образность. “Поле не меряно, овцы не считаны, пастух рогатый” – небо, звезды, месяц /137, 950/. Или родственная ей украинская загадка: “Череда не лічена, толока не міряна, пастух не найманий” /64, 5/. Солнце – “Красная девушка в окошко глядит” /137, 950/. Гром – “Сивый жеребец во все царство ржет” /137, 952/.

Вместе с тем крестьянская картина мира была стабильной из-за отсутствия представлений о диалектике развития – все изменения объяснялись либо извечными биологическими циклами /202, 48, 120; 203, 51/, либо извечной борьбой божественных и бесовских начал, добра и зла.

Крестьянская картина мира при своей замкнутости была не только универсальной и стабильной, но и цельной – в том смысле, что все в ней было объяснено либо логикой здравого смысла, либо традицией, либо религией в их традиционно-религиозном единстве. Поскольку не отличали рассудка от предрассудков, последние подкреплялись авторитетом первого. Опиравшаяся на традицию религия с подчиненным ей разумом помогала ответить на все “почему?”. Как уже отмечалось в литературе, такая цельность картины мира была обратно пропорциональна степени развития общества /265, 20/. Подчиненность разума вере на протяжении многих веков как будто свидетельствует об иррациональности основ психологии крестьянства той эпохи. Но стоит присмотреться к динамике действительного соотношения традиций, разума и веры в мировоззрении самого темного крестьянина, чтобы обнаружить нечто весьма поучительное для современного “спора о вере”. В массовом сознании крестьянства не было попыток уяснить соотношение высочайшего авторитета бога /или черта/ с авторитетом личного разума, но последний осознавался безусловным авторитетом, не восходящим к авторитету всевышнего. “Богу молись, а добра-ума держись” /137, 39/. При всей подчиненности личного разума традиции и религии он с самого возникновения человеческого общества был новаторско-животворящим началом духовной жизни. Его усилиями создавались и традиции и религии, он выступал и в роли той “дурной противоположности” диалектики общественного сознания, которая направляла прогресс последнего – к сокрушению, как устаревших традиций, так и религии. Такую роль личного разума в связи с прогрессом общества, прежде всего хозяйства, нетрудно разглядеть. “Вози навоз не ленись, так хоть и богу не молись” /137, 905/.

Таким образом, уяснение мировоззренческих основ крестьянской картины мира позволяет понять ее историческую динамику. Важнейшим показателем последней является возрастание роли личного разума в объяснении жизни крестьянином. С этим, как увидим, связаны весьма значительные процессы развития крестьянской личности.

 

а. Правда “мирской” жизни.

 

С точки зрения крестьянина-общинника главным условием нормальных взаимоотношений между людьми была правда /справедливость/. В.И. Ленин подчеркивал, что идея справедливости “двигает во всем мире необъятными трудящимися массами” /31а, 332/, поэтому, готовя партию к революции, он советовал большевикам, работавшим в деревне, опираться на крестьян, “которые ищут правды и не убоятся первой полицейской собаки”/17а, 198/. На необходимость изучения крестьянской правды эпохи феодализма обращал внимание Б.Ф. Поршнев /280, 3I0-3II/, об этом же пишет и исследователь истории крестьянства и его классовой борьбы В.А. Федоров /326а, 155/. А.И. Клибанов в двухтомном труде “Народная социальная утопия в России” показал, что правда была центральным лозунгом идеологии религиозных народных движений со времен Древней Руси до эпохи империализма /229а, 2296/. Нас здесь интересуют представления массового сознания крестьянства о правде.

С глубокой древности слово “правда” в языке народа имело два значения: I/ объективная истина, говоря нашим языком, и 2/ справедливость /316а, I343-I359/. И эта двузначность не случайна, если вспомнить, что крестьянин осознавал свою жизнь как проявление жизни природы. Правда-истина – соответствие слов действительности, природе прежде всего; правда-справедливость – соответствие поведения человека природе, интересам “мира” прежде всего.

Понятие правды, справедливости, довольно сложная абстракция и широкое распространение его в языке масс – свидетельство напряженных и широко распространенных раздумий, приводивших к важным обобщениям. Но было бы ошибкой упустить из виду, что крестьянин вовсе не был теоретиком, и пытаться восстановить его концепцию, систему представлений о правде. Такой сколько-нибудь стабильной концепции в массовом сознании крестьянства не было, и быть не могло. Но можно восстановить комплекс представлений о справедливости /правде/, изучив, как крестьянин понимал главные условия своей жизни, жизни “мира”. Как увидим, в содержании этого комплекса много традиционной стабильности. А поскольку он порожден главным образом рационализмом угнетенных, оказывается, компоненты его логически увязываются. В периоды крупных народных движений высшие взлеты общественной мысли масс могли осознанно связывать эти компоненты в простейшие программы-системы /манифесты Е.И. Пугачева, например/.

Поскольку уровень производительных сил обуславливал убеждение крестьянина в своей органической связи с природой и зависимости от нее как главного фактора жизни, социальная действительность также представлялась включенной в природу. С этого, пожалуй, и следует начинать комплекс крестьянских представлений о правде. Еще Ф.И. Буслаев, оперируя большим фольклорным материалом, отмечал, что основой жизни в представлении крестьянина была “мать сыра земля”, напоенная влагой и рождающая “жито”, жизнь, Богатство /185, 22-23/. В паремиографии земля – мать, которая поит и кормит /137, 146, 291; 147, 49/, иного отношения к ней нет.

Но мать сыра земля кормит, если ее возделывать трудом. “Не поле кормит, а нивка” /137, 905; 158, 140; 135, 308/. “Без хозяина земля – круглая сирота” /137, 905/, “Соха – наша кормилица” /53, 3 об./. Из этого, порождавшегося опытом жизни убеждения, вырастало уважение к труду – первооснова, пожалуй, крестьянской культуры с самого ее возникновения. Оно присуще героям “Калевалы”. Здесь недоброкачественный труд, можно сказать, социальное свойство людей неполноценных – рабов-подещиков, наемников (Едва ли раб-наемник появился в “Калевале” лишь в эпоху развития товарно-денежных отношений. Слишком органично вплетены в текст многих рун фрагменты о рабах-наемниках, поденщиках. До нашего времени сохранились повествования о покупке раба “за два кованных котла, за пять кос-горбуш, за шесть мотыг-копалок” /104а, 106/. Позднее появились, вероятнее всего, характеристики его как работающего за деньги /и потому работающего плохо/ /104а, 107/). Могучий, как богатырь, раб Куллерво /Канерво/, воспитанный чужими людьми и работающий на чужих, прежде всего, плохой работник /1036, 198, 209; 104а, 107/, даже найдя родных и вернувшись к ним, он “ума не набрался” и остался никудышним работником /1036, 209/. Такое отношение к поденщику характерно и для гомеровского общества /227а, 66/.

Еще Глеб Успенский, великолепно знавший крестьянскую жизнь, обращал внимание на то, что и в пореформенной России сохранялась от прошлых времен такая особенность “удивительно своеобразного крестьянского миросозерцания”, как “поэзия земледельческого труда” /326, 28-32/. С подобной поэтизацией труда мы встречаемся еще у Гомера /227а, 88/, она ярко выражена и в “Калевале”, и в эстонском эпосе “Калевипоэг”. Здесь говорится о герое: “Стал распахивать болото: бороздить сухую землю, целину взрезать глубоко… Он пахал в тумане утра, он пахал в вечерних росах, он пахал и в знойный полдень… Приустал могучий пахарь, притомился конь буланый, оводы коня терзали, пересох язык у мужа, губы запеклись от жажды” /104, 201-202/. Примечательно как ритмика, растянутость и однообразие стихов передают здесь поэзию однообразного и изматывающего крестьянского труда. С подобной поэзией встречаемся и в повторах русских былин, причем самых древних. Микула Селянинович, у которого в сумочке “тяга земная”, тоже пашет день за днем. “Как орет в поле оратай, посвистывает, сошка у оратая поскрипливает, а омешики по камешкам почиркивают… А бороздочки он да пометывает, а пенье-коренье вывертывает, а большие то каменья в борозду валит…” /81, 323-324/.

В языке древнерусского человека “жизнь” – недвижимое имущество, результат труда /297, 389-390/. Суровая жизненная практика многих веков убеждала, что труд – главное условие жизни и благополучия. “Работа и поит и кормиць” /147,143/. Поэтому трудолюбие освящалось богом. “Бог труды любит” /137, 512/, “Кто рано встает, тому бог подает” /137, 508; 147, 177; 135, 285/. Поэтому “Умірать ладься, а хліб паши” /158, 193/. 0 хорошем работнике говорили, что у него “в руках дело огнем горит” /137, 512/, а о ленивом, что он и “могилы не стоит” /137, 505/. “Ледачого І в церкві б’ють” /158, 59/. В языке Г.Г. Шєвчєнко самая убийственная характеристика наиболее ненавистных ему людей – “ледащо”. С поэзией крестьянского труда встречаемся и в паремиографии. “Степ, поля, роскіш моя” /158, 197/. Переосмысленная древняя пословица гласила: “У полі дві волі” /153, 197/ 46, 34/. Такая воля и побуждала сравнивать траву с красотой драгоценностей: “Один жемчуг – сіно” /І58, 199/, и даже женскую красоту определять при помощи сена: “Гарна як сіно в годину”/158, 162/. О хорошо распаханной ниве украинский крестьянин говорил: “Така люба рілля, що дитина виросла б, коли б посадив” /[58, 198/.

Говоря о поэзии крестьянского труда, Глеб Успенский ссылался на стихи А.Б. Кольцова, герой которого “слуга и хозяин”. Очевидно, что необходимым условием поэзии такого труда было наличие у работника своего хозяйства, работа на себя, а не на барина. Но при внимательном рассмотрении оказывается, что дело не только в этом. М.М. Громыко убедительно показала еще два очень важных обстоятельства,   объясняющих такое отношение к труду. Крестьянин был частновладельцем,  но его хозяйственные интересы тесно переплетались с интересами соседей, всего “мира”. Во время жатвы,  например, в поле выезжала вся деревня, дома оставались только старики и дети. Труд каждого протекал на гла зах у всех, был сопоставим с работой соседей. И в этом смысле носил общественный характер. Зто еще в большей мере  относилось к косьбе всем селом, А, кроме того, крестьяне нередко собирались, чуть ли не всем “миром” на помочи при постройке избы,  бабы сходились на  супрядки, молодежь – на капустники. Такой коллективный труд естественно порождал соревнование. А кончались подобные собрания общей трапезой с умеренной выпивкой,  песнями, танцами,  играми молодежи – своеобразными праздниками труда (200, 77-78). Но и это еще не все. Специфика сознания масс была такова, что весь окружающий крестьянина мир был заселен множеством христианско-языческих покровителей разных отраслей хозяйства и работ, а также домовых, дворовых, овинников,   лесовиков, кикимор, шишиг,  не говоря уже о боге и дьяволе, которые надзирали за каждым шагом человека” Иррациональная хозяйственная магия освящала производственную деятельность крестьянина,  “поднимая уважительное отношение к ней до уровня,  исключавшего небрежность и своеволие” (200,130). Первый выезд в поле был сопряжен у крестьян Сибири с торжественным и сложным обрядом,  которому мог позавидовать любой церковный праздник (200,86-87) Это характерно и для украинского, и для белорусского крестьянина. Праздничными были начало жатвы, завершение уборочных работ.       L_l

На уважительное отношение крестьянина к труду фольклористы нередко обращают внимание, издаются даже соответствующие сборники пocловиц. Но иногда упускается из виду,  что если взять все пословицы этого сюжета (отношение к труду),  то можно обнаружить и существенно иной мотив. “Дело не медведь,   в лес не уйдет”( 137,502; 144,109), “Дай боже, щоб пилось та  їлось, а робота 1 на ум не йшла”( 158,51; 48,22 об,), “Бог дасть свято, а чорт роботу” (42,2),  “День в день, а топор в пень, смотрю не на работу, а на солнышко” /137, 503/. Один из собирателей, записав эту пословицу в Новгородской губернии, отмечал, что крестьяне говорят это о работе на барина /50, 46/. Такое объяснение происхождения пословицы подтверждается самой паремиографией. “Там ся ліниво праще, де пожитку не чує” /Т35, 341/, “На себя работа не барщина” /137, 513/, “Барской работы не переработаешь” /137, 502; 158, 28/. И все же скепсис и горькая ирония в отношении к труду порождались не только барщиной. Вся система самодержавно-крепостнических отношений делала жизнь всех категорий трудящегося населения все более невыносимой, хотя и по-разному. Грабеж трудящихся крепостниками усиливался развитием товарно-денежных и капиталистических отношений, переплетаясь с разными формами капиталистической эксплуатации. Жизнь все больше убеждала, что богатство создается вовсе не собственным трудом. Оказывалось, что “Деньга деньгу родит” /137, 158/. Отсюда печальное заключение: “От крестьянской работы не будешь богат, а будешь горбат” /137, 719/.

Таким образом, все, что нам известно об истории трудящихся той эпохи, свидетельствует, что уважение к труду – явление первичное в традиционном сознании масс. С углублением разложения крепостничества и развитием капиталистических отношений всё сильнее проявлялось нежелание работать на барина, а подчас сознание бесперспективности труда и в своем хозяйстве, разорявшемся и помещиком, и мироедом.

Первичное и доминирующее в традиционном крестьянском сознании представление о том, что собственный труд создает богатство, уважение к такому труду было органически связано с уважением к собственности, созданной трудом. “Щоб лиха не знати, треба своїм плугом, та на своему полі орати” /158, ЗО/. “Живи всяк своим добром да своим горбом” /137, 625/, “Хазяїна І бог любить” /158, 197/. Отрицания частной трудовой собственности в паремиографии этого времени нет.

Уважение к такой своей собственности связано с категорическим отрицанием посягательств на чужую трудовую собственность. И эта традиция зародилась еще до возникновения классового общества. В “Калевале” кузнец Ильмаринен, творя чудесную мельницу Сампо, выковал сначала прекрасных с виду лук, а затем челнок, но лук требовал кровавых жертв, а челнок “сам собою шел в сраженье”, поэтому Ильмаринен сломал их и бросил в горн на переплавку; такая же судьба постигла и появившийся из пламени прекрасный плут, который, однако, имел тоже дурное свойство – “Он пахал поля чужие, бороздил соседний выгон” /103а, 127; 1036, 79/. Такое отношение к чужой собственности характерно и для русского, украинского и белорусского крестьянства изучаемого времени. Именно потому, что “Всяк сам на себя хлеб/ добывает” /137, S07/, “На чужий коровай очей не роззявляй, а свій май” /158, 188; 114, 15; 137, 187; 147, 90/; “Чужое добро впрок не идет” /137, 134; 136, 134; 158, 222/, “Чуже переступи, та не займи” /61, 2/. “Хто чужого не жаліє, той І свого не Іміе” /158, 276/. С этим связано и отношение к вору. “Вор ворует, а мир горюет” /137, 164/. К нему мир” был беспощаден. “Вора помиловать, доброго погубить” /137, 168/. Воровское ремесло относилось к самым презренным. “Вору по делу, потаскухе по пути” /137, І68/.

С таким отношением к чужой трудовой собственности связано и понимание взаимоотношений с соседями, и вообще “мирских” взаимоотношений. Интересы крестьянина, порожденные его хозяйством, неразрывно переплетались с интересами соседей и всего “мира”. Зто порождало сознание единства внутри сельской общины и бессилия одиночки – “Адзин и у каши ня спор” /147,119/, “Веревка крепка с повивкой, а человек с помочыо”/137,?78/,”Як роблять укупі, то не болить у пупі” /158, 210; 65, II/, Сплоченность общины необходима и в борьбе с враждебными социальными силами. “В согласном стаде волк не страшен” /137, 778; 158, 210/. Поэтому “Самолюб никому не люб” /187, 618/. Поэтому так важен сосед – “Нема большей беды над лихи суседи” /135, 305/, “Не купи двора, купи соседа” /56, 10/, “Близкий сосед лучше дальней родни” /137, 773/. “Брат брату сосед” /52, 2/. Герой украинской народной думы, погибая в бурном море, дает обет господу, в случае спасения – отца и мать почитать, старшего брата как отца уважать,  и к близким соседям, как к родным братьям относиться”(97, 129-I30,133). В общине все соседи – то ли пашней,  то ли покосом. Принцип круговой поруки был характерен для сельской общины с самого ее возникновения,  он хорошо выражен в широко распространенной у русских,  белорусов и украинцев пословице: ИС миру по нитке голому  сорочка” (147,52;   158,87). Крестьянин не мыслил себе ни жизни, ни смерти вне “мира”. “Не дай боже смерти без людей” (135,303),  “На миру  и смерть красна” (137,155;  147,86;158,209). Отсюда и соответствующие принципы мирской жизни.  “Чего сам не любишь,  того и другому не чини” (137,15б;І47″І89;І58,47), “Живи для людей, поживут люди для тебя” (137,778).

Исследования советских историков /В.А. Александрова, М.М. Громыко, I.C. Прокофьевой/ и этнографические описания свидетельствуют, что сельская община эпохи разложения крепостничества, будучи “средством эксплуатации, проводником помещичьей политики и государственной идеологии”, одновременно, на большой территории страны оставалась “единственной организацией, в которой происходило удовлетворение материальных и духовных потребностей крестьянина” /282а, 128/. Дробление помещичьих имений нередко разрушало общину. Там, где она сохранялась, соотношение вотчинных и “мирских” властей в различных регионах страны и у разных вотчинников было разным, но такой важнейший вопрос, как крестьянское землепользование обычно оставался в ведении общины /167, TI2-II5/. Поскольку имение феодала базировалось на хозяйстве крестьян-общинников, везде в Европе угодья сеньора подчинялись распорядку деревенской общины, а не наоборот /310, 68/. “Мир” не уступит и барину. “Що громада скаже, то й пан не поможе”/ Т58, 209; 135, 235/. “Мир” сильнее даже местных властей – “як только плюне, войта затопить” /135, 252/. Для понимания истории общины важно то, что она была своеобразным базисом, порождавшим те традиции, которыми руководствовались массы. Традиции были общественным мнением общины, непререкаемость его авторитета была психологическим условием силы “мира” “Что мир порядил, то бог рассудил” /137, 404/, “Глас народа – глас божий” /46, 8 об.; 137, 402; 158, 210/. Вместе с тем осознавалась необходимость организации общинной жизни. “Сноп без перевясла – солома” /137, 406/. “Без ради й військо гине”, Добрая тая рада, де щира правда” /158, 119/. Организации нет без руководства – “Артель атаманом крепка” /137, 247; Т47, 3; 158, 210; 135, 230/. “Без гетьмана військо гине” /158, 17/.

Все более опасными для самого существования общины были процессы развития товарно-денежных и капиталистических отношений, разъедавшие ее изнутри. Об втом красочно свидетельствуют этнографические материалы тех местностей, где такие отношения стали заметными. Дела “мира” здесь решались “мироедами”, “горланами” /97в,200-211/. Вместе с тем историки /Н.М. Дружинин, В.А.

Федоров, Л.С. Прокофьева/ показали, как обострение классовой борьбы активизировало общину в качестве традиционного органа сопротивления и борьбы крестьянства. Это убедительно подтверждается материалами по истории крестьянского движения и России, и Украины, и Белоруссии. Восставшая в 1817 г. “громада” из Стрыйского округа в Галиции провозгласила: “Громада старша від пана” /1046,77/. Один из карателей, расправлявшихся с восставшими в 1856 г. крестьянами Нижегородской губернии доносил шефу жандармов о “страшном и невероятном” упорстве мятежников во имя “мира” /1066, 538/. Когда в 1856 г. в Рязанской губернии каратель-генерал закричал на избранного крестьянами старосту Миная Иванова, тот ответил: “Я такой же генерал, как и ты, потому что меня выбрал мир” /1066,555/. А восставшие в 1857 г. в Смоленской губернии показывали на следствии: “Если мир пойдет против помещика и начальства, то и я пойду, и от миру не отстану”. Хотя были и такие ответы: “Против помещика я всегда пойду с миром, хотя бы меня за это на виселицу повесили”, но против начальства не иду /106в, 82-84/. Сплоченный “мир” могуч и мудр. “Мир велик человек” /137, 404; 61, I/. Даже народный герой Устим Кармалюк, отправляясь добывать правду, кланяется всей “громаде” /103, 689/.

Изложенная правда внутриобщинной жизни выражала ТОТ “первобытный, инстинктивный демократизм” /19, 357/, ту примитивную крестьянскую демократию, о которых писал В.И. Ленин /22, 20-2І/. Эта примитивная демократия была основой народного крестьянского гуманизма.

 

б. Правда патриархальной семьи.

 

Самую насущную действительность жизни крестьянина составляла наряду с “миром” патриархальная СЕМЬЯ. Последняя была  первичным коллективом (200,321),  в котором формировалась личность крестьянина и крестьянки. Объясняя исторические судьбы феодального крестьянства и его общины часто говорят о ее дуализме” “Мирской* и семейный коллективы представляют,  можно сказать, два полюса  этого дуализма – если “мир” выражает преимущественно интересы коллективной собственности и коллективизма, то патриархальная семья была основана преимущественно на частной собственности и представляла частно-семейные и эгоистические интересы. Хотя,  конечно же, органическая связь этих двух коллективов обуславливала их сильное взаимовлияние.

Классики марксизма-ленинизма при характеристике отсталости крестьянства нередко употребляли понятие патриархальности,  имея в виду не только семейные взаимоотношения,  но и уровень хозяйства и экономики (30,  296),и    политическую жизнь (2,296;  4,353;  8,350-355), Дело в том, что будучи  не только кровнородственным единством,  но и первичным хозяйственным коллективом,  патриархальная семья с детства до глубокой старости всесторонне влияла на человека”.

Семью,   возглавлял отец, не только родитель,  но и первый работник, и хозяин,  большак,  всему голова, представлявший семью в общинных  и даже общегосударственных взаимоотношениях”. Отца не избирают голосованием,  власть его ” от бога”, безусловна и неограниченна,  самодержавна. “Бог до людей, а  отец до детей (137,387),  “У меня молодца четыре отца, пятый батюшка” (бог, царь, духовник, Местный,  родитель) (137,396).  Обычаи крестьян некоторых местностей Сибири признавали право главы семьи лишать жизни и жену и детей, даже взрослых (253,79-82). Правда,  известны случаи,  когда не обеспечившего платежеспособность семьи ее главу  “мир” отдавал под начало жены или иного родственника (167,296), но это было нетипично.

Второе лицо в семье – мать, родительница, первая работница и хозяйка в доме.  “У кого жена не у мирам,  у того беды не бывало” (60,2 об.)” Но она в полной зависимости от мужа – “Муж жене отец…” (137,372), “Жена без грозы хуже козы”(137,373), “Кто бабе  спущает, тот сам баба (56,15), “Воля и добрую жену портит” (137,373). “Курица не птица,   баба не человек”(137,351),  подобных пословиц немало.  Изучавший украинское народное мировоззрение Ф.Р. Рыльский объяснял такое положение жены бесчеловечными условиями крепостной семьи приводя слова крестьянина:  “Пан б?е мужика, мужик жінку, а жінка дітей”(302, 6). Но дело не только в этом. Специфика положения женщины в том, что она отвечает за домашнее хозяйство, она должна была накормить всю семью, она и представляет преимущественно ее частные интересы, в отличие от мужа, который по образу своей жизни более способен взглянуть на вещи с точки зрения всего “мира”. Этот больший коллективизм тоже в какой-то мере обусловливал чувство превосходства. То обстоятельство, что “Бабе дорога – от печи до порога” (137, 350) порождало и ее психологию, хорошо выраженную в пословице “Семь топоров вместе лежат, а две прялки врозь” (137,350).

Паре миография знает и хорошую жену, но под эгидой хорошего мужа. “МУЖ жене отец, жена мужу венец”( 137,372; 158,173).  В таком случае”На что и клад, коли в семье лад” (137,388),  “Любовь да совет, так и горя нет”(137,388). Но хорошая жена редкость – “Клад да жена на счастливого” (137,73). Русские, белорусские и украинские пословицы единодушно осуждали претензии жены на первенство в семье – “Горе дворові, де корова розказує волові” (158,153; 71,4). Тем более  отрицалось участие женщин в общественной жизни (137,372;71,4; 158,106).

Отец и мать были ответственны за воспитание детей и всей семьи. “Умел дитя народить, умей и научить” (137,385). И в этом первая роль была  за отцом. На Украине у поступающего неверно спрашивали: “Чи був у тебе батько, чи ні ?” (62,3). Хотя никакой положительной системы воспитания детей,  помимо обучению труду,  кажется, не было. Никакой “уговаривающей” педагогики. С первых самостоятельных шагов ребенок включался в трудовой процесс всей семьи, подрастая, присматривал за младшими. Поэтому педагогические рекомендации паремиографии ограничиваются “прощением” и “наказанием”,   сопровождаемым битьем. Дабы воспитуемый самовольно не уклонялся от жизненного “тягла” всей семьи, “Детей не бить, добра не видать” (46,II). “Не учили, как поперек лавки ложился, а во всю  вытянулся не научишь” (137, 358),  “Бей жену до детей, бей детей до людей”( 137,373). Мало вероятно,  что наши предки меньше любили детей,  чем мы,  именно поэтому обычаи начисто отрицали всякое баловство.

Худо было женам сыновей.  “Свекор – гроза, а свекровь выест глаза”(137,391),  “Свекровь на печи, что сука на цепи”(137,392).

В патриархальщине семейных  отношений человечности было мало. Может сильнее всего она проявлялась в материнской любви – “Жена для совета, теда для привета,  а нет милей родной матери”(137, 387) , да в братских взаимоотношениях среди детей – “Братская любовь пуще каменных  стен”(137,394)”

Таким образом,  полноправной личностью в семейных  отношениях выступал только отец, и справедливость здесь проявлялась в том, что дети, секомые, со временем превращались в отцов, секущих, а невестки – в “сук-свекровей”.

Такое понимание семейных отношений,  безусловная покорность богом данному  отцу  готовила человека к вере в божественность царя и к безусловной покорности ему. Но одновременно патриархальная семья воспитывала и трудолюбие, и патриотизм. На формировании патриотической оценки общинной, а затем и внеобшинной действительности стоит  остановиться. Патриотизм – интереснейшая особенность крестьянской личности, и могучая сила истории.

 

в. Крестьянский патриотизм.

 

Буржуазной историографии свойственна тенденция объяснять происхождение крестьянского патриотизма эгоистическим стремлением трудящихся защитить ” святыню” извечной частной собственности от посягательства внешнего врага. Такое толкование подтверждается, на первый взгляд, многочисленными фактами. К примеру,   связь партизанского движения народных масс в 1812 г.  с грабежами наполеоновской армии очевидна. И все же, не говоря уже о том, что на “святыню” частной собственности феодального крестьянства свои помещики посягали гораздо чаще,  чем внешние завоеватели,  вопрос об исторических корнях,  сущности и форме крестьянского патриотизма на самом деле гораздо сложнее.

Патриотизм относится к числу наиболее сложных понятий, обозначающих компоненты духовного мира человека. Истинный патриотизм наших дней – высочайшее порождение современной культуры. Но зарождение его относится к временам весьма далекого прошлого и, конечно же,  зародыш сильно отличался от зрелого плода.

Изучение духовной культуры групп собирателей,  охотников,  рыболовов, находящихся на самых ранних из доступных современному исследователю стадиях общественного развития, показывает, что в таких условиях человек не обособлял себя от своих вещей, украшений, утвари, угодий, домашних животных и вместе с тем – из определенной географической пространственной среды,  системы родственных отношений – то есть из примыкавшей к нему природной и человеческой среды. Нанести вред какому-либо элементу этой его среды,   значило, говоря словами К.Маркса, поранить его тело (7а, 480, 279, 190-191). Каждая такая человеческая группа в своем сознании была мистически связана с территорией своего обитания – с землей, водами, лесами, их духами и всем “потусторонним” миром этой территории. Поскольку мистический “потусторонний” мир представлялся главным, эти связи казались настолько прочными,  что в кровопролитных схватках с чужаками,  истребляя их, чужую территорию обычно не захватывали, ничего хорошего не ожидая от чужих  духов земли, вод, леса /347, 301/. Это убедительно подтверждается и материалом “Калевалы”. Ее главный герой Вяйнямейнен, оказавшись в чужой стране, горько сетует о том, что “бросил   край родимый и пошел в чужие земли” – “Здесь деревья больно жалят, колются все иглы хвои, все березы отгоняют, ольхи здесь наотмашь хлещут” /1036, 65/. “Горек мед земли чужой даже в чаше золотой” /Пословица?- П.М./ Поэтому он мечтает вернуться “на межу родимой пашни, где поют родные птицы” /103б, 66/.

Русские, белорусские и украинские крестьяне предреформенной поры далеко ушли от первобытности, но мистическое сознание связи с природой и ее духами было во  многих местностях еще сильно. Жили окруженные всякой нежитью (домовыми, лешими, водяными и т.д.), убежденные в сильной своей зависимости от них. В России верили,  что если, переходя в новую избу, не перезвать с собою своего домового (дедушку, суседка), то он станет прокудить (пакостить). Поэтому хозяин в таком случае, держа в одной руке икону,  а в другой ломоть хлеба с солью, говорил:  “Дедушка домовой! Прошу твою милость с нами на новожитье; прими нашу хлеб-соль,  мы тебе рады,  только мы пойдем дорогой,  а ты стороной”(137,933). Как уже отмечалось, у такого мистицизма было вполне земное происхождение,  он порождался сознанием зависимости от природы и, прежде всего, от матери сырой земли.  Но дело было,  конечно не только в природе и земле. Глубокое уважение к труду и всему  созданному трудом, радости трудовой жизни и чувства красоты окружающего мира (ив праздники и в будни) естественно порождали чувство любви к ” отечеству”, прежде всего к той земле, которую освоили и оставили отцы, предки, и к  своим землякам,  вместе с которыми жили и защищали эту  землю от посягательств врага. Для древних германцев, по Энгельсу,  “отечеством” было свободное, унаследованное общее владение землей (10,329), в недрах общественного    строя,  стимулировавшего личные способности и храбрость,   свободолюбие и демократический инстинкт,  “побуждавший во всех общественных делах видеть свое  собственное дело” (П, 154). Порождением аналогичных обстоятельств был патриотизм крестьянства и в древней Руси, и у других народов на подобных стадиях общественного развития. “Патриотизм – одно из наиболее глубоких чувств, закрепленных веками и тысячелетиями обособленных отечеств” /32, 190/.

Нетрудно заметить, что и в эпоху разложения крепостничества патриотизм крестьянства имел природный характер, в том смысле, что осознавался по аналогии со связями в природе, с сыновними чувствами к матери и отцу. “Мила та сторона, где пупок резан” /137,  324/,  “Родимая сторона – мать, чужая – мачеха” /137, 325/.  “Где кто родится, там и пригодится” /137, 326/. В этой любви к родине обнаруживается глубина чувств, задушевность – “В своем краю, як у раю” /147, 20/,  “С родной сторонки и ворона мила” /137, 324;  158, 182/,  “На чужой стороне и весна не красна” /137, 325/. И даже если на родине плохо, все равно лучше, чем на чужбине – “За морем веселье, да чужое, а у нас горе, да свое” /137, 325/, Осмысливал эти чувства крестьянин, прежде всего, как любовь к земле-кормилице. “Своя земля и в горсти мила” /137, 325/. Не следует модернизировать крестьянское сознание и забывать о локальности и стихийности такого патриотизма. “Своя земля” для крестьянина – понятие конкретное, та, которую он, его отец, дед и прадед пахали. Вместе с тем, поскольку крестьянин не осознавал себя вне семьи и “мира”, его любовь к отечеству имела не эгоистическое, а примитивно-коллективистское содержание. Отсюда возможность перерастания стихийного и локального, ограниченного “мирским” микрокосмом, чувства в общенародный патриотизм. Об этом свидетельствует характерное для фольклора отрицание неуважения к родному языку и вере. А под верой народ подразумевал все свое миропонимание, свою правду. “И Мамай правду не съел” /137, 187/. “Хто мову и веру меняв, той не то себя – и суседа продавав” /172, 16/, “Дурная птушка свое гнездо шмаруєць” /147, 9; 137, 324/. Патриотизм таил активность – “С родной земли умри, а не сходи” /137, 326/. Поэтому в борьбе с интервентами народ мог сознавать свое единство даже в масштабах всей страны. Особенности исторического развития нашей Родины обусловили силу общенародного патриотизма уже в древней Руси. Главный герой народных былин Илья Муромец служил не столько князю Владимиру, в некоторых былинах лицу вовсе не величественному, сколько русской земле. “Основная черта Ильи – беззаветная, не знающая пределов любовь к родине” /287, 215/. В обыденной жизни крестьянин не задумывался о единстве всей страны, естественно, что пословиц об этом почти нет. Отражения таких мыслей и чувств следует искать в сфере либо повстанческого, либо праздничного сознания – в песнях, былинах /156, 80, 36; 70,183/.

Представления крестьянина о правде вырастали, из условий его труда. А труд естественно порождал стихийно-материалистическое и рационалистическое отношение к природе и к самому трудовому процессу /167б, 9/. Поэтому все перечисленные компоненты крестьянской правду /сознание нввыделенности человека из природы, уважение к труду, святость собственности, созданной трудом – как отечества, уважение к соседу, нормы семейных и “мирских” взаимоотношений, патриотизм/ в основе своей были стихийно-материалистическим и рационалистическим отражением действительно наиболее важных реальностей внутримирской жизни крестьянства. Более того, можно говорить о комплексе представлений о правде, поскольку логически осмыслены были и связи между перечисленными компонентами правды – труда с природой, добра-собственности с трудом, своего труда с чужим, крестьянина с соседом, с “миром”, взаимоотношения внутри семьи. Однако этот стихийный материализм и рационализм, благодаря своей стихийности традиционно был подчинен религии. Поскольку зависимость от природы осознавалась как зависимость от бога – “Все от бога”/заметим, что, вместе с тем, у этой религиозности была связанная с тем же стихийным материализмом пантеистическая подоплека/. И самой правде придавалось божественное происхождение: “Бог правду любит”, “Бог труды любит”, “За добро бог плательщик”, “Что мир порядил, то бог рассудил”. Такова традиционная крестьянская правда внутриобщинной жизни. Сознание общинника было ограничено локальным микрокосмом и определялось им, поэтому складывавшиеся в недрах общины представления о человеческих взаимоотношениях давали крестьянину критерии для оценки взаимоотношений и с внеобщинными социальными силами – с барином, властями, церковью, с городом.

 

г. Правда внеобщинной жизни.

 

Две основных исторических  силы воздействовали на судьбы крестьянской общины и крестьянства:

  1. I) давно уже ставшая традиционной, но все более жестокая феодальная эксплуатация помещиков и государства, олицетворявшаяся в крестьянском сознании барином, властями и попом, и

2)  сравнительно новые товарно-денежные – капиталистические отношения, их крестьянин узнавал в виде скупщиков, коробейников, купцов и вообще чуждого города. А потом все чаще оказывалось, что свой, сосед раскидывал мироедские сети. Больше того, на поверку выходило, что и привычные господа и пастыри обирают  крестьянина хоть и во славу господа, но как слуги “нечистого”, золота.

 

Отношение к барину и властям.

 

Исторический процесс был насквозь диалектичен, противоречив и динамичен. Развитие товарно-денежных, а затем и капиталистических отношений активизировало хозяйственную деятельность все более значительной доли крестьянства. В разных местностях, исторических и географических условиях это происходило по-разному, но все больше крестьян добивалось все большей свободы(213,448-452;23О,341;ЗОЗ; 328,250-257), и по мере развития их хозяйственной предприимчивости гнет феодалов становился для них все более невыносимым. Не только феодалы стремились увеличить гнет,  но и крестьяне усиливали наступление на феодалов, на их права и претензии (327,36;215, 108-109).В таких условиях из десятилетия в десятилетие нарастала кривая крестьянских волнений. Бунтовала  сравнительно небольшая доля, верившего в бога и в царя, крестьянства. До политической борьбы оно почти не подымалось. Но очень показательно,  что в разных видах идеологической борьбы /раскол, реформационное сектантство/ участвовали миллионы угнетенных. Все больший размах приобретал рассеянный протест в каждом имении – как разновидность экономической борьбы /242, 201-205/. Несмотря на темноту, политическую неразвитость, крестьянство всей своей массой все активнее подымалось на “великую борьбу” /18,194/. И это отражалось в его раздумьях о взаимоотношениях с барами, властями, царем, церковью, богом.

Антибарскую направленность своих дум трудящиеся утаивали от просвещенных собирателей фольклора, бар. Тем не менее, и паремиография, и другие жанры народного творчества убедительно свидетельствуют, что крестьяне самое главное в своих взаимоотношениях с помещиками, чиновниками и вообще властями понимали яснее, чем это иногда представляется историкам.

Крепостные довольно хорошо осознавали, что богатство, имущество помещика создано их трудом. “Крестьянскими мозолями и бары сыто живут” /137, 718; 135, 318; 158, 27/, “Коли б не хлоп, не віл, не було б пан1в”/158, 25; 135, 276/, “Неволя волю одевает” /137, 828/. Традиционные исторические источники позволяют рассмотреть специфику социального сознания разных категорий крестьянства и развитие его в интересующую нас эпоху. Даже в последние десятилетия перед реформой ограниченность крестьянского кругозора пределами своего “мира” позволяла государству и помещикам усмирять бунтовщиков с помощью крестьян из соседних “миров”, натравливая помещичьих на казенных, и наоборот. Вместе с тем можно заметить большую сплоченность государственной и удельной деревни. Здесь разразились наиболее массовые движения в 30-х и в начале 40-х годов. В годы обострения классовой борьбы понятые из казенных стали поддерживать восстававших помещичьих крестьян, а помещичьи сами обращались за помощью к казенным. Происходили совместные выступления не только казенных и удельных, но и владельческих крестьян. Вместе с тем традиционные источники фиксируют наличие патриархальщины в отношениях крестьян к “барину-отцу”, веры в доброго барина. Эта вера нередко проявлялась даже после подавления волнений /106а, S4, 100, 407; 1066, 97, 122, 328, 594/. Фольклор позволяет оценить искренность таких чувств. Истинная красота всякого искусства несовместима с ложью, фальшью. Тем знаменательнее, что в художественных жанрах фольклора нет патриархальщины в отношениях к барам. Освещая работу на помещика, фольклор подчеркивал, во-первых, ее принудительный характеру, во-вторых, жестокость эксплуатации. “Нужда учит, а барщина мучит” /137, 503/. “Просив пан на толоку, а не пойдзеш, за лоб поволоку” /147, 140/. В украинской народной песне рассказывалось, как и в воскресенье гоняли на барщину: “А в неділю дуже рано всі дзвоники дзвонять… Окономи, отамани на панщину гонять…” /60а, І об./. Такой гнет разорял крестьянина. “Поздоров боже панов, що у нас ни коней, ни коров” /147, 130/. “А вже наша Постолівка,- пелось в украинской народной песне,- обросла вербами, котрі мали по шість волів, то пішли з торбами” (156,210),

Зека феодализма убедили крестьян на практике в невозможности сколько-нибудь успешной открытой борьбы с эксплуататорами. Непрактичная открытая враждебность крепостного к помещику переплавлялась в глубоко скрытое недоверие.

Когда в 1847г. И,II. Огарев и в 1856 г. Л.Н, Толстой предложили своим крестьянам значительно и очевидно улучшить их положение, даже самые умные и, казалось, дружественно настроенные не поняли их,  усмотрев в их предложениях только коварство господ. Это изумило и Н.П. Огарева (125,414) и Л.Н.Толстого (154,176-183).  Хотя нам поражаться нечему, срабатывал воспитанный веками крепостничества классовый инстинкт, который не могли поколебать случайные для крестьян прихоти барского благородства. Противостояние помещиков и   крепостных крестьянин осознавал довольно ясно. “Барская хворь – мужицкое здоровье” (137,717). “Нема добра в нашім селі, бо панів багато”( 158,25),  “З паном дружи,  а за пазухою камінь держи (158,26).

К.Маркс писал, что поскольку образ жизни, интересы и образование крестьян противостоят образу жизни, интересам и образованию всех других классов, крестьянство составляет класс. Но “поскольку между парцельными крестьянами существует лишь местная связь, поскольку тождество их интересов не создает между ними никакой общности, никакой национальной связи, никакой политической организации,- они не  образуют класса” (5,208).  В.И.Ленин, характеризуя самосознание уже предреволюционного русского крестьянства,  говорил о “смутной идее” единства всех крестьян, “как массы” (20,272). Эти высказывания о парцельном крестьянстве капиталистического общества помогают понять историческое положение и сознание феодального общинного крестьянина. Если при этом вспомнить, что с развитием капиталистических отношений единство крестьян против феодалов разрушалось, то нас не должно удивлять, что паремиография отражает осознание крепостными не только противостояния двух основных классов феодального общества, но и определенную сплоченность обеих лагерей, “Барин за барина, мужик  за  мужика” (137, 6Ю; 124,11) . Манифесты Пугачева, призывавшие всех крестьян подыматься против всех злодеев-дворян, а также градских мздоимцев-судей, только активизировали те смутные идеи единства крестьянства как массы, которые были выработаны веками феодализма (95,47,48,50-51).

Крестьянская правда, отрицавшая посягательство на чужое добро, логично порождала ненависть крестьянина к барам. Паремиографический материал позволяет уловить связь этой ненависти с народным гуманизмом. Украинские поговорки противопоставляли барина человеку: “Чи пани, чи люди ?” (158,25),  “Панів,  як псів”(158,25), “Што пан, то собака” (147,189).  3 таком же  смысле приравнивали пана к собаке и народные сказки-анекдоты (123,284-285). Поэтому  “Хвали рожь в стогу, а барина в гробу” (137,715; 158,28). Призывы Пугачева к истреблению всех помещиков отражали настроения восставших масс. Ненависть к помещикам распространялась и на чиновников и на попов-шкуродеров, и на пособников барам из числа крестьян. “Не дай боже свині рога, а  мужику  панства”(158,27; 147,97; 135,303).

 

Монархические иллюзии.

 

Довольно ясно видя враждебность бар и тех чиновников,  с которыми приходилось непосредственно сталкиваться,  крестьянин проявлял удивительную для нас слепоту  в понимании государственной,  политической жизни и, прежде всего, роли царской власти. Г.А. Кавтарадзе, исследовавший отношение крестьян-общинников к царской власти, показал, что крестьянство отождествляло свои интересы и волю с интересами и волей монарха (221, 10).

Ещё Глеб Успенский, в сущности, верно объяснял монархические иллюзии крестьянства и зависимостью рутинного хозяйства от Бога, беспощадной, капризной, деспотически-самодержавной природы, и условиями жизни патриархальной семьи (326, 34-35). Очень интересны в этом отношении мысли К. Маркса о том, что патриархальная семья, будучи основой и социального бытия, порождала извращённое представление о политических отношениях монарха и подданных как отцов и детей (2, 329). А в набросках к письму В.И. Засулич К.Маркс замечал, что общинный “локализованный микрокосм” повсюду способствовал установлению более или менее централизованного деспотизма (6, 405, 414).

О монархических иллюзиях феодального крестьянства немало сказано в литературе. Вместе с тем не следует упускать из виду нечто весьма существенное. “Настоящий царь” в представлении крестьянства коренным образом отличался от реально-исторических царей. Об этом красноречиво свидетельствуют материалы последней крестьянской войны. В манифестах Пугачёва власть царя не только божественного, но и природного, а поэтому (по крестьянской логике) даже народного происхождения. Пугачёв “божией милостию” “природный”, “чадолюбивый”, “отец отечества”, “российской земли владетель”, “всем от бога сотворённым людям самодержавец… даже до твари наградитель” (95,25), “прощающий народ и животных в винах” (95, 26). Здесь царь, как порождение могучей силы природы, сам причастен к её могуществу, поэтому повелевает не только людьми, но и животными. Но народ тоже природа, его желания не перечат крестьянскому богу. Поэтому Пугачёв восстановлен на престоле с “молением и усерднейшим желанием” его “верноподданных рабов” (95, 36). В связи с таким происхождением власти этого царя в одном из указов Пугачёва в его титуле логично появился эпитет: “от всех государей и государыни отменной” (95, 30).

С высоты нашей  современности нетрудно увидеть в царистских лозунгах свидетельство темноты и крайней политической неразвитости крепостных масс. Труднее понять,  что царистские лозунги – свидетельства высшего накала политической” патриотической мЫСЛИ угнетенных той эпохи, поскольку такие лозунги означали стремление бороться за всю правду во всем отечестве,  за создание царства справедливости. К. Маркс писал, что сами крестьяне были неспособны представлять  себя в масштабе всей страны. Их представитель должен был стоять над ними, быть их господином, ниспосылающим свыше дождь и солнечный свет (5,208). Поэтому народные массы осознавали отечество как наследие отцов,  которое в столкновении с внешними врагами представлял монарх-отец и верховный хозяин общенародного отечества. Больше того,  и в классовой борьбе крестьянин выступал во имя царя,  в защиту отечества от помещиков – нарушителей традиционных порядков, “преступников закона и общего покоя”, “общего покоя возмутителей”, “бунтовщиков и изменщиков своему государю” (95,36,46,47). Поэтому Пугачев и призывал верноподданных своих повстанцев “яко единородных своих детей”, “истинных сынов отечества” “изменщиков-дворян” как противников царской власти “ловить,  казнить и вешать” (95,37-38, 42,46,47). Так выработанная во внутримирских отношениях логика крестьянского патриотизма и монархизма обосновывала классовую борьбу против “своих” угнетателей.

 

Отношение к церкви и религии.

 

Рассматривая мировоззренческие основы крестьянской картины мира, мы останавливались на соотношении традиции,  религии и разума крестьянина. Сейчас,  в связи с рассмотрением крестьянской оценки действительности стоит обратить внимание на отношение крестьянина к религии и церкви как факторам общественной жизни. Ф.Энгельс писал, что в эпоху феодализма идеологическая борьба между антагонистическими классами шла в форме борьбы одной религиозной идеи против другой в рамках одной религии (12,294). С зародышами такой борьбы мы встречаемся и в сознании крепостных.

Крестьянин верил в бога,  и деревенская церковь была для него храмом божьим, Но роль религии, церковной организации и попа в жизни феодального общества неизбежно сталкивала их с крестьянином. Критика церкви обычно начиналась с осуждения греховности попа. “Поп и за живого и за мертвого берець”, (I47,134).”Попу да вору все в пору” (137,707),”ПОПІВСЬКІ ОЧІ, а панська кишеня” (никогда не насытишь) (158,154;  147,133). “Поп – завидущие глаза” стал распространенным образом народных легенд (122,19-23, 118-122). В сознании трудящихся поп часто осмысливался в связи с барином, как сила враждебная народу:  “Буде гарно на СВІТІ, ЯК попу підсипать, а пана засипать” (158,28).

От греховности попа крестьянский разум естественно мог подняться до критики и того, чему учил поп:  “Не тому  богу попы наши молятся” (137,707).  С этим связано и критическое отношение к церковным “святостям” – “Из  одного дерева икона и лопата ” (43,5), Распространенность религиозного индифферентизма среди верующих хорошо выражают некоторые поговорки: “Поп, сидя обедню служит, а миряне, лежа богу молятся” (137,42),  “Гром не грянет, мужик не перекрестится” (44,1 об.). Как уже отмечалось,  сомнения верующего в силе божьей чаще всего обращало его к черту, но все  чаще человек надеялся на самого себя – “На бога надейся,  а сам не плошай”( 137,39),  “Богу молись, а добра-ума держись” (137,39;   158,2). Такое вольномыслие обычно было еще очень далеко от атеизма,  но оно помогает понять, как трудящиеся создавали себе бога по своему образу и подобию, сильно отличавшегося от официального Саваофа. В их представлении бог выглядел “старым хозяином”, отцом-патриархом (158,2). “Господь бог старий господарь” (135,251). Это хорошо выражено в украинской народной песне – ” Сам господь бог за плужком ходить, пресвята діва Істоньки носить” (155,424). У такого бога был крестьянский взгляд на добро и зло, на правду и грех”

По шкале грехов и добродетелей, выработанных церковью, главный грех – гордыня” порождающая протест и восстание, а главная добродетель – кротость и смирение. Историческое положение крестьянства эпохи феодализма обусловило относительный успех подобной проповеди. Среди пословиц немало призывавших к покорности – “Покірне теля дві матки  ссе” (158,257). Жалуясь на неправду,  народ часто уповал на бога. Но ни вся материальная мощь государства, ни авторитет бога страждущих не смогли разрушить устоев правды трудящихся. Церковь не сумела воспитать у них ни представления о бренности жизни, ни презрения к материальным ее условиям, ни готовности подставлять, правую щеку, когда бьют в левую, В борьбе против эксплуататоров они апеллировали к своему, крестьянскому богу. Нельзя сказать, что у трудящихся был свой,  народный бог,  противостоявший официальному, церковному. Крестьянство верило в грозного,  самодержавного и деспотичного как природа официального Саваофа,  но факты свидетельствуют, что в сознании угнетенных рядом с церковным вырисовывался и свой бог,  и тот да не тот. Получалось, что мужицкий освящал то, что проклинал церковный. В народной песне о легендарном повстанце Кармалюк,  громя господ, говорил;  “За те мене бог не всудить I гріха не маю” (103,684). Примечательна в этом отношении и распространенная в Белоруссии, России и на Украине легенда о великом грешнике, который всю жизнь много и страшно разбойничал. Бог отпустил его грехи только тогда, когда великий грешник убил войта, мучившего крестьян на барщине в первый день великодня. За это разбойник  попал в рай (70,274-275).

Широчайшее распространение получил гораздо более осознанный религиозный протест в виде раскола и реформационного сектантства, охвативший миллионы трудящихся села и города. Но эта осознанность и превращала раскольников и сектантов для основной массы крестьянства в отщепенцев.

 

Город и товарно-денежные отношения.

 

Особенно значительные последствия для развития мировоззрения крестьянина и его личности имело осмысление им процессов развития товарно-денежных и капиталистических отношений.  Очагом новых и все более могущественных сил был город, всегда чуждый и враждебный, исстари сосредоточие властей и карателей. Теперь он все больше представлялся страшным и непонятным гнездом хищничества, бессовестности и всяческого разврата. “В городе не пашут, да калачи едят” (137, 524),  “Питер бока  повытер, да и Москва бьет с носка”    (137, 535),  “Фабричный,   столичный :  проведет и выведет” (137,522), “Подьячий породы собачей, приказный – народ пролазный” (137,170), “Портной – вор,   сапожник – буян, кузнец – пьяница” (137,522),  “Хто в Полтаві не буває, той лиха не знає “(158,16), “В Луцку все не по людску: навколо вода, а в середині біда” (158,16), “Гайсин – сукин син” (158,16),  “В СуражІ всі люди вражі” (158,264). Доброжелательных пословиц о городах, как и о иноплеменниках нет. Город с таинственной силой захватывал крестьянина и требовал денег да денег, “Без денег в город – сам себе ворог” (137,326).

Среди пословиц и поговорок 30-50-х годов имеется некоторое количество таких,  в которых выражено стремление приспособить крестьянскую общинную правду к денежным отношениям, увязать ее с деньгами. “Слову – вера, хлебу – мера, деньгам – счет”,  “Вся правда в счете” (137,86). Но подавляющее большинство пословиц этого сюжета категорически противопоставляло правду деньгам. Деньги все больше представлялись могучей силой. “И барину деньга господин”, “Денежка не бог, а полбога есть”(137,82) . Деньги разрушали традиционное крестьянское хозяйство и с точки зрения крестьянской правды были бедой. “Гроші то й роблять біду на СВІТІ” (158,31), “Через золото слезы льются” (137,84). Поэтому  “нечистый”  стал увязываться в представлениях    масс не только с болотом, но и с деньгами. “Сидит,  як чорт на грошах в болоте” (135,333). Деньги естественно осознавались как антагонист души,  совести,  правды – “Деньгами души не выкупишь” (137,84),  “Пусти душу в ад,  будешь богат” (137, 84),  “Когда деньги говорят, тогда правда  молчит”(137,83).

Новые силы проникали в недра самого “мира”. Традиционная деятельность крестьянина все более дополнялась, а то и вытеснялась предпринимательством земледельца,  скотовода, кустаря, а то и скупщика,  торговца.  В эпоху безраздельного господства натурального хозяйства каждый сильно зависел от общины. Тем более что вся жизнь крестьянина была на виду у всех. Основа богатства – земля по силе, по правде, распределялась большинством так, чтобы одни не могли чрезмерно нажиться, а другие разориться и нарушить тягло-способность общины. С развитием товарного хозяйства падал удельный вес семейной и  общинной собственности – как общественной основы жизни некоторых крестьян,  зато возрастала, индивидуальная частная собственность предприимчивого человека, подконтрольная только ему, и часто известная только ему – мошна,  кубышка – деньги. Такой крестьянин знал не только свой “мир”, он бывал в городе,  смекал в рыночных взаимоотношениях. К традициям и всему образу жизни села относился все более критически и даже презрительно.  “Деревенский ребенок,  что городской теленок” (44,2;  42,5).”Не спрашивай старого, а спрашивай бывалого” (48,20;   49,405). Пословица “Свой ум- царь в голове” встречается еще в сборнике ХУП в.( 128,44). Пожелание “Живи всяк своим умом”, возможно,   сопутствовало сельской общине с самого ее возникновения. Теперь оно дополняется констатацией: “Всяк своим умом живет” (137,627). Это уже новая эпоха. Предприимчивость личного разума требовала простора, воли. “Торг любит простор” (137,531), “Хороша воля с умом, да  с деньгами” (137,827). Заметим,  что такая   активизация личного разума не только не сопровождалась прояснением основных жизненных процессов и человеческих взаимоотношений, но наоборот,  придавала им зловещую загадочность. До сих пор крестьянин был убежден,  что богатство создается трудом (своим или чужим,  это другой вопрос), а теперь оказывалось,  что “Деньга деньгу родит” (137,158; 158,32). Разве мог крестьянин, живший своей традиционной правдой,  разобраться в законах рынка? Он только разводил руками и бранился: “На торгу два дурака: один дешево дает, другой дорого просит” (137,532),  Ясно было одно,  что торг построен на обмане. Чем больше крестьянское хозяйство втягивалось в рыночные отношения, тем чаще старинная истина “Что посеешь, то и пожнешь” вытеснялась новой:  “Не обманешь, не продашь”,  “Кто чем торгует, тот тем и ворует” (137,528). Торг с совестью и честью, с традиционной правдой несовместимы. “Торг дружбы не знает” (137, 531). И во внутримирских взаимоотношениях правдивость подконтрольного общине крестьянина сменяется иными качествами. “Плетью обуха не перешибёшь”,  “С сильным не борись,  с богатым не тяжись” (44,4), “Прямой, что дурной'(43,8 об.),  “Все люди ложь, и мы    тож” (137, Щ), “Живут же люди неправдой,  так и нам не лопнуть стать” (137, 303).  Одни произносили подобные истины с горечью, другие с самодовольством. Предприимчивость крестьянина  обращалась все чаще не только против соседей, но и против родни, “Залез в богатство, забыл и братство” (137,730), “Богатый бедному не родня” (46,4 об,).

 

Крестьянин все чаще видел, что  общину в своих интересах использует мироед, “Общая овечка  волку корысть” (137,581). Представления о мудрости “мира” сменились иными.  “Силен, как вода, а глуп,  как дитя” (137,40 6;  144,225),. “Громада, громада !   гайняна  їх рада” (158,276), “Крестьянская сходка – земским водка” (144,163), “Мир на дело сошелся – виноватого опить”,  “Быть на сходке – согрешить”,. “Глас народа Христа предал” (137,406). Примитивный коллективизм традиционной крестьянской правды сменялся эгоизмом:  “Всякий за себе дбає” (158,189), “Что мне до других,  был бы я сыт” (137,613),  “Своя рубашка ближе к телу” (137,609;   158,189),  “Нічого не знаю, моя хата скраю” (158,62;  147,115),  “А по нас хоть трава не расти” (137,608). Душа и совесть все более признаются несостоятельными как  ориентиры поведения: “Душе с телом мука” (137,304), “Первое счастье – коли стыда в глазах нет” (137,307), “Стыдливому удачи не видать” (137,307). Такой индивидуализм отрицает добро,   он враждебен окружающим, “За добро не жди добра” (137,137),  “Нікому не вір,  ніхто й не зраде”( 158,270).

 

д. Идеалы крестьянина.

 

Исследователь крестьянского  сознания Г.А. Кавтарадзе полагает, что готовых идеалов у крепостного люда не было, имелась способность к мышлению,  которое при необходимости могло создать идеал (221, 63-64) . Близок к такому мнению и Б.Г. Литвак (242,201). Можно заметить,  что эти заключения не  обоснованы всесторонним рассмотрением соответствующего фактического материала, едва ли с ними можно согласиться,  хоть в них есть доля важной истины.

Отчасти нас сбивает само слово “идеал”. В современном толковании оно обозначает высшую степень совершенства,  соответствующего нашим представлениям  о направлении развития общества. Примечательно,  что язык народа той эпохи ни “идеала” ни равнозначного ему  слова не знал.  Чтобы понять,  в чем здесь дело,   следует мыслить не нашими понятиями, а постараться понять логику мировоззрения крестьянина изучаемой эпохи,  опираясь на то, что уже установлено нами об оценке крестьянином действительности. Идеалы всегда, так или иначе, вырастают из действительности.

 

Когда  современный исследователь в характеристике мировоззрения останавливается перед вопросом об идеалах,  он подразумевает под ними, прежде всего общественный строй и государственный механизм, не всегда вспоминая,  что следует в связи с этим иметь в виду и место человека,  личности в жизни общества и государства. Крестьянин рассматриваемой эпохи мыслил почти наоборот. Он знал строй семьи и “мира”, помещика,  попа, чиновника,  который появлялся в поле его зрения,   слышал о боге, святых, царе. Но    понятия общественного строя и государственного устройства были вне его разумения. В моменты наибольшего напряжения социального мышления он мог подыматься до туманной абстракции “царства” в виде большущей семьи, где “большаком” был царь,   либо в виде казачьей общины во главе с “царем”.  Общественные отношения феодальный   крестьянин  осознавал почти исключительно как личностные,   отсюда специфика и его идеалов”

Можно сказать, что идеалы крестьянина брались у  соседей и давались традицией. Это прежде всего личностные идеалы исправного, уважаемого “миром” хозяина (137,590), доброй хозяюшки,  берегущей и украшающей дом (137,590,592,595),  работящих и послушных сыновей и дочерей – красных девиц (137,382,384).  Из жизни брался и идеал дружной семьи (137,388).  И идеал “мира” достаточно ясно выражен в крестьянской правде “мирских” отношений. Основа благополучия – божья и царева мать сыра земля. Ее у бога и паря вдоволь. Русь – матушка велика. В семье братство под покровом твердой патриархальной власти отца, в общине добрососедство и выборные мирские власти. Если в семье “воля и добрую жену портит”,  то в мирских взаимоотношениях воля подразумевалась как свобода в ведении своего хозяйства, но в пределах традиции, твердого внутриобщини ого порядка, который понимался как результат ряда-договора между мирянами. Справедливости почему-то не было со стороны помещика и властей. Но феодальный крестьянин зло общественных отношений склонен был объяснять личными качествами плохого помещика или чиновника, зависевшего от них  старосты, будучи убежден,  что жизнь  становится все хуже,  так как люди мельчают,  В Тамбовской губернии бытовало предание, что в старину люди были велики и могучи, а  становятся все ничтожнее. Дойдет до того,  что семеро одну соломинку подымать будут (54, 19 об. -20). Общегосударственный идеал смутно помнили” в старине, когда люди, в том числе и баре, были лучше.

Примитивная демократия внутриобщинных взаимоотношений    иногда становилась основой политической жизни таких своеобразных порождений народной жизни,  как казачьи общины Дона,  Запорожья,  Северного Кавказа, Яика в период их возникновения и расцвета. Эти общественно-политические реальности обосновывали смутные крестьянские мечты о вольной жизни в масштабах всей страны. А над всем большим “миром” абсолютная власть доброго царя божьей милостью. В нашем представлении такой абсолютизм не соответствовал примитивно-демократиЧЄСКИМ порядкам крестьянского “мира”. Но ведь власть отца в семье тоже абсолютная. Для некомпетентных в политике масс общинные порядки внизу и самодержавие сверху сочетались не логикой разума, а верой. Наиболее наглядным и    систематизированным выражением таких общественных идеалов были лозунги   и практика Крестьянской войны 1773-1775 гг. Пугачев жаловал своих “детушек” всем, чего они хотели (95,24,26,27). А повстанческие мечты  были сориентированы на старину (95,23,28,30,31,35) и даже на естественную, природную жизнь – “бутте подобными степным зверям”,  “пребывайте так, как степные звери” (95,26,27).  Это означало освобождение от рабства, подушной и иных податей,  от рекрутчины и всяких “отягощениев” и вместе  с тем от бедности под   властью помещиков,  губернаторов,   воевод,  градских мздоимцев судей – “злодеев-сребролюбцев” и “протчих тому подобных мироедов” (95,36,43,44,45,47; 106,96). Народ получал землю и казачью волю навеки (95,23,24,26,29,30).

Из практики Крестьянской войны известно,  что в организации местного управления Пугачев опирался на мирские власти. Вместе с

тем он  санкционировал как общегосударственные те законы обычного права, которыми руководствовались трудящиеся во внутриобщинной жизни (“законы ваши”) (95,26,27), гарантируя, таким образом, справедливость как ее понимали массы – ” и не будет от меня лжи” (95,28).

Руководители Крестьянской войны обещали такое свободное царство всем ИСТИННЫМ сынам отечества (95,39,43,44,59), всем сословиям – “людям всякого звания и чину”,   ставшим на поддержку хорошего царя с его крестьянской правдой (95,23,24,25,25,27,28). Признавалась свобода вероисповедания “никониан” и старообрядцев, магометан и язычников, хотя это не означало полной свободы совести  “от веры христианского закону не  отпадать” ( 95,61) .

Как видим,  в программе Крестьянской войны все меры общегосударственного масштаба предполагали отрицание “отягощениев” феодального государства, предоставление воли крестьянскому “миру” и распространение “мирских” порядков на  все государство,  во главе с народным царем. Показательно, что в период высшего подъема движения в июле 1774 г. манифест Пугачева обещал по истреблении дворян  “возмутителей империи и раззорителей крестьян” тишину и спокойную жизнь, коя до века продолжатца будет (95,47). Ничего больше крестьянин и не хотел.

Такой общественный идеал массового сознания – своеобразная социальная утопия, приобретающая в программных документах Крестьянской войны характер идеологии. От утопий выдающихся мыслителей она отличалась не столько “рассыпанностью”, сколько ориентацией на старину и верой в чудо (бога, царя). Однако было бы неисторично ограничиться констатацией такой ее иллюзорности. Речь вдет о народной правде, и в самой ее иллюзорности проявлялся здравый смысл, реализм стихийного материализма  масс. Прошлое,  когда жилось лучше,  было доказательством реальности надежд в настоящем. А живой конкретный человек, представлявший народную утопию (царь,  пророк, атаман)  был другим убедительным залогом ее реальности. Нас поражает наивная вера в бога и в царя, но именно эта вера, выраставшая и из убеждения, что без правды, жить нельзя, воодушевляла классовую борьбу угнетенных, подымала и организовывала на борьбу десятки и сотни тысяч людей. В этом смысле можно сказать, что социальная утопия массового сознания реалистичнее и практичнее самых глубоких утопий выдающихся мыслителей, а Разин и Пугачев – выдающиеся народные утописты.

 

ж. Представления о способах преобразования жизни.

 

Представления массового сознания крестьянства о правде, справедливости жизни можно рассматривать как своеобразную социальную программу, здесь и оценка действительности, и пожелания. В этой программе наиболее утопичны не столько общественные идеалы, сколько представления о способах преобразования общества,  ответ на вопрос “Что делать?” Крестьянство,  жившее традицией, по природе своей отрицало преобразования. Века крепостного гнета, беспощадного подавления государством всякого протеста, религиозного дурмана  приучили крестьянина к  покорности, кротости и смирению. “Покірне теля дві матки ссе”,”Держи язык за зубами,  ешь пироги с грибами”. Даже ропща, крестьянин обращался к богу:  “Бо сам господь – правда I смирить гординю,  сокрушить неправду,  вознесе святиню” (156,239). Даже в революции 1905-1907 гг.  большая часть крестьянства не боролась, а “плакала и молилась’1 (21,211) .  Вековые предрассудки мешали понять, “какой борьбой” надо завоевать свободу (215,211). Надеялось крестьянство главным образом на бога и царя. А вытекавшая из разума крестьянской правды ненависть к господам порождала мечту, песню и предание о благородном разбойника,  мятежи ость, в которой царистские иллюзии часто сочетались с разбойной удалью.

 

  1. Самосознание.

 

Охарактеризованная выше картина мира детерминировала самосознание, крестьянина, понимание своего места в жизни, своих обязанностей и прав.

Приведенные выше высказывания К. Маркса и В.И, Ленина о развитии личности крестьянина при возникновении эпохи феодализма и при переходе к капитализму помогают понять, что важнейшим у слешем развития самосознания крестьянина было развитие свободы его деятельности, а характерным показателем эволюции этого самосознания была мер,  освобождения личного разума крестьянина  от общинных традиций эпохи феодализма. Исследователи истории социально-экономических отношений и классовой борьбы на селе показали, что крестьянство, в общем, добивалось все большей свободы, и само в ответ на усиление феодального гнета наступало на помещиков. Освобождение же личного разума крестьянина от традиций, как было показано выше,  хорошо прослеживается в фольклоре и особенно в паремиографии.

“Еще нет личности, пока нет вопроса “кто я?” Себя соотносят с кем-то вне себя – существующим или мнимым.  Человек как бы смотрит на свои поступки и помыслы в зеркало’.’ (279,134). Для крестьянина-общинника таким зеркалом были окружающие люди, “мирские” взаимоотношения. Из уважения к “миру” и соседу с развитием личности естественно вырастало уважение к себе. С этим связано представление о значимости слова человека, взятых им обязательств, даже его чести – “Честь чести на слово верит” (137,726), “Слово свято” (147, 150), “Дав слово, дзержись” (43,7; 56,4;  147,31;   135,253), “Кто лжет, тот и крадет” (147,176). Все это свойственно в ну три общинным отношениям и внутриобщинной личности. Казалось бы, странно говорить о самоуважении, сознании долга, верности слову человека, которого “пороли”, который, как с горечью писал А.И. Герцен, всем “миром” валялся в ногах у своего поработителя и грабителя помещика. Но тот же Герцен очень тонко отметил важную особенность общественной психологии русского крестьянина: воспитанный в замкнутом мире общины он имел как бы две нравственности – одну для своего “мира”, а другую для внешних сил. “Жизнь русского народа до сих пор ограничивалась общиною; только в отношении к общине и ее членам признает он за собою права и обязанности. Вне общины все ему кажется основанным на насилии”. Не задумываясь надуть барина и чиновника, “крестьяне редко обманывают друг друга; между ними господствует почти неограниченное доверие” (195,321). Вне общины такая личность “не показывалась” даже в   Крестьянской войне,  осуществлявшей все, чего хотели восставшие, в государственной жизни они признавали себя рабами Пугачева (95,34,47). Это личность именно внутриобщинная,  запрограммированная традицией, порожденной натуральным хозяйством эпохи феодализма” С развитием товарно-денежных отношений, товарного предпринимательства неправда, ложь, обман, воровство проникали и внутрь “мира”: “Не обманешь, не продашь”. Это уже не традиция натурального феодального хозяйства, а самодеятельность личного разума частника,  мелкого товаропроизводителя. “Не спрашивай старого, а спрашивай бывалого”. “Торг любит простор”, свободу… и от традиции, свободу лжи и воровства. “Всяк своим умом живет”. Эта свобода и инициативность личного разума в тех исторических условиях означала индивидуализм. “Всякий за себе дбає”, “Своя рубашка ближе к телу”,  “А по нас хоть трава не расти”. “Индивидуализм сделался основою экономических отношений между крестьянами”, – писал В.И. Ленин (15,262-2 63). Это уже самосознание личности мелкого товаровладельца.

Однако разложение общины и эрозия традиции – процесс противоречивый, если на одном полюсе появлялась личность мелкобуржуазная, то на другом – предпролетарская.

 

  1. Совесть.

 

По нашему представлению логика системы “личность” предполагает при рассмотрении структуры последней вслед за уяснением роли самосознания остановиться на совести (И философы видят в совести диалектическое порождение сознания и самосознания (180,25; 231,  158))Происхождение этой святая святых личности окутано тайной и составляет предмет острейшей идеологической борьбы, в которой марксистско-ленинскому человековедению противостоит множество течений ” от ожесточеннейших врагов социализма до благороднейшего Альберта Швейцера. Имеющиеся в нашей литературе дефиниции совести как категории нравственного сознания – в Философской или Большой советской энциклопедиях, в книгах З.А. Бербешкиной (180,55-67) Л.М. Архангельского (169,154-156; 170,208-210), верные в принципе, имеют, на наш взгляд,  тот существенный недостаток, что не определяют место совести в структуре личности, и, в связи с этим, роль ее в структуре нравственного сознания. Это недостаток свойственен и труду. Я. А. Мильнера-Иринина (252). Думается, что Л. Ж. Архангельский резонно возражает против встречающегося в нашей литературе сведения к совести всего многогранного содержания нравственного сознания (170,210). Но сам же философ считает, что “совесть больше, чем другие этические категории, аккумулирует простейшие моральные ценности (170, 210). Пожалуй,  в изложении Л.М.. Архангельского совесть неправомерно затерялась среди других этических категорий, как инобытие долга (170,208). И Гегель и 3. Фрейд видели в совести основную категорию нравственного сознания. Но если два человека говорят одно и то же, это не одно и то же. Л.М. Архангельский резонно обращает внимание на несостоятельность фрейдовского представления о совести и ее роли движущей силы психологического и социального развития (109,155-156). Но говорить прямо противоположное – ненадежный способ вскрытия несостоятельности ошибочной точки зрения. Думается,  что З.А. Бербешкина резонно пишет: “Понятие совести не просто как бы суммирует нравственные принципы определенного общества или класса…, а выражает отношение человека к этим нормам, принципам (180,71).

Стоит напомнить, что еще Гегель, писал о рациональной, мыслительной природе совести: “Совесть знает себя как мышление,  она знает, что единственно только это мышление обязательно для меня” (191,157). Вместе с тем он высказал догадку об общественном, общинном происхождении совести. Для него она “моральная гениальность, знающая, что внутренний голос ее непосредственного знания есть голос божественный… Это одинокое Богослужение есть в то же время богослужение общины (190.351-352) (Подчеркнуто мною,- П.М.). Фейербах,  отвергнув гегелевскую теологию, тоже рассматривал совесть как голос общины внутри каждого индивида и даже как “выражение социализма” (330,630). Оба выдающихся мыслителя,  занимавшие прямо противоположные философские позиции, пожалуй, верно улавливали общественное происхождение совести. Догадаться об этом происхождении можно, исходя из того, что нам известно о характере жизни общества в эпоху перехода от родового к общинному строю. Намеки на это происхождение можно рассмотреть и в паремиографии эпохи феодализма. Совесть для общинника нечто чрезвычайно важное, “С совестью не разминуться” (137,306), “Совесть без зубов, а загрызет. Злая совесть стоит палача” (137,’306). Можно предположить, что и в родовом обществе, где личность еще не выделилась, интересы индивида могли противоречить интересам общины, например, в разделе добычи, хотя в производстве материальных условий жизни, и в охоте, интересы индивида не могли не совпадать с интересами общины, поэтому общественное мнение рода, с перспективой сурового наказания за нарушение общих интересов, было достаточной гарантией соблюдения индивидом этих общих интересов. В совести не было необходимости, достаточно было стыда, как внешнего “общественного контролера”. С развитием общества и самосознания личности, когда она стала вносить свое и в производство,  с возникновением своего хозяйства, в условиях сильной общины и сильной заинтересованности в ней и в “мирской” правде, у индивида, имевшего свои интересы и в то же время убежденного в единстве основных своих интересов с интересами “мира”, естественно возникла совесть, представлявшая общественное мнение “мира” и “мирскую” правду. Если вспомнить мысль К. Маркса о том, что только в коллективе   возможен настоящий расцвет личности (13,75), то нетрудно понять, что сила совести соответствовала силе коллективизма человека,  содержательности его социальных интересов, и самоуважению, как отражению уважения к коллективу, силе убеждения в справедливости интересов коллектива и веры в эту правду. Естественно, что у общинника совесть, как и правда, освящалась богом и восходила к нему. “Глас народа – глас божий” (46, 8 об.), а “Добрая совесть – глаз божий” (137,305). Она присуща созданной богом душе. “Душа божья,  тело государево,  а спина барская” (137, 304). “Душа всему мера”, “Душа всего дороже” (137,304). Совесть для крестьянина, пожалуй, главное качество души, поэтому они часто отождествлялись, “Это дело у меня на душе (на совести)” (137,305), “С совестью не разминуться”. “Душа не сосед,  не объедешь” (137,30 6). Поучительна эта ассоциация о соседе,  таящая намек на соседскую точку зрения в совести.

Совесть в сознании общинника представляла “мирскую” правду, справедливость. Эта правда составляла сущность общественного идеала социальной психологии крестьянина. Глубокая связь совести с правдой феодала, буржуа, пролетария и их идеалами сохранялась и і гораздо более развитых общественных  организациях, чем крестьянский “мир”. Правда феодалов,  буржуа, пролетариев придавала специфику феодальной,  буржуазной, пролетарской совести. По Марксу: “У  республиканца иная совесть, чем у роялиста, у имущего – иная,  чем у неимущего, у мыслящего – иная, чем у того, кто неспособен мыслить”(4, 140), Последнее очень важно – совесть зависит не только от нравственного воспитания человека, но и от его интеллектуального развития.

Все вышеизложенное позволяет заключить, что на ранних этапах человеческой истории совесть возникла как такой мыслительный процесс, в результате которого личность сознательно и по своей воле могла поступать вопреки своим эгоистическим интересам,  в соответствии с “мирским” общественным мнением, интересами, идеалами и правдой “мира”. С расслоением общества на сословия и классы,  с появлением сословных и классовых интересов, идеалов и правд (справедливостей) совесть всегда представляла в сознании личности эти интересы,  идеалы и правды,  поскольку личность была убеждена в своем единстве с этими сословиями и классами. Механизм возникновения и функционирования совести в принципе не меняется, пожалуй, и тогда, когда личность лишается сознания своего единства с теми или иными сословиями или классами. Именно в атмосфере расцвета индивидуализма и эрозии сословных и классовых связей некоторые личности, овладевшие благодаря силе мысли духовным богатством и красотой культуры человечества приобщаются к “миру” великих творцов науки и искусства,  лучшему гуманистическому наследию истории, глобального коллектива замечательнейших людей, у которых так много общего именно в человечности. Совесть такой личности представляет в ее сознании интересы гуманизма гигантов. Призыв В.И. Ленина обогащать свою память “знанием всех тех богатств,  которые    выработало человечество (34,305)  ,  можно сказать, генеральная линия духовного развития не только советской молодежи, но и прогресса всего человечества. В заключение изложения такого понимания происхождения, механизма функционирования совести и ее места   в структуре личности следует подчеркнуть, что,  будучи порождением мировоззрения,  со” весть может быть более или менее связана с идеологией общества и человека, но как проявление самосознания, она всегда вытекает из убеждений и принадлежит поэтому к сфере общественной психологии. Прямая связь совести с мировоззрением и вместе с тем обусловленность ее теми или иными социальными интересами позволяют видеть в ней основную категорию нравственного сознания и теории морали. Такая дефиниция позволяет учитывать и социальное наполнение (классовое содержание) совести,  и ее историчность, и динамику ее связей как с социальной психологией,  так и с идеологией.

Внутренний регулятор поведения личности – совесть сочеталась со стыдом, беспокойством о своей репутации среди соседей, в “миру”. Это своего рода порожденный могучим общественным мнением “общественный контролер”. Действовал он тоже от имени бога – “В ком есть бог, в том есть и стыд” (137,305). О попирающих правду, нормы взаимоотношений в “миру” говорили: “Кто бога не боится, тот и людей не стыдится “(137, 306)  “Ни стыда,  ни сорому… (137,307).

Функция совести и едва ли не главное выражение общинного добрососедства – доброта. Она тоже не изобретение церкви и порождение пастырских проповедей, а традиция во всей ее мощи и исторической значимости. Хотя для крестьянского разума это человеческое качество санкционировалось, как и правда, богом. Это хорошо выражено и в народных легендах о странствиях бога и святого Николая (122,5-15),  и в паремиографии. “Доброму бог помогает” (137,127),  “За добро бог плательщик (137,39), “Тороватому бог подает, а у скупого черт отбирает”( 137, 107). Вместе с тем истинная доброта разумна. “Доброта без разума пуста” (137,125), она соответствует интересам всего “мира” – “Все любят добро” (137,124),  потому что “Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу” (137,226). Поэтому “Добрые умирают, да дела их не пропадают” (137,124). Верили, что “Добро худо переможет” (137,127). Поэтому “Дей добро и жди добра” (137,126). В Тульской, например, губернии каждый мужик, начиная посев на своем поле, крестился и произносил заклинание: “Зароди, господи,  на всех проходящих, на нищую братию и на всех православных” (59,8). Поучительна диалектика эволюции одного из самых человечных качеств. Крестьянское добро – условие и   основа доброты,  по мере своего развития логично и в соответствии с крестьянским разумом порождало и скупость. “Скупость – не глупость”. В определенных исторических условиях накопление добра превращало крестьянина эпохи феодализма в эксплуататора-феодала, а несколькими веками позднее – в мироеда.

 

  1. Интересы.

 

Хозяйственная,   семейная и “мирская” жизнь крестьянина порождала потребности, которые осознавались как интересы. Они аккумулировали в себе все качества личности – и социальное положение, и деятельности, и способности, и картину мира с ее мировоззрением,  и самосознание, и совесть. Характер сочетания интересов личности и то, какие из них осознавались главными – показатель модификаций и эволюции крестьянской личности в разных исторических условиях.

Для понимания исторических судеб личности очень важен вопрос о соотношении личных и общественных интересов. Можно догадаться,  что при возникновении сельской общины, в начале выделения личности общинника, в ограниченных рамках общинного микрокосма, в котором каждый был лично связан с каждым, общественная власть не отделялась от общества, личные интересы только начинали выделяться из общественных и в органическом сплетении первых и последних доминировали общественные интересы. Но и в рассматриваемую эпоху, пока община была необходима крестьянину, в той мере,  в какой она была необходима ему, общинные интересы осознавались еще как очень важные.

На первом месте были, пожалуй, хозяйственные потребности крестьянина в “доброй” земле, в дождях, погожих днях. Все это сильно зависело “от бога”, но полосы земли, доброй,  средней и худой развертывал “мир”. Если иметь в виду общественные условия жизни крестьянства, то главные и наиболее типичные потребности осознавались как необходимость правды,  справедливости. Она обеспечивала и землю, и все необходимые общественные условия нормального функционирования общины и семьи.

Заметим, что главные в жизни патриархальной семьи и патриархального крестьянина хозяйственные интересы органически заинтересовывали его в правде общинных взаимоотношений. Главные духовные интересы – познания – также имели общественную природу, поскольку познавались преимущественно традиции общинной жизни. Эти познавательные интересы внутриобщинной личности в основном удовлетворялись непосредственным восприятием жизненной практики окружающих и живым фондом народных пословиц, поговорок, примет, загадок. Духовные эстетические интересы крестьянина представлены всем многообразием фольклора, народного искусства.  Оно также имело общественный характер. Об этом свидетельствует и обрядовый характер почти всех жанров фольклора, исключая, может, только лирическую песню. Ее история очень поучительна для истории личности крестьянина. Богатство фольклора – своеобразное свидетельство полнокровности, цельности крестьянской личности. Эта цельность, как и традиционная община, разрушались, как крепостным гнетом, так и развитием товарно-денежных и капиталистических отношений. Известно,  что наиболее “фольклорными” были местности, наиболее свободные от дворянского   землевладения и местности, слабо втянутые в новые капиталистические отношения; последние активизировали ” раскрестьянивание”.

 

  1. Воля.

 

Свои потребности, осознанные как интересы, человек реализует деятельностью, прежде всего трудом (поскольку речь идет о крестьянине). Но при этом ему приходится преодолевать трудности – природного и социального характера. Поэтому так важен такой компонент структуры личности, как воля. С первого взгляда в воле можно усмотреть пружину развития личности. Направляемый и сосредоточенный волей разум создает как откровения гения, так и чудеса акробатики. В определенном смысле процесс формирования личности “может быть представлен как развитие воли”, – пишет крупнейший советский психолог(240,209). Авторы,  которые считают волю важнейшей чертой личности, с эмпирической точки зрения правы. Воля, однако, не является ни началом, ни даже “стержнем личности”,  это лишь одно из ее выражений” (20.209). Своеобразное подтверждение тому – история крестьянской личности. Примечательно, что в паремиографии 30-50-х годов XIX в. воля (как компонент духовной структуры личности) остается в тени и скорее осуждается,  чем одобряется. Ни разу не упоминается воля, как необходимейшее человеку качество его характера,  в смысле наших слов “Волевой человек”, “железный характер”. Хотя язык народа с древности знал “волю” и как свойство личности – “В поле две воли” (здесь “поле” – судебный поединок). Едва ли это случайность. Вспомним убеждение В.И Даля:  “Чего нет в приговорах этих (в пословицах. – П.М.), то и в насущности до народа не доходило”. А.И. Клибанов, ссылаясь на И.Е.  Забелина, резонно замечает, что крепостнический строй общественных отношений ХУК века отрицал свободу личности, именно поэтому ее воля как пожелание квалифицировалась тогда как своеволие,  самовластие (229,84). К этому следует добавить,  что дело не только в крепостническом строе ХУП в. Господа и в этом случае использовали многовековые традиции общинной жизни. Интересы “мира” требовали,  чтобы крестьянин руководствовался общепринятыми традициями, а не своеволием. “Более воли, хуже доля” (40, 3 об.),  “Воля портит, а неволя учит” (51,6),  “Воля и добрую жену портит” (41,3), ” 3 великої волі жди гіркої недолі” (48,  28 об.). , B.И. Ленин неоднократно писал о политической спячке крестьянства эпохи феодализма. В психологии крестьянской личности эта спячка может наиболее существенно выражалась в том, что крестьянин вовсе не осознавал себя борцом за что-то новое. Его сознание по природе было традиционным. И в своей борьбе против феодала крепостной видел защиту традиционных порядков от мятежных новшеств бар – “С родной земли   умри, а не сходи”. В этой борьбе он всегда был с “миром”, только убегать мог в одиночку. Всякое важное дело начинал словами:  “С богом!” Традиция и религия давали ответы на все вопросы, деятельность каждого была предопределена задолго до рождения и направлялась могучим общественным мнением “мира”. В тех ситуациях, когда сталкивались с феодалом, каждый думал как все. Поэтому Ф. Энгельс писал о косности,  отсутствии исторической инициативы в самой классовой борьбе крепостных, отмечая в то же время их мужество (8,51). Упорство косности в отстаивании вместе со всем “миром” традиционных порядков против “новаторства” феодалов – вот психологическое качество, которое заменяло феодальному крестьянину волю борца-новатора. С нашей точки зрения крепостному нередко приходилось проявлять железную волю не только в борьбе с внешними врагами, но и при ведении хозяйства в тяжелейших географических условиях. Но вся эта его деятельность тоже определялась не столько личными решениями,  сколько традицией,  могучим общественным мнением “мира”. Именно отсутствие необходимости в волевых усилиях для принятия новых решений обуславливало ту цельность крестьянской личности, которая соответствовала цельности ее мировоззрения и   выражалась в единстве мысли,  слова и дела. Это единство детерминировалось не столько усилиями воли, сколько условиями труда и общественной жизни крестьянина. Успех хозяйства зависел главным образом от приспособления к природе, сотрудничества с ней. О возможности покорения ее, либо обмана, у крестьянина иллюзий не было. “Что посеешь,  то и пожнешь”. Аналогичными были взаимоотношения личности и “мира”. Крестьянин знал все, как о членах своей семьи, так и о соседях. Как и они все знали все о нем.

Наглядность хозяйственной и нравственной взаимозависимости личности как в семье, так и в “мире” не допускала ни навязывания ему своей воли, ни его обмана. Последний был невыгоден и неразумен”. Ведь “Как аукнется, так и откликнется”.

 

В истории общества “воля формируется первоначально как негативный акт – акт непослушания, неповиновения, отрицания.” “Лишь в своем более высоком развитии она выступает как стремление к поставленной позитивной цели, т.е. к цели, сознательно избранной из множества потенциально возможных, наконец, к цели, самостоятельно сконструированной мышлением самого индивида” /279, 185/. С развитием товарно-денежных и капиталистических отношений, с разложением “мира” как оплота традиции волевые качества становились все более необходимыми для борьбы на свой страх и риск за нечто новое, непривычное, для преодоления традиционности окружавших. Этнографические описания жизни крестьянства Архангельской губернии отражают процессы, характерные для многих местностей России, Украины и Белоруссии. На мирских сходках стариков стали удерживать словами: “В ваше время так было, а теперь не то”. Свою волю стали навязывать “миру” мироеды, горланы /976, 189-203/. И на другом полюсе – разоренные, обездоленные стали все чаще проявлять свою волю, жить по-новому.

Так, начав характеристику крестьянской личности с деятельности, мы снова вышли к ней.

 

  1. Заключение о структуре личности крестьянина.

 

Точно установить структуру конкретной личности, замечаем Л.Сэв, почти невозможно. Действительно, “Чужая душа – потемки”, а в своей никто не судья. Но основные компоненты того или иного типа личности уяснить можно, В таком случае задача исследователя в том, чтобы разглядеть тот минимум компонентов, который достаточен   для объяснения истории личности и общества. Нам представляется,  что рассмотренная здесь структура:  социальное положение – деятельности – способности – картина мира (круг знаний совокупно с мировоззрением) – самосознание – совесть – интересы (материальные и духовные) – воля – удовлетворяет этим требованиям. Ни одного из компонентов исключить нельзя,  модель не будет действующей, в тоже    время   перечисленных достаточно. Все перечисленные компоненты живут, то есть изменяются       (исключая социальное происхождение – элемент социального положения). Социальное положение личности меняется как с изменением ее имущественных, политических, духовных характеристик, так и с эволюцией самого общества. Поэтому вся структура динамична. Она является системой,  в которой каждый компонент может более или менее сильно влиять на все остальные, К примеру, воля личности, либо ее эстетические интересы (порожденные фундаментом мировоззрения – оценкой действительности и основанными на ней убеждениями) могут содействовать изменению социального положения   личности. Подобно тому, как самые “верхние” элементы надстройки общества могут влиять на базисные процессы. Но предложенный порядок компонентов выражает логику их субординации. Логичность такой субординации и вместе с тем кибернетические прямые и обратные связи всей структуры – доказательство ее жизненности.

 

Показанная эволюция феодального крестьянина в личность товаровладельца (с её полярно противоположными вариациями – сельской буржуазии и предпролетариата) представляет генеральную линию истории русского, украинского и белорусского крестьянства. Начавшаяся еще до реформы І86І г история “раскрестьянивания” фундаментально изучена уже в “Развитии капитализма в России” В.И. Ленина, а затем и во многих исследованиях советских историков. Рассмотрение в нашей работе эволюции структуры крестьянской личности позволяет осветить уже знакомый процесс развития целого класса как бы изнутри, в его “молекуле”. С разложением крепостничества и развитием капитализма менялось социальное положение крестьянина, это изменяло структуру и характер его деятельностей, пробуждая и новые способности. Все это обуславливало значительное расширение круга знаний и преобразование мировоззрения, что не могло не сказаться на самосознании крестьянина. Эволюция всех перечисленных здесь компонентов и особенно экономического положения крестьянина и хозяйственной деятельности его, соответственно осмысленных мировоззрением, естественно детерминировали соответствующие изменения интересов, главным образом экономических. И не менее естественно и логично, добиваясь всем классом все большей доли воли-свободы, крестьянин одновременно проявлял все больше воли-характера; самостоятельности в нарушении традиционных порядков жизни.

Совпадение результатов уже изученной истории класса с результатами истории рассмотренной здесь личности этого класса – свидетельство верности предложенной нами структуры личности и понимания механизма взаимодействия ее компонентов. Знаменательно, что логика механизма образования личности товаровладельца – не нуждается в совести. В этом можно усмотреть подтверждение бихевиоризма и разных вариантов экономического материализма. Но живая история самого класса, как было показано, сопровождалась глубокими раздумьями и громким стоном крестьянства о совести и бессовестности, о правде и кривде. Эти стоны, выглядящие сами по себе неэффективно, на самом деле были социально-психологическими симптомами нарастания разных форм классовой борьбы, сильно влиявшей на весь ход исторического процесса.

В заключение заметим, что в рассмотренной здесь эволюции крестьянской личности речь шла о судьбах масс, явления саморазвития в таком случае, как видим, не имеют сколько-нибудь существенного значения. Однако на основе тех же исторических процессов появлялись типы и редкостные, нетипичные, иногда до поры до времени. В таком случае, например, формирование М.В. Ломоносова или Т.Г. Шевченко, С,Ч. Олейничука или безымянного автора “Вестей о России” едва ли может быть объяснено без учета специфики их духовных качеств таких наиболее личностных как способности, самосознание, совесть, воля.

 

Глава II.

Образцовые дворяне

(М.М. Щербатов,  А.Т. Болотов).

 

  • I. Литература и источники.

 

Личности М.М. Щербатова (1733-1790) и А.Т. Болотова (1738-1833 не были предметом специального изучения ни в буржуазной историографии, ни в советской, хотя некоторые грани облика этих людей, преимущественно мировоззрение и отдельные стороны деятельности, неоднократно привлекали внимание исследователей,

В дореволюционной историографии освещался Щербатов – историк, Щербатов – член Уложенной комиссии, Щербатов – публицист; изучалось его мировоззрении, однако даже в наиболее значительных из них – статьях В.А. Мякотина (259) и А.А. Кизеветтера (228), несмотря на отдельные верные наблюдения, мировоззрение Щербатова не получило правильной оценки из-за ограниченности методологии авторов.

С марксистско-ленинских позиций творчество Щербатова – историка и публициста изучалось советскими историками. Его политической программе и мировоззрению посвятил монографию И.А.Федосов (329). Общественные идеалы и этика Щербатова привлекали внимание Б.С. Солодкого (316), охарактеризовавшего социальную утопию дворянского историка ХУШ в. как своеобразный русский вариант феодального социализма.

Можно сказать, что усилиями И.А. Федосова и Б.С. Солодкого мировоззрение Щербатова изучено в полной мере,  остается недостаточно исследованной деятельность этого человека; первые годы его жизни, военная служба, участие в работе Коммерц – и Камер – коллегий, в Сенате; не изучена хозяйственная деятельность Щербатова (если не считать краткого предисловия Е.И. Индовой к опубликованной ею “Инструкции” князя М.М. Щербатова приказчикам его Ярославских вотчин (218). Таким образом, некоторые аспекты   характеристики личности Щербатова еще недостаточно освещены.

Из дореволюционной литературы о А.Т. Болотове наибольший интерес представляют работы Е.Н. Щепкиной (341; 342), изучившей историю рода Болотовых, а также деятельность этого человека и круг чтения в детские, юношеские годы, во время службы в армии. Наибольшее внимание советских исследователей привлекло мировоззрение Болотова – сюжет,  бывший    вне поля зрения буржуазных историков. И. Морозов,  основываясь на неопубликованных произведениях Болотова,  определил его как убежденного противника рационализма, революции, как ярого крепостника (257). А.П. Бердышев дал оценку научному творчеству Болотова (181). Вместе с тем остается неизученной хозяйственная деятельность Болотова, его нравственный облик и другие важные стороны личности этого человека.

Завершая этот беглый историографический обзор, можно сказать, что в изучении личностей интересующих нас деятелей сделано сравнительно немало, но вместе с тем многое еще не подвергнуто анализу, тем более эти люди не исследовались в свете марксистско-ленинской теории личности, как представители определенного исторического типа личности.

Обращаясь к Щербатову и Болотову, историки имеют возможность использовать достаточно добротный и в большей части давно опубликованный материал. Необычайно интересным источником для характеристики личности Болотова являются его мемуары. Воспоминания Болотова охватывают события его жизни с 1738г. по 1800г (72; 73; 74; 75) . Существенным дополнением к мемуарам Болотова служат воспоминания о нем М.П. Болотова (80). В глубины личности позволяет заглянуть публицистика Щербатова (164; 165)  и Болотова (77). Ценный биографический материал содержится в письмах Щербатова к П.В. Козицкому (133), Екатерине II (132). “Донесение о масонах” Михаила Олсуфьева (96)  весьма ценно для выяснения окружения Щербатова во время его службы в Семеновском полку, а “Инструкция” Щербатова приказчикам Ярославских вотчин дает материал о хозяйственной деятельности (102).

Научные труды Щербатова (163), Болотова (76) дают немало для оценки их способностей,  круга знаний,  мировоззрения. По той же причине важным источником являются заметки Болотова о политической и культурной жизни России 1795-1796гг. (78; 79). Некоторый биографический материал о Щербатове извлечен нами из императорских указов 7 января 1778 г. и I января 1779г.,  опубликованных в “Санкт-Петербургском Вестнике” того времени (145,158;  146,162), В тех же целях нами использованы “Росписи чиновных особ в государстве” за 1774 и 1784 годы (142;143),  “Список находящимся в статской службе чинам. На 1775 год (152), а также “Месяцесловы с росписью чиновных особ в государстве” за 1784-1789 годы (115;116; 117; 118;119; 120).

 

  • 2. Социальное положение и деятельность.

 

По своему социальному происхождению Щербатов и Болотов принадлежали к  старинным дворянским фамилиям. Они – помещики, хотя и владели различным количеством душ. Точно установить число крепостных, принадлежащих Щербатову,  не удалось, но, как он сам замечает в письме к Екатерине II от 23 мая 1773г., он является обладателем значительного состояния (133,36-38). Автор статьи о  Щербатове в “Русском биографическом словаре” В.В. Фурсенко утверждает, что родители его были богаты,  проф. П.Г. Любомиров также считал Щербатова богатым ярославским помещиком (331,104). Однако источник, на основании которого они делают данное заключение, нам не известен. В статье Я.Е. Водарского сообщается, что дед Щербатова, окольничий Юрий Федорович, в 1700 г. владел 282 дворами, а весь род Щербатовых в том же году – 1034 дворами (186, 104,107).

А.Т. Болотов – среднепоместный дворянин. В 1773 г. у него было около 600 душ крепостных обоего пола (74, 10З). Внук его вспоминает, что в 1804г. А.Т. Болотов основал на 866 десятинах высочайше подаренной ему в Тамбовской губернии земли деревню Александровку, несколько позже этого времени там уже было 200 душ крепостных и более 1200 десятин земли (80,741). Добавим, что с 1762 г. по 1774 г., а затем с 1796 г. по 1833 г., т.е. в течение сорока девяти лет,  он жил исключительно на ренту, получаемую от своих крепостных.

Образцовые дворяне состояли на государственной службе и получали жалованье, представлявшее форму ренты. Однако размеры его и роль для Щербатова и Болотова   были различны. Щербатов поступил на статскую службу в 1767г.,  с 1771 г. получал жалованье герольдмейстера, а с 1778 г. – президента Камер-коллегии, потом сенатора, тайного советника.

Можно заключить, что интересующие нас люди существовали на феодальные доходы.

Следует обратить внимание на круг их друзей, знакомых. Щербатов вращался в высшем свете,  среди людей,  подобных кн. Воронцовым, Голицыным, И.И. Мелиссино, кн. А.А.Вяземскому, гр. Н.И. Панину. В несколько ином обществе жил Болотов: его знакомые, друзья – средние и мелкие помещики, дворяне незнатных фамилий.

 

  1. Воспитание и учеба.

 

Познавательная деятельность для этого периода является одной из важнейших.

Воспитанием М.М. Щербатова до пяти лет руководил его отец M. Ю. Щербатов – архангелогородский губернатор,  генерал-майор, участник многих  сражений времени Петра I. В 1738 г.  отец умер, а пятилетний мальчик продолжал воспитываться своими знатными родственника ми. Начальное обучение Щербатов проходил также в семье, в Москве (173,551). Родители прочили своему сыну служебную карьеру и давали ему наилучшее по тому времени образование: кроме обычно изучаемого всеми дворянами той эпохи французского языка, Щербатов овладел также немецким и итальянский,  знакомился с философией,  историей, мифологией, литературой,   получил многие сведения по вопросам политическим, экономическим, финансовым и даже по естествознанию и медицине. Хотя его образование и отличалось разносторонностью и широтой,  но не носило печати верхоглядства и бессистемности. По-видимому,  образованием мальчика руководило опытное лицо,  сумевшее выработать в нем способность сводить разнообразные знания в единое и довольно цельное мировоззрение (331,104-105). Как члена знатной фамилии его записали в военную службу еще в раннем возрасте, и он числился в 1746 г, унтер-офицером Семеновского полка (329,20), однако действительно начал служить в семнадцать лет, в 1750 г.

Иначе проходило воспитание и обучение А.Т. Болотова. Значительное влияние на него имел отец-полковник,  Т.П. Болотов, командир Архангелогородского полка,  стоявшего в Эстляндии. Шести лет мальчик начал учиться,  сначала у старика-малороссиянина и через год уже выучил евангельский текст “Послания к коринфянам”,  чем обрадовал родителей. Затем его обучал унтер-офицер полка Миллер – простым правилам арифметики и немецкому языку. Бил юного Болотова этот “учитель” нещадно и по всякому случаю. Так, например, однажды он заставил его рассказать на память все немецкие слова, которые они до этого учили, дав на повторение только одни сутки. За каждое пропущенное слово Миллер назначил 3 розги. Перепуганный мальчик забыл даже многие из тех слов,  которые хорошо знал. Пропущенных слов оказалось 200. Немец начал отсчитывать уже третью сотню ударов, из назначенных шестисот, но на счастье мальчика,  переставшего уже кричать, хозяйка дома  отняла его у изверга. Здесь же, в полку Болотов впервые почувствовал любовь к рисованию. Тягу к этому пробудил в нем писарь, который, будучи родом из Кронштадта, насмотрелся на своем веку кораблей и умел изображать их на бумаге.

На десятом году мальчик был отдан в дом курляндского помещика под начало учителя саксонца. Он доучивался по-немецки и начал знакомиться с французским языком, совершенствовался в рисовании,  географии, В этом доме Болотова пальцем никто не трогал, но домашняя дисциплина отличалась чопорностью и  строгостью. Это продолжалось только полгода, В одиннадцать лет Болотов был определен отцом в лучший частный пансион Петербурга,  принадлежавший французу, учителю кадетского корпуса. Переводя с русского на французский басни Эзопа и газетные статьи, пансионеры учились языкам. При заведении жили учителя черчения и рисования,  были уроки географии, Летом 1750г. отец стал чувствовать себя плохо и взял сына в полк, Мальчик, предоставленный самому себе (если не считать нескольких часов занятий по-немецки), читал книги, обнаруженные в отцовском сундуке: учебник древней истории Курраса,  историю походов принца Евгения,  “Александра Македонского” Квинта Курция (72,113-114).

Отец умер, когда Болотову было двенадцать лет, и мальчик попал под влияние набожной, невежественной матери. Они уехали из полка в свою деревню Дворяниново.  Частым гостем их  стал местный поп,  с которым у Болотова шли продолжительные беседы (72,148-150). Очень часто по просьбе матери устраивались прямо в доме заутрени и молебны (72,149). Мальчик не переставал учиться, но теперь самостоятельно.  Вместе с тем значительная часть времени уходила у него на другой род деятельности – на обыкновенные детские игры с деревенскими мальчиками.

Понимая,  что в деревне сын не может завершить своего образования, мать отправила сына в Петербург к дяде Т.И.Арсеньеву, конногвардейскому ротмистру. Этот дом стал для молодого Болотова “училищем светской жизни”. Офицеры,   посещавшие конногвардейского ротмистра, указывали мальчику на модную литературу, чаще всего любовные романы. Из одного такого, называвшегося “Эпамемонд и Целериана”, вспоминал Болотов впоследствии, получил он “понятие о любовной страсти, но со  стороны весьма нежной и прямо романтической”. Продолжая учение,  Болотов стал ходить в семью генерала Я.А. Маслова, у детей которого был домашний учитель-француз. Кроме того,  генерал нанял артиллерии капрала для учебы детей арифметике и геометрии. Находясь в одной комнате с Масловыми, Болотов запоминал все, что говорилось на этих уроках, и так как эти науки очень понравились ему, то, придя домой, он  записывал усвоенное и с помощью циркуля,  транспортира и рейсфедера,  которые достал специально для этого,  выполнял чертежи. В скором времени у него составился полный курс геометрии. Начал он знакомиться и с основами фортификации.

В апреле  1752 г. умерла мать,  ему в то время было четырнадцать. Из Петербурга он уезжает к своему зятю в деревню Опанкино (Псковской губернии),  где и прожил около года. Зять Неклюдов имел охоту к ремеслу, и каждый день бывал в своих мастерских, беря с собой Болотова, который не только познакомился с различными ремеслами, но и полюбил работать токарными инструментами (72,213). “Кроме сего, получил я тут начальный вкус и охоту к музыке”. Столяр зятя сделал для мальчика гусли и научил играть (72,213).

Летом 1753г. А.Т. Болотов переехал в свою деревню. Здесь он прожил до 1755г., т.е. до семнадцати лет. Особое влияние на него имели в это время деревенские попы,  с которыми шли продолжительные беседы. Прочитаны были “Камень веры” Стефана Яворского, ‘Четьи – минеи”. “А всего чаще ездил я к церкви; в сей не пропуская я почти ни одного праздника и воскресенья, чтобы не быть у обедни…” (72,213). Но также значительным было влияние и другого дяди – М.П. Болотова, редкого дельца и хозяина” геометра и фортификатора выучки Ганнибала. М.П. Болотов любил читать,  был самым образованным из  соседей, а “наконец, живучи в деревне,   сделался и великим юриспрудентом: все наши гражданские законы были ему сведомы,  и все указы мог он пересчитать по пальцам” (72,225).Он охотно рассказывал племяннику о своей военной службе, о походах Миниха, об укреплениях, которые построил. Про него одного, изо всех соседей,  А.Т. Болотов говорит,  что тот любил свое сельское хозяйство. Вместе с тем по дядиным тетрадям племянник прошел всю геометрию и фортификацию (72,236).

Болотов, подобно Щербатову, очень рано был записан в отцовский полк и к десяти годам был уже сержантом, однако не служил. После смерти отца ему был дан отпуск из полка до совершеннолетия (16 лет), продленный самим Болотовым до семнадцати лет”. В марте  1755 г.  он явился  в полк.

Итак,  на воспитание и обучение у  “образцовых” дворян ушло семнадцать-восемнадцать лет. Заметим, что все они с увлечением, хорошо учились. Результат этого периода жизни – усвоение не только “наук” своего времени, но и социальной психологии своего класса,  своей социальной группы.

 

2.Военная служба.

 

Вслед за периодом семейного воспитания и учебы у обоих последовали годы военной службы. М.М. Щербатов начал ее в 1750г., семнадцати лет, а закончил в 1762 г., двадцати девяти лет; на этот период жизни у него приходится около двенадцати дет, вся юность и молодость.

Служба проходила в привилегированном Семеновском полку в Петербурге, вдали от полей сражений и не отличалась особым блеском: в 1756 г.  он получил прапорщика, в 1758 г. подпоручика, в 1761 г. – поручика, в 1762 г, – капитана (329,21). Трудно сказать, как относился он к этому виду деятельности,  однако возможно какой-то интерес она вызывала: в 1759-60 гг. появились три письма по военным вопросам:

  1. Каким образом солдаты должны быть одеты и вооружены.
  2. О экзерциции пехотных солдат.
  3. О том, каким образом можно солдатам вложить охоту к должности их (334, 344).

Военная служба,  однако, не поглощает всего его времени. Он продолжает много читать,  переводить. В его рукописях сохранился перевод французского трактата “Грамматика наук философских”, в которой собраны сведения по натуральной истории; он содержит, множество точных и для своего времени научных сведений (334,342). В рукописи “Разные сочинения и переводы”, относящейся к этому времени, собраны нравоучительные рассуждения Эпиктета, Симплиция, Орриана, “Слово о спокойствии души, взятое из Иппарха” (334,343-344). Щербатов начинает публиковаться в первом академическом журнале “Ежемесячные сочинения”, редактором которого был Г.ф. Миллер. Здесь в 1759-60 годах появляются семь его статей,  представляющих переводы (некоторые из немецкого журнала “Парнасская пчела”) и компиляции.

Ещё служа в Семёновском полку, Щербатов вступил в масоны. В 1756 г. Олсуфьев провел полицейское дознание о масонской секте, гранметром которой был, вероятно, P.M. Воронцов, в состав ее входили бригадир Александр Сумароков, офицеры кадетского корпуса П.М. Мелиссино, Т.И. Остервальд, П.С. Свистунов,  Перфильев, далее следуют более или менее аристократические имена  служащих Преображенского, Семеновского, Ингерманландского полков и конной гвардии: кн. Михайло Дашков, Федор Мамонов, трое князей Голицыных, кн. Сергей Трубецкой,  Иван Болтин, Николай Апраксин, кн. Семен Мещерский,  Петр Бутурлин и среди них (всего тридцать пять фамилий)  кн. Михайло Щербатов (96,51;294,92-93) – ему было тогда двадцать три года. Ф. Мамонов, П. Свистунов и И. Болтин  – известные в будущем деятели культуры.

В то же время он не забывал руководить своей Ярославской вотчиной:  пишет в 1758 г. “генеральную инструкцию” приказчику, подводящую итог тридцатилетней деятельности Щербатовых в вотчине, а в течение 1759 – 1762 гг. делает дополнения к отдельным ее пунктам (102,434-469). Судя по этому документу, Щербатов сложился как хозяин, имел четкую программу хозяйственной деятельности.

М.М. Щербатов вышел в отставку в 1762 г. после опубликования манифеста “о вольности дворянской”. Мотивы этого поступка нам неизвестны. И.А. Федосов предполагает две возможные причины: во-первых,  “честолюбивая натура Щербатова требовала более обширного поля деятельности, которое он и думал найти в гражданской службе”; во-вторых, ” этому  способствовало, возможно, начало литературной деятельности” (329,21).

А.Т. Болотов, как и Щербатов, начал службу  семнадцати лет (1755 г.), но закончил в двадцать четыре года, будучи военным в течение семи лет.  Вышел в отставку в том же году, что и Щербатов. Однако служба эго проходила не в привилегированном, а в ординарном Архангелогородском полку. Дисциплина здесь была очень слабой, офицеры проводили время в кутежах, попойках. Примером может служить ротный командир Болотова кн. Мышецкий, “горький пьяница”. “Кроме сего подвержен он был чрезвычайной лени, которая простиралась даже до того,  что иногда по целой неделе он не умывался и не чесал себе голову, а чтоб, не одевшись и без самого исподнего платья целый день в одном тулупе проходить или большую часть одного проваляться на постели,  это за ним очень часто важивалось” (72,335). Однако Болотов резко отличался от других офицеров:  не пил, не участвовал в кутежах, не играл в карты.  Он добросовестно исполнял поручения начальства, не бил, не истязал подчиненных ему солдат, пользовался, по его мнению, авторитетом у них (72,357,380-381).Свободное время он использовал иначе, чем остальные офицеры:  занимался немецким языком, много читал, широко известные и популярные тогда книги – “Аргениду” Барклая, “Клевеланда” аббата Прево и др. Он вспоминает, что перед походом в Пруссию в его сундуке уже собралось более трех десятков книг (72,411). Вел долгие разговоры с эстляндскими помещиками, у которых приходилось стоять постоем,  и … проявил крайнюю стыдливость в обращении с мызницей фрейлен Норой,  которая писала на бумажке его вензель (72,389). В общем, служба была не хлопотной. Болотов хотя и добросовестно исполнял порученное,  но не стремился продвинуться, выслужиться, а тянул лямку. Себя он окружил почти комфортом: жил не в палатке, а в рубленной избе, имел трех слуг (повара, лакея, дядьку), целый воз имущества, при передвижениях полка не шел пешком, а ехал на коне или в собственной коляске.

Неудобства,  опасность быть   убитым   довелось ему испытать во время похода русской армии в Пруссию в 1757 г., а также при Гросс – Егерсдорфском сражении, очевидцем которого он стал. В следующем 1758 году Болотов устроился при канцелярии русского генерал-губернатора Восточной Пруссии в Кенигсберге, где и прослужил до 1762 г., переводя с немецкого на русский и с русского на немецкий деловые бумаги, распоряжения. А в свободное от службы время несколько раз был на чулочной мануфактуре,  смотрел работу и “дивился искусному устроению стана”, ходил на ярмарки, на свадьбы бюргеров, на протестантские богослужения,  балы, участвовал в работе драматического кружка, созданного Г.Г. Орловым (72, 640,718-719, 879). Посещал публичную библиотеку, университетские лекции и диспуты (73, 57). Прослушал курс философии, метафизики,  полюбил книги по этой науке:  здесь он прочел работы немецких философов-пиэтистов – И. Зульцера, Х. Крузиуса, И. Готшеда, излагавшего систему Х. Вольфа, сочинения основоположника датской литературы Л. Гольберга (72, 959,960; 73,61). Начитавшись ученых книг, завел философическую переписку с товарищем, начал дневник, превратившийся со временем в мемуары. Скоро у него пропало всякое желание к военной службе.

В 1761 г, бывший губернатор Пруссии генерал Н.А. Корф был назначен генерал-полицмейстером Петербурга. Зная Болотова как способного, исполнительного и честного работника, Корф забрал его себе во флигель-адъютанты. Болотов в 1762 г. покинул Кенигсберг и несколько месяцев прослужил при Корфе. Как только стало возможным, Болотов вышел в отставку в чине капитана.

В заключение следует отметить важность этого периода в жизни образцовых дворян: заканчивается формирование их как личностей,  они вступают в самостоятельную жизнь. Если во время семейного воспитания и учебы познавательная деятельность преобладала, то в годы военной службы вырастает удельный вес производственной деятельности. Военная служба имела различное значение, структуру, условия исполнения и продолжительность для интересующих нас людей: у Щербатова и Болотова она не была самой важной. Она всегда сочеталась с другими родами деятельности; очень много общего в распоряжении своим личным временем:  оно используется на  самообразование,  творчество, на участие в общественной жизни. Мы видим дальнейший рост, развитие и возвышение потребностей образцовых дворян.

 

  1. Хозяйственная деятельность.

 

Как мы уже говорили, Щербатов и Болотов – помещики,  но осуществляли свои помещичьи права очень различно. Щербатов, находясь большую часть времени то в Петербурге, то в Москве,  очень занятый по службе,  руководил своими вотчинами через приказчиков,  лишь изредка наведываясь лично. Напротив, А.Т. Болотов по выходе в отставку (1762 г.) удалился в свое поместье Дворяниново (Тульской губернии, Алексинский уезд), с головой ушел в хозяйственные заботы. Так продолжалось в течение двенадцати лет, затем он поступил на государственную службу (1774 г.), часто наведываясь в свою деревню; выйдя в отставку во второй раз, уже до самой смерти (1833 г.) только и занимался сельским хозяйством, т.е. еще тридцать семь лет, а всего же на этот род деятельности ушло сорок девять лет – большая часть жизни.

Хозяйственная деятельность Болотова имела сложную структуру. Свое хозяйство он решил вести рационально,  в соответствии с передовым агрономическим опытом Западной Европы. Для этого, будучи в Москве, накупил несколько десятков книг из этой области знаний и как сокровище увез их с собой в деревню (73,298). Болотов пишет: “… для получения лучшего понятия обо всей деревенской экономии, посвящал все почти праздное свое время чтению купленных мною в Москве экономических книг. А сии и снабдили меня многими новыми и такими познаниями, каких я до того вовсе не имел, нечувствительно начали вперять в меня охоту как к деревенской экономии вообще, так в особенности к садам …” (73,339). Болотов лично руководил работами на поле, в саду, решительно изменяя структуру своего хозяйства, перенося акцент на увеличение его товарности (73,342;74, 356). Нa первых порах молодого помещика, не имеющего опыта, преследовали неудачи, в иностранных книгах не учитывался климат России, по собственному его выражению “во всех делах бродил,  как курица  слепая” (73,342). Но он не впадал в отчаяние, а решил дополнить сведения, почерпнутые из книг, собственными экспериментами, опытами,  результаты которых заносил в специальную записную книжку (73,613,618). Так началась его научная деятельность, тесно переплетенная с помещичьей. Свой и зарубежный передовой опыт он начал пропагандировать на страницах Трудов Вольного экономического общества, где его статьи публиковались с 1766г.(73,632-633) .С 1768г. избран действительным членом Вольного экономического общества (ВЭО), был самым активным его корреспондентом,  неоднократно получал золотые и серебряные медали общества. Работы Болотова, участие в ВЭО можно рассматривать и как своеобразную общественную деятельность.

В обязанности помещика входил и личный контроль за сбытом продукции, проверка отчетности старост отдельных деревень,  личные ревизионные поездки (74,81). Болотов обучал крестьян новым приемам работы,  внедрял новые культуры: картофель, хмель(74,170),  “воспитывал” нужных работников для своего хозяйства. Болотов умело защищал свои интересы, успешно вел многолетние тяжбы с соседями, не проиграв ни одной. Он пишет: “… Принужден я был при многих случаях извиваться ужом и жабою, употреблять и волчий рот и лисий хвост; не один раз вставать до света, трудиться над бумагами, черчением и вычислениями до полуночи;  скакать без памяти из одного места в другое, разъезжать по всем знакомым и незнакомым соседским домам; бывать совсем в неприятных для меня компаниях, и иных упрашивать, других уговаривать, иным предлагать умышленные советы и всех, кого надобно было,  разными средствами наклонять к тому,  что мне было надобно” (73,757).

Как вспоминает внук Болотова,  Андрей Тимофеевич лечил своих крестьян. “Редкий день,  что не приходили к нему из далека больные за помощью или за  советом. Андрей Тимофеевич умел с ними разговаривать, шутить,  обо всем расспрашивать и, безвозмездно наделяя простыми лекарствами, удачно помогал страждущим; в особенности были замечательны его излечения застарелых болезней посредством электричества, для чего  собственными руками он устроил у  себя в кабинете машину с лейденскими банками и различными аппаратами, применяясь к различным болезням; по этому предмету он также много писал, и описывал все сделанные им исцеления” (80,793). Болотову удалось завоевать у крестьян репутацию “помещика-отца”, “благодетеля” (80,743). Часто он советовался по хозяйственным вопросам с своими крепостными, особенно с авторитетными среди них стариками (73, 342,617,683-584).

Заботы о хозяйстве, руководство им занимали большую часть его времени,  особенно весной, летом и осенью. Свободное время использовалось для чтения художественной литературы, например, “Жиль Блаза”, сочинения книжки “Чуствования христианина при начале и конце каждого дня в неделе”, подготовки статей для ВЭО, на ведение своего дневника. Болотов женился в 1764 г., был отличным заботливым отцом своим детям, их первым учителем, к нему присылали для учения и воспитания детей из других дворянских семей.

Для Болотова хозяйственная деятельность была основным делом жизни.  В его липе дворянство имело образцового помещика.

 

  1. Штатская служба.

 

Значительная часть жизни у изучаемых лиц была отдана штатской службе: у Щербатова – около  двадцати двух лет / с 1767 г по 1789 г., с 34 до 56 лет/, у Болотова – около 22-х лет / с 1774 по  1796 г.,, с  36 до  58 лет/.

Щербатов вновь поступил на государственную службу в сентябре 1767 г., его причислили ко двору в звании камер-юнкера, что соответствовало тогда чину бригадира. В следующем, 1768 году был определен присутствовать в Комиссии о коммерции. Работал здесь активно – неоднократно подавал свои “Мнения” о состоянии российской внешней торговли. Известен его анализ состояния внешнеторгового баланса за 1771-1773 год, написанный в 1774 г. (331,123). С августа 1771 г. Щербатов совмещал придворную службу, работу в Комиссии о коммерции с обязанностями герольдмейстера, т.е. ведал учетом дворян, пригодных к государственной службе и находящихся на службе в армии и в гражданских учреждениях. В 1774 г. составил “Проект наказа герольду наместничества” и “Проект инструкции герольдмейстеру, каковой по нынешним обстоятельствам ей быть надлежит”. После 1775 г., по определению сената, изобрел гербы для полковых знамен и вещей с их описанием  (329,34). Успешно проходила и придворная служба – в 1773 г. получил чин камергера. В январе 1778 г. его пожаловали чином тайного советника и назначили президентом Камер-коллегии. На этом посту он оставался до января 1785 г., до закрытия коллегии в связи с учреждением казенных палат. В сентябре 1778 г., как сообщает Д.Н, Бантыш-Каменский, Екатерина II наградила Щербатова звездой ордена Святой Анны и назначила в экспедицию о винокуренных заводах. Деятельность его в этом учреждении принесла казне прибыль в размере около двух миллионов рублей (312,552). В1779 г. Щербатов назначен в Сенат, в V /Московский/ департамент,  ведавший административными делами. В качестве сенатора в 1784-1785 г.т. ревизовал Владимирскую, Ярославскую и Костромскую губернии, а позже участвовал в суде над губернатором А.Б. Самойловым и вице-губернатором князем Ухтомским, уличенными в лихоимстве и взяточничестве. Щербатов решительно выразил свое несогласие с решением суда (Самойлова оправдали). В написанном в 1787 г. “Примечании на доклад шестого департамента Правительствующего Сената по делу Владимирского губернатора Самойлова” он доказывал виновность губернатора, а не его подчиненных, как указывалось в решении Сената (329,39-40), Д.И. Бантыш-Каменский пишет :  ” С того   времени его не отрывали более от любимых занятий, и он продолжал писать российскую историю “(312,553). Эти расхождения с Сенатом, по-видимому,  стоили ему карьеры. Хотя, возможно, какую-то роль сыграла и болезнь – в 1787-1788 гг. он был уволен из V департамента Сената до выздоровления, Лишь в 1789 г, он снова был в состоянии присутствовать в заседаниях департамента Сената и работать в Комиссии о коммерции, не играя прежней роли, не продвигаясь по службе, не получая наград.

Параллельно с такой административной деятельностью Щербатов активно участвовал в общественной жизни: в марте 1767 г, при необычайно многолюдном стечении ярославских дворян был избран их депутатом в Уложенную комиссию, в которой принимал самое активное участие:  он подал более десяти “голосов”, т.е. замечаний на выступления депутатов, внес сам несколько проектов, принимал участие в работе Комиссии о среднем роде людей. Выступая на заседаниях, аргументировал свою позицию ссылками на С. Пуфендорфа, Ш. Монтескье, О. Мирабо. Писал многочисленные публицистические статьи, в которых откликался на все важнейшие события в стране, часто цитируя при этом Т. Гоббса,  Д. Юма, Ч. Беккариа, Ж.-Ж. Руссо.

Щербатов серьезно занимался историей. В 1769 г, он получил поручение от Екатерины II разобрать архив кабинета Петра I, издал много ценных источников по истории России:  “Царственную книгу” (1769), “Журнал Петра Великого (1770),  “Летопись о многих мятежах” (1771), “Царственный летописец” (1772), “Тетради записные Петра Великого” (1774). С 1770 г, начинает выходить его семитомная “История Российская”,  ставшая важнейшим делом жизни, а написанная им “Краткая повесть о бывших в России самозванцах”,  содержащая анализ крестьянских восстаний ХУП в., выдержала в ХУШ в. три издания. В то же время он переводит с французского “Естественную политику” П. Гольбаха /334, 342-343/.

Исчерпывающая оценка всей этой деятельности Щербатова была бы невозможна без учета его участия в масонском движении. Наибольшего значения в общественно-политической жизни России оно достигло, пожалуй, во второй половине ХУШ в. Связанное с политикой просвещенного абсолютизма, оно в какой-то мере выражало и аристократическую оппозицию самодержавию.

В современной литературе принадлежность Щербатова к масонам рассматривается иногда как случайный эпизод его биографии, а между тем еще дореволюционные исследователи А.Н. Пыпин, Я.Л. Барсков, Г.В. Вернадский, оперируя убедительными фактами, обращали внимание не только на участие Щербатова в работе масонских лож, но и на тесные дружеские и родственные связи его с Н.И. Паниным, А.Б, Куракиным, Г.П. Гагариным, возглавлявшими русское масонство в его наиболее значительной шведской “системе”. Дом Щербатова был одним из мест собраний “братьев”. К “вольным каменщикам” принадлежали виднейшие деятели государственного аппарата и культуры того времени, помимо уже названных выше – генералы В.К. Бороздин, новгородский наместник гр. Я.А. Брюс, кн. Ю.В. Долгорукий, тайный советник кн. И.В. Несвицкий, президент медицинской академии и поэт А.А. Ржевский, гр. А..К. Разумовский, гр. А.С. Строганов, кн. Н.Н. Трубецкой, кн. М.Н. Волконский, гр. С.В. Салтыков, кн. A.Н. Голицын. Масонство тех лет в первый и, пожалуй, в последний раз в истории нашей страны не только идеологически сплотило влиятельный круг русской аристократии, но и придало ей какую-то организацию. Примечательно, что наиболее влиятельному, пожалуй, деятелю масонства тех лет осторожнейшему гр. И.И. Панину, намеревавшемуся возвести своего воспитанника великого князя Павла Петровича в гроссмейстеры русского масонства, и сумевшего сделать своих родственников ближайшими друзьями великого князя, принадлежал проект конституции, в подготовке которого участвовал и Д.И. Фонвизин. Расчеты масонов на воцарение Павла помогают обнаружить реальную подоплеку щербатовской утопии полицейского государства в “земле Офирской”.

Болотов управлял имениями императрицы. Эго было своеобразное сочетание его хозяйственной и чиновничьей деятельности, цель которой – выколачивание ренты из крестьян. В Киясовской волости Болотов осуществил давно лелеемый им проект – заведение семипольной системы (73, 443). Наладил отчетность, работу канцелярии, повысил доходность имений, боролся с казнокрадами, руководил широким строительством. По-прежнему безвозмездно лечил крестьян. В некоторые дни у него собиралось до десяти и более больных, в заведенном им журнале выдач лекарств за год записано 2,315 крестьянских посещений (73,5О5-5О7).

Несмотря на большую загруженность по работе и нарекания высшего начальства, Болотов с увлечением продолжал свои научные исследования. Достигнутые результаты и зарубежный передовой опыт он пропагандировал в редактируемых им журналах “Сельский житель” (1778-1779 гг.),  “Экономический магазин” (1780-1789 гг.). Общее число его заметок и статей, помещенных в этих журналах, более четырехсот. Как редактор, Болотов вел переписку со своими корреспондентами – помещиками. В 1794 г. он был избран почетным членом Королевско-Саксонского Лейпцигского экономического общества, которое переводило и печатало его работы в своих изданиях (74, 1166). Очень много времени Болотов уделяет чтению газет и журналов:  с 1777 г, стал выписывать “Гамбургские газеты”, с 1778 г” по 1781 г. получал “Санкт-Петербургский вестник”,  с 1788 г” – французскую газету, с 1790 г. – “Политический журнал”, а также литературные журналы: “Полезное и приятное препровождение времени”, “Муза”, “Санкт-Петербургский Меркурий”, “Аглаю”, где печатались лучшие поэты и писатели России. Заинтересовавшие его факты он выписывал в специальные книжки. Выписки его “О французской революции” занимали двенадцать рукописных томиков, а “О польской революции” – три /80, 748/. В своей книге “Мысли о романах” он рецензировал сочинения аббата А.Ф. Прево, Ж.-Ж. Руссо, Ф.М. Вольтера и других.

Примечательны и последние годы жизни этих людей. Окончив карьеру Щербатов прожил еще три года, за это время он успел осуществить второе издание “Летописи о многих мятежах” (1788), выпустить три части пятого тома “Истории (1789), а в 1790г, – шестой (две части; и две части седьмого,  готовил ещё две части седьмого,  но они были изданы уже после его смерти, в 1791 г. пишет несколько публицистических статей.

А.Т. Болотов не переставал до последних дней руководить хозяйством, вести метеорологические наблюдения (80,741). В 1820 г. т.е. в возрасте восьмидесяти двух лет, был избран почетным членом Московского общества сельского хозяйства,  с 1822 г. по 1830 г. в “Земледельческом журнале” появились десять его статей (181,25, 168).

Изложенный материал показывает, что для Щербатова важнейшие виды деятельности – государственная, публицистическая и научная. У Болотова – хозяйственная,  научная, публицистическая. Несмотря на такое разнообразие, везде и всегда они служили своему классу, его интересам. Деятельность их была образцовой с точки зрения феодально-крепостнической идеологии.

 

  1. Способности.

 

Деятельность образцовых дворян позволяет получить представление об их способностях как природных, так и выработанных жизнью. Служба Щербатова в ряде очень важных государственных органов доказывает, что у него – определенные административные способности. Щербатовская публицистика и главный труд его жизни – семитомная “История” – хорошие аргументы,  свидетельствующие о способностях этого человека к теоретическому мышлению. Интересен отзыв И.А. Федосова о Щербатове – историке:  “Исторические труды Щербатова при всем их несовершенстве стали новым шагом в развитии русской исторической науки. М.М. Щербатов сделал и попытку нового осмысливания исторического процесса, сказал новое слово в методике исторического исследования и, что самое главное, ввел в научный оборот новый документальный материал и, тем самым, открыл дорогу новым историческим исследованиям. Именно поэтому труды Щербатова всегда привлекали внимание специалистов-историков и получали заслуженно высокую оценку” (329,44).

Болотов обладал способностями отличного хозяина-помещика. Ему же,  по мнению специалистов, присущи творческие способности в области агрономии:   он, например,  обобщив опыт земледельческой практики ученых того времени и свози собственный,  сделал правильный вывод о минеральном питании растений и об условиях плодородия почвы, и тем опередил иностранную науку того времени, т.к. современная ему немецкая, французская, английская физиология растений все еще придерживались водной теории питания растений;  составил первое научное руководство по помологии (181,42,146). Болотову свойственна критичность мышления (181,8).

Итак,  образцовые дворяне наделены определенными способностями, а у Болотова в сфере агрономии проявляются творческие качества ума. Однако эти люди обнаруживают полное отсутствие творческих способностей в объяснении явлений общественной жизни. Социальное положение отрицательным образом сказывается на их способности осмысливать явления общественной жизни, лишая данный тип личности возможности прогрессивного роста.

 

  • 3. Духовный мир.

 

В социальной среде обитания Щербатова и Болотова в ходе их деятельности и в соответствии с их способностями формировалась картина мира каждого из них,  с ее двумя компонентами: кругом знаний и мировоззрением.

 

I.Круг знаний.

 

У Болотова и, в меньшей степени, Щербатова были довольно обширны естественнонаучные знания. Однако их мировоззрение определялось осмыслением общественной жизни.

Излагая их сведения о зарубежной жизни, удобнее начинать с осведомленности во всемирной истории, т.к. знакомство с прошлым помогает лучше понять современность, В статье “О способах преподавания разныя науки” (1782-1785 гг.), советуя молодым дворянам изучать историю,  Щербатов рекомендует по древней истории работы Геродота, Диодора, Тита Ливия,  Саллюстия,  Светония, Евсевия, а также “Универсальную историю” Пуфендорфа (151,521-522).

В той же статье он приводит обширный список трудов французских историков об Испании и Португалии, Неаполе и Франции, Англии и Голландии, Германии и Швеции, Турции и Персии,  о некоторых других крупнейших странах средневековья и нового   времени (151,522- 523). Можно предполагать, что информированность Щербатова на этот счет хорошая.

Знания Болотова о всемирной истории не столь обширны и заключаются в осведомленности о важнейших событиях древней, средневековой и  новой истории.

В работах Щербатова очень мало конкретного материала о состоянии производительных сил за рубежом, имеются лишь беглые замечания о жестокой конкурентной борьбе за колонии, за преобладание на море между Англией и Голландией,  Англией и Францией, о росте экономического могущества Великобритании (150,239-244), что стало к тому времени общеизвестным фактом. Следует,  однако, добавить, что этот видный идеолог аристократической оппозиции очень хорошо знал труды физиократов,   можно допустить, что из них он мог получить определенное представление о развитии производительных сил,  сельского хозяйства зарубежной Европы”.

Как мы уже говорили, Болотов прожил в Кенигсберге около четырех лет, часто посещал мануфактуры Восточной Пруссии, интересовался устройством станков и на основании этих наблюдений составил себе представление об уровне развития техники на Западе. С уверенностью можно сказать, что в России второй половины ХУШ в. не было ему равного в осведомленности насчет сельского хозяйства других стран мира. По этому вопросу Болотов получал сведения из многочисленной иностранной литературы, внимательнейшим образом проработанной в часы досуга. В журнале “Экономический магазин” (1786, ч. ХХУ) были опубликованы его статьи о состоянии садоводства в Италии, Швейцарии, Франции,  Испании, Нидерландах, Англии, Германии и других странах (181,177).

О жизни простого народа за рубежом Щербатову известно лишь то немногое, что можно было почерпнуть из исторических, экономических и географических книг.

Болотов прочитанное дополнял собственными наблюдениями, полученными из зарубежных поездок.

Из исторической литературы, а также художественной и философской черпал Щербатов информацию о манерах, морали, экономическом и политическом положении дворянства за рубежом. Он же штудировал книги французских идеологов дворянства, маркиза де Ласси “Военное дворянство” и аббата Куайе “Торгующее дворянство” (вышла в России в переводе Фонвизина в 1765 г.) (164,210,212), в которых авторы спорят о судьбах господствующего сословия,  о кодексе чести,  сравнивают экономическое положение английских и французских дворян второй половины ХУШ в. Болотов часто бывал на балах прусских юнкеров, Шишков был принят при дворах некоторых немецких князей.

О классовой борьбе в Западной Европе Щербатов пишет немного: его внимание привлек рост городских волнений в Голландии (150,256) и острое соперничество партии “колпаков” (умеренно-прогрессивная буржуазная) и “шляп” (реакционная дворянская) в Швеции, “неосторожная” политика “просвещенного абсолютизма” Густава (150,753-754; 151,108, II2-II3). Щербатов хорошо осведомлен об истории соперничества Англии, Голландии, Франции, интересовался Семилетней войной, участием Франции в освободительной войне американских колоний (150,239-244), отмечал падение международного влияния Голландии в ХУШ в., утрату ею своих колоний (150,256).

Болотов – участник Семилетней войны. Будучи в Восточной Пруссии, получал информацию о ходе европейского конфликта и из немецких газет того времени (72, 814). Его описание хода военных действий в Европе очень полно и изобилует многими интереснейшими подробностями, представляет собой пенный источник для историка”,  занимающегося этой войной. Уже в годы жизни в провинциальном Богородицке он выписывал иностранные газеты,  получал “Политический журнал” Сохацкого – наиболее солидное периодическое издание России 90-х годов из печатавших зарубежную информацию. В конце столетия все внимание Болотова привлечено к революционной Франции и войнам, которые она вела. Обширные сведения о ходе революции записывались им в специальных тетрадях, рукописном журнале “Богородицкий вестник”. Болотов писал,  что бунтует не вся Франция, а только чернь,  которая “преисполнила всех честных и добрых людей и прямых патриотов страхом и ужасами”. Первым среди “честных и добрых” он считал Лафайета; к ним же относил “славного Барнава” и других представителей консервативного буржуазного большинства Учредительного собрания. “Зачинщиками всем произведенным в Париже   мерзостям” называл Робеспьер и Марата, к ним же присоединял Дантона и жирондистов Манюэля, Ролана,  Карра, Бриссо, а также члена Социального клуба Жака Ру – “самую бестию и бездельника” (339,68). Примечательно,  Болотов   уловил некоторое отличие термидора от якобинской диктатуры: хотя и после “истребления” Робеспьера верховная власть все еще в руках “бунтовщиков, безбожников и наинегоднейших людей”, но новое правление отличается “кротостью и тишиной” от прежнего “неслыханного тиранства и бесчеловечия” (77,177-178). “Словом,  во Франции начинало уже много кой-чего происходить, приближающего сей народ к прежней законной власти…” (77,178).

Оба xopoшo знали государственное устройство важнейших европейских  стран, но,  пожалуй, Щербатов лучше, чем Болтов. Кн. Щербатов читал Юстиниана, а также труды своих современников – Монтескье “О духе закона” Беккариа “О преступлениях и наказаниях” (150,249)”

Мы уже говорили, что Щербатову, Болотову известны многие новинки научной, философской художественной литературы Запада.

То, что было известно образцовым дворянам о западноевропейской истории и действительности,  создавало важный общий фон для понимания русской истории и действительности. Для своего времени Щербатов – один из наиболее компетентных в истории страны, знания его – знания историка-профессионала ХУШ в. Создавая свой многотомный труд,  он опирался не только на сочинения В.Н. Татищева, Леклерка и Г.Ф. Миллера, а и на собственное знакомство с многочисленными летописями, другими историческими источниками. В собственной огромной библиотеке Щербатова (она насчитывала до 15.000 томов) находился “Изборник Святослава” 1076 г., двадцать списков летописей, несколько статейных книг, ему, по личному распоряжению Екатерины П,  открыт доступ в Патриаршую и Типографскую библиотеки (331,114-115).

Болотову удалось только за счет самообразования получить представление о наиболее важных фактах истории России.

Щербатов, работавший в Коммерц – и Камер – коллегиях, несомненно, был хорошо информирован о состоянии производительных сил в России. Хотя, впрочем, интерес к этим вопросам проявился еще в Уложенной комиссии: в одном из своих выступлений он говорил о количественном росте дворянских суконных и полотняных мануфактур с 1742 г. по 1767 г. (150,125). В статье “Статистика в рассуждении России” (1776-1777)  Щербатов пытался произвести оценку возможностей крупнейших портов страны, полезных ископаемых, а также указал на размещение предприятий по стране, состояние дел на некоторых предприятиях (150,457-618); много знал о деятельности уральских медеплавильных заводов, о финансовой политике правительства в отношении их; ему приходилось изучать счетные книги заводов (150,702). В поле зрения Щербатова была и торговля,  ему доводилось делать анализ баланса внешней торговли. Щербатов констатирует,  что российская внешняя торговля “упадает” (150,619).

Болотов тоже информирован о географическом размещении промышленности, ее состоянии, интересовался и технологией,  часто бывая на Тульском оружейном заводе,  на различных мануфактурах. Рачительный хозяин держал в поле зрения колебания рыночной конъюнктуры на сельскохозяйственную продукцию (78,8,32,34,46,92). Как и Щербатов,  интересовался развитием коммерции, однако, возможности его были не так велики, как у сиятельного князя. Примечательно, что Болотов также отмечает “упадок” коммерции, “потеряние баланса”, крайнее понижение международного курса рубля в последние годы жизни Екатерины II (79,55-56).

В упоминавшейся уже нами статье “Статистика в рассуждении России” кн. Щербатов дает опенку плодородия земель в каждой губернии и провинции,  сообщает о специализации крестьян на производстве того или иного вида продукции: псковские крестьяне предпочитают выращивать лен, архангелогородские “имеют лучшую рогатую скотину из всея России”; житница страны – Белгородская губерния” здесь лучшие по плодородию земли: “тучные ея земли удобрения никакого не требуют, разве под мак и под конопли”; в Астраханской губернии население специализируется на  выращивании арбузов, дынь, винограда, начинается развитие табаководства, некоторые крестьяне занимаются шелководством; Азовская губерния – плодородные степи, способствующие разведению лошадей, коров,  овец (150,485,486, 488,493). Земледелие России, по мнению Щербатова, “совершенно упало” (150,634).

Болотов также имел отличные сведения о специализации сельского хозяйства, о положении дел в хозяйстве государственных и помещичьих крестьян. В качестве редактора сельскохозяйственных журналов он состоял в переписке со многими помещиками, получал от них информацию об их способах хозяйствования.

Обращаясь к крестьянскому хозяйству,  Щербатов отмечал снижение производительности труда, безземелие, плохое питание многих крестьянских семей (“питаются мякиным хлебом, живя скорее, как животные, а не как люди”) (164,7),постоянные голодовки. Он констатировал широко распространившееся отходничество, промыслы среди крестьян, торговлю. Например, в Нижегородской губернии народ “особливо склонен ко всяким промыслам и торгам, и многие тут обретаются великие села, которые богатством и торговлею своею знатным городам не уступают” (150, 490-491). Среди крестьян он видел очень богатых,  средних и совершенно бедных (бобылей) (150,184). Интересы народа ему известны лишь в той мере,  в какой они представлены в наказах депутатам Уложенной комиссии,, избранных от различных категорий государственных крестьян.

Болотов, кроме вышеперечисленных явлений, известных Щербатову, хорошо знал земледельческую культуру народа:  технологию пахоты (76, 134), сева, внесения удобрений, уборки, оставил замечания о крестьянских способах молотьбы, приводит народные приметы,  о сроках сельскохозяйственных работ (181,97,75-76,92,111).  В произведениях его имеются чертежи сельскохозяйственных орудий труда. Интересны его наблюдения над степенью религиозности крестьян (257,162), заметки о структуре, принципах внутрисемейных отношений крестьян (75, 963-964), зарисовки из быта и нравов подвластного ему крепостного люда. Речь его полна народными поговорками и пословицами.

Щербатову еще в годы деятельности Уложенной комиссии приходилось сталкиваться с депутатами купечества,  выражавшими интересы этого сословия, доводилось вступать в полемику  с ними. Позднее по роду службы он, несомненно, встречался с купцами и мануфактуристами. Ему известны истории возникновения капиталов таких видных купцов, как Лазарев, Логинов, Барышников, Лукин, Мещанинов,  Гусятниковы, Походяшины; Щербатов  имел представление о размерах их состояний,  о сфере приложения капитала (150,623-624,  732-703). Он вскользь замечал, что однажды выступал в роли посредника в дележе имущества крупного уральского заводчика Твердышева с его племянницами Мясниковыми, обращался с заводской документацией (150,702).

Болотов также очень часто вел дела с купцами, продавая им продукцию дворяниновских, киясовских и богородицких полей и садов,  ссужал этим лицам деньги. Его характеристики купцов,  откупщиков очень глубоки и красочны. Болотов оставил заметки  о купеческом быте и нравах (78,79-80,150).

Вряд ли стоит доказывать, что образцовые дворяне знали интересы, образ жизни” мораль, привычки своего сословия, своего круга.

Щербатов очень хорошо осведомлен о выступлениях народных масс как в прошлом, так. и в современной ему жизни” Сообщает о территории какого восстания и волнения,  о его продолжительности, числе участников”  их социальном положении,  об отношении народа к восставшим, известны ему как чисто крестьянские выступления,  так и о движения рабочих, приписных крестьян на Олонецких заводах и на Урале ( 150, 482-483,500-501). Многозначительный факт: Екатерина передала ему 229 номеров на 509-ти полулистах документов,  относящихся к восстанию Пугачева (334,339). Словом,  Щербатов – один из наиболее информированных людей того времени о классовой борьбе. Болотов – очевидец Крестьянской войны 1773 – 1775 гг., хорошо знал настроения крепостных и городских низов Москвы того времени, пережил величайший страх перед волновавшимся народом,  лично усмирял бунтовавших крестьян (74,440-441,492-496).

Оба хорошо знали государственное устройство и действующее законодательство России. Щербатов и Болотов находились в курсе новостей культурной жизни страны. Болотов на досуге пытался рецензировать произведения Д.И. Языкова, И.И. Дмитриева, Г.Р. Державина, Н.М. Карамзина, И.А. Крылова, А. Клушина, И.Н. Мартынова, записывал биографические данные о них (78, 12, 13, 14, 69, 81, 104).

Можно сделать вывод, что осведомленность образцовых дворян, как в отечественной,  так и зарубежной действительности была  обширной, а в некоторых аспектах их познания глубоки. Как осмысливался этот круг знаний?

 

  1. Мировоззрение.

 

А. Религиозность.

 

Образцовые дворяне убеждены, что мир создан богом. Однако далее они несколько “расходятся”. Щербатов, не сомневаясь в бытии бога, считал, что чудесам в истории нет места, божественное провидение не имеет влияния на жизнь общества. “Ход исторических событий объясняется им вслед за другими рационалистами и прагматиками ХУШ века как результат сознательной деятельности исторических личностей – вождей, царей, полководцев. Воля, ум, образованность, хитрость, умение подчинить себе массу, толпу o таковы истоки исторических событий, которые предопределяют и их результаты… Эгоизм,  славолюбие, властолюбие, корыстолюбие занимают центральное место в исторических объяснениях Щербатова” (329, 50). Он доходит даже до утверждения того, что человек, опираясь на собственный разум,  на результаты познавательной деятельности, открыл веру, создал религию (150,829-830), На этом рационализм Щербатова заканчивается: могущество разума ему необходимо для утверждения авторитета, незыблемости веры; выводя веру из разума, Щербатов подчиняет разум вере. Верить должен каждый разумный человек, если он согласен с голосом своей совести С150,829). Отрицая чудеса, провидение, “священные” книги, внешнюю религиозность, Щербатов не отрицает религии, а делает ее внутренним миром человека: вместо рабства по набожности он предложил рабство по убеждению. А с вольнодумцами в вопросах веры, по мнению Щербатова, необходимо беспощадно расправляться (150, 8II-8I2).

Болотов, переживший все “ужасы”   Французской революции, отбрасывают всякое заигрывание с рационализмом. Он – фаталист и провиденциалист. Любое, даже самое незначительное событие, совершается по воле всевышнего (72, 672-673,738). По его мнению, человеческий разум слаб, нуждается в постоянной опеке бога, именно он корректирует все поступки человека в соответствии со своими, неведомыми людям замыслами. Болотов пишет: “… сколь мало знаем мы о распоряжениях, делаемых со всеми нашими делами и предприятиями промыслом господним, и сколь часто обманываемся мы в предполагаемых надеждах и заключениях наших!” (74,  II9-I20).

Болотов серьезно верил в вещие сны и приметы (73, 904-905; 74,150, 1032).

 

Б. Характеристика сословий.

 

Перед богом все люди равны (150, 934; 75, 121)), – утверждали образцовые дворяне” но в реальной действительности существует социальная лестница, на которой каждому человеку, сословию навеки отведено определенное место. Смысл жизни человека состоит в поддержании этой социальной   иерархии (150,935). По мнению Щербатова, причины социального неравенства кроются в различной одаренности людей от природы, даже точнее – в природе (150,222). Болотов предпочитал ссылаться на волю божью (257, 160-162; 161, 309).

Нижняя ступень социальной лестницы отведена крестьянам,  жребий которых кормить все сословия. Далее следует “средний род людей””. Щербатов выделял в нем три группы:

  1. I) те, которые в науках и художествах упражняются;

2) торгующие;

3) которые другими мещанскими промыслами пользуются. А к этим трем группам относил

восемь “степеней” населения:

  1. I) белое духовенство,

2) ученые,

3) художники,

4) купцы,

5) ремесленники,

6) приказные,

7) разночинцы и

8)  “освобожденные” (150, 152-153).

“Высшим чином” общества является благородное дворянство, породой своей предназначенное руководить другими сословиями (150, 232; 75, 1211-1212; 161, 308).

В соответствии со своими физиократическими воззрениями Щербатов к тому же делил все общество на два больших класса:

1)производителей, т.е. земледельцев (крестьян и дворян-помещиков);

2) потребителей (прочие сословия) (164, 13).

С точки зрения Щербатова и Болотова, русским крестьянам, их “породе” присущи лень,  пьянство, разврат, воровство (151,428-429; 74,644), Умственные способности “черни” “немногим чем превосходят умнейших бессловестных животных” (257,163). Крестьяне начисто лишены патетической сметки. “Трудом и потом доставши что малое, земледелец от безбережливости старается то проесть или пропить” (151,429). Болотов это качество подчеркивает особенно в отношении однодворцев, противопоставляя им помещичьих крестьян. “Некому вас перепороть”  чтобы вы были умнее, и стремились,  и жили бы порядочнее” – обращается он к  однодворцам. – Хлеба стоит у вас скирдов целыя тысячи, а живете вы так худо, так бедно, так беспорядочно!  Вот следствия и плоды безначалия, мнимого блаженства и драгоценной свободы. Одни только кабаки и карманы откупщиков наполняются вашими деньгами, а отечеству один только стыд вы собою причиняете” (74, 79 – 80). Болотов совершенно уверен, что крепостной труд гораздо производительней, чем труд освобожденного крестьянина. Эта мысль красной нитью проходит в работе “Рассуждение о сравнительной выгодности крепостного и вольнонаемного труда” (1812 г.) (257,156). Если дать “нерачивым” крестьянам свободу,  то это приведет страну к гибели (164, 8- 10). Болотов в 1812 г. добавлял, что если крепостничество падет, то “непросвещенный”, “грубый”, “невежественный” народ, не сумев понять в чем заключается его свобода, впадет “в звериное буйство”. “И можно ли чего хорошего ожидать от глупости нашей черни, когда во дни наши и французская, несравненно нашей просвещеннейшая, доказывала собою всему  свету ужасным примером, до чего может доходить простои народ в случае дружного снятия с него узды, которую он дотоле управляется и в должном повиновении содержан был” (77, 190). Следовательно, крепостничество должно быть сохранено.

Купцы, с точки зрения образцовых дворян,  эгоисты, “кровопийцы народные” (150, 253-254, 151, 419). Они “обленчивы”, захватили гораздо более прав, чем дворяне, а “ни внешней, ни внутренней торговли порядочной не завели” (150,400). Накопленный капитал используют не на расширение производства, а в сугубо личных целях, для паразитической жизни, не имеющей никакой общественной пользы (150, 253-254; 164, 143-144). Болотов в 1795 г. констатировал, что в большинстве своем купечество – косная и неподвижная масса, некоторые перемены чисто внешнего характера (в устройстве жилищ) затронули ничтожно малую часть. А в остальном купцы “не преставали быть такими же обманщиками, такими ж вероломными, такими ж пошлецами и пронырливыми лукавцами, какими были прежде…” (77,176).

Процветание страны образцовые дворяне связывали только с деятельностью господствующего класса, который прославил страну на полях сражений, послужил фундаментом в основании Российской державы (150, 221). Однако и на него все-таки мало надежды, т.к. по мнению Щербатова, со времени реформ Петра  I, “Табели о рангах” начался процесс нравственной порчи дворянства из-за проникновения в него выходцев “худой”, “подлой” породы, из-за стремления не служить, а выслуживаться. Щербатов считал, что в его время этот процесс достиг кульминации: “Несть ни почтения от чад к родителям, которые не стыдятся открыто их воле противуборствовать и осмеивать их старого века поступок. Несть ни родительской любви к их исчадию, которые, яко с плеч слагая,  с радостью отдают воспитывать чуждым детей своих, часто жертвуют их своим прибыткам и многие учинились для честолюбия и пышности продавцами чести дочерей своих. Несть искренней любви между супругов, которые часто холодно терпя взаимственные прелюбодеяния,  или другие за, малое что разрушают собою церковью заключенный брак, и не только не стыдятся, но паче яко хвалятся сим поступком. Несть родственническия связи, ибо имя родов своих за ничто почитают, но каждый живет для себя. Несть дружбы, ибо каждый жертвует другом, для пользы своей. Несть верности к государю, ибо главное стремление почти всех обманывать государя, дабы от него получить чины и прибыточные награждения. Несть любви к отечеству, ибо почти все служат более для пользы своей, нежели для пользы отечества; и, наконец, несть твердости духу, дабы не токмо истину перед монархом сказать, но ниже временщику в беззаконном и зловредном его намерении попротивиться” (165,5-6). В своем собственном хозяйстве дворяне “нерачивы”, – пишут Болотов и Щербатов (76, 8 – 10;  150, 635), Неизлечимая болезнь дворянства – роскошь и непомерное мотовство – скоро приведет к тому, что большая часть помещичьих сел и деревень принадлежать будут фабрикант там, купцам, подьячим,  секретарям, докторам и лекарям (75, 967), Роскошь сильно подорвала экономическое положение дворянства; ему грозит падение, если оно не образумится (77, 173).

 

В. Оценка хозяйства России.

 

Мы уже ранее говорили, что Щербатов и Болотов отмечали плохое состояние земледелия в России второй половины ХУШ века. Для Болотова объяснение этого факта кроется кроме “нерачения” крестьян, в “нерачении” помещиков: “Между всеми многоразличными причинами, от которых земледелие наше по сие время в одинаковом состоянии и видимого приращения не получало, почитаю я немалое и ту,  что многие сельские домостроители о приведении оного в лучшее состояние с своей стороны недовольное (недостаточное) или паче сказать, не такое старание прилагают, какое бы по справедливости им, как для собственной своей, так и отечества своего пользы прилагать надлежит” (76, 8).

Щербатов,  помимо этой причины, выдвигает еще ряд других. Один из важнейших факторов – перевод крестьян на оброк, повлекший за собой широкий отход их в города, в промышленность,  торговлю, а, следовательно, уменьшение рабочих рук в сельском хозяйстве: “… крестьяне” для удовлетворения податьми государя и помещика, оставя земледелие, стали ходить в другие работы, и действительно они стали богатее деньгами, но земледелие упало и государство от того претерпевает. Вот первая причина политическая уменьшению земледелия и дороговизны хлеба” (150, 491). По мнению его, в России происходит опасный рост класса потребителей за счет сокращения класса производителей (164,13). Уменьшение рабочих рук в земледелии идет также за счет приписки целых деревень к заводам, мануфактурам (150,16, 502). Кроме того, что рост промышленности отрицательно сказался на развитии сельского хозяйства, неблагоприятное действие производят рекрутские наборы (164, 13). Ущерб земледелию нанесла секуляризация, т.к. бывшие монастырские земли лишились хозяина, некому  организовать производство, а в результате “великие конские и скотские заводы разорились”, “мельницы опустились,  леса многие стали истреблены, пруды опущены и рыба распродана, земля не токмо круг монастырей …, осталась не запахана, но и почти во всех деревнях, где была монастырская пашня, а где и запахана осталась, и тут не удобрена, как прежде была”, “запасы хлеба раскрадены и за бесценок проданы” (150, 599).

Плохое положение, сложившееся во внешней торговле, Щербатов объяснял неправильной    политикой государства и “ленностыо”, “нерачением” русского купечества (329, 161-172). Кроме того,  он указывал на недостаток капиталов у купцов, занятых внешней торговле: “Если мы рассмотрим капиталы купцов, продающих товары при портах или покупающих оные, то ясно увидим, что у купечества нашего нет довольно капиталов, дабы своими собственными деньгами торг сей производить” (150, 621),

Касаясь промышленности, Щербатов постоянно подчеркивал экономическую бесперспективность и политическую опасность развития купеческих предприятий: они отрывают земледельца от его хозяйства (150,500-501), производительность труда на мануфактурах с приписными крестьянами ниже, чем на помещичьих (329, 182); низкая зарплата на купеческих    предприятиях, плохие условия жизни, высокий уровень эксплуатации побуждают рабочих, приписных крестьян к бунтам, поддержке восстаний. Более производительными являются дворянские предприятия:  “Самое испытание нам показует, что лучшие фабрики, которые есть в России,  суть те, к которым нет приписных деревень…” (150,127). Дворяне, имея право на заведение фабрик, не отрывают крестьян своих от домов их,  содействуют увеличению народонаселения, сохранению нравов,  равномерному развитию земледелия и промышленности (150, 127-128).

 

Г. Отношение к классовой борьбе, к Французской революции.

 

По мнению «образцовых дворян», накал классовой борьбы в России не спадает. Интересное свидетельство, относящееся к 1773 – 1775 гг., оставил Болотов:  “… Мысли о Пугачеве не выходили у всех у нас из головы, и мы все удостоверены были, что вся подлость и чернь, а особливо все холопство и наши слуги, когда не вьяв, так втайне сердцами своими были злодею сему преданы, и в сердцах своих вообще все бунтовали, и готовы были при малейшей возгоревшейся искре произвести огонь и поломя” (74,377).

В чем же состоят причины крестьянских волнений? Щербатов усматривал их в психологии народа, в “слепоте народной”. “Такая есть слабость народная, что пребывая спокойны и щастливы, или ежели чувствуют и легкие огорчения, однако часто быв увлекаемы легкомыслием и новостью, в злейшие себя несщастия ввергают”(163,3). Причем восстания по этой причине – “опасные, но неизбежные иногда случаи, к коим подвержены все царства и державы света” (163,191). Кроме “слепоты” и “слабости народной”, причину Крестьянской войны 1773-1775 гг. Щербатов видел во “вскоренении духа неподданства”, “вскоренении умствования равенства до крайности доведенного”, в “втвердении” крестьянам мысли о свободе и собственности на землю. “Российские крестьяне хотя есть рабы своим господам, хотя земля, обработанная ими, принадлежит их помещикам, хотя они имеют права и на имение их, но собственной своей пользою побуждены, никто имение и земли своих крестьян не отнимает, и крестьяне до нынешних времен и не чувствовали,  что сие не собственное их было, а втвержение таких мыслей произвело различные бунты, яко ныне Пугачевской, и убивство великого числа помещиков от своих крестьян” (164, 55-56).

Болотов, помимо “глупости подлой черни”, видел причину крестьянских волнений, бунтов в слабой приверженности народа к религии, в слабом знании христианского вероучения: «… Я всегда в сожаление прихожу,  смотря на то,  сколь мало наш подлый народ о своем боге знает и сколь несведущ он в сем случае. Каких странных мнений не слыхивал я,  когда нарочно знания их испытывать хотел и оттого с ними в разговор входил. Поистине ужасаться надобно, слыша от них такие вещи, которые для христианина всего меньше приличны и которые о глубочайшем их невежестве доказывают. А о сем рассуждая,  возможно ли тому и не быть,  что в нашем народе столь много воровства, шалостей и беззакония не было,  когда от сего не столько светские законы, сколько страх божий воздерживать может” (257,162).

Щербатов умер в декабре 1790 г., т.е. в то время, когда революционная борьба во Франции еще не достигла своего апогея,  не приковала к себе должного внимания,  поэтому мы не находим в творчестве этого человека замечаний относительно революции. Болотову довелось стать современником революционных войн Франции, Якобинской диктатуры, а также дожить до начала революционного движения в России. Причем он неплохо был информирован в происходящих событиях.

По мнению Болотова, революция во Франции и последовавшие за ней “критические времена” для всей Европы ” результат, отпадения людей, “черни” от веры: результат раскрепощения разума от оков религии, приведшего низы к массовому безумию, пробудившего самые низменные чувства ( 161,269-273; 77,117). Кроме того, для Болотова революция – реализация одного из пророчеств Апокалипсиса (75,1134-1137).

 

Д.  Оценка политики самодержавия.

 

В сложившейся обстановке необходима четкая работа государственного аппарата, умная политика государей. Однако Щербатов упрекал двор Екатерины II в падении нравов, в том, что сама государыня способствовала распространению идей французских просветителей, поощряя перевод и издание их сочинений (151,243). Дорого обходятся государству ее фавориты.  Сенат, по его мнению, не играет должной роли, приведен в ничтожное состояние (151,358), коллегии плохо работают; главный магистрат – “место, долженствующее бы быть защитою и подпорою купечества и мещанства, учинилося в вертеп разбойников, где грабят и утесняют других подданных” (150, 609). Казнокрадство, коррупция поразили государственную машину со времен Петра I, и она плохо поддается лечению. “Хотя материнские попечения царствующей императрицы, казалось бы, должны были истребить неправосудие, однако, к несчастью … ее неоднократные указы по одним и тем же предметам и жалобы народов достаточно показывают, что несчастный порок мздоимства, малое прилежание судей к своим обязанностям и низкие их чувствования слишком вкоренились, чтобы могли быть в скорости исторгнуты” (164, 9). Многочисленные факты казнокрадства фиксировал и Болотов. На местах, по его представлению, царит неограниченное беззаконие и произвол чиновников. “Удивительное дело,  что государство одно, законы и указы – одни, а не везде все одинаково происходит. В одном наместничестве так, в другом инако:  в одном народу легче, а в другом тяжелее и хуже” (78,63).

Особенно возмущает Щербатова то,  что допущен был бунт Пугачева: “Охуляю я беспечность правления во время бунта Пугачева, отчего более тысячи дворянских фамилий и множество народа истреблено было, и многие области разорение претерпели. Охуляю я самую его казнь, яко весьма облегченную, по соразмерности его преступлений” (151,256).

 

Е. Общественные идеалы.

 

В чем же видели выход образцовые дворяне? Чтобы восстановить испортившиеся нравы, Щербатов предлагал создать полицейское государство по типу его утопии – Офирской земли, Офирское общество начисто лишено всякой динамики, не прогрессирует, рост и развитие городов намеренно остановлены,  внутренняя торговля – минимальна, а внешней и вовсе нет (150, 750 – 751), заведены военные поселения (150, 902 – 915). Людей разделяют непреодолимые сословные барьеры. Деятельность и жизнь каждой личности взята под неусыпное наблюдение. В “идеальном” государстве Щербатова сделано все для закрепления политического и экономического господства дворянства, сведения к нулю роли купечества, для закрепления за крестьянами положения бесправных рабов.

Болотов считал очень действенной религиозную пропаганду (257,162), а с вольнодумцами жестокую расправу.

Мировоззрение Щербатова и Болотова показывает, как обширные знания осмысливались образцовыми дворянами в интересах господствующего класса. Общим для их мировоззрения является приоритет веры над разумом. Образцовые дворяне не верят в народ, возлагая все надежды на собственное сословие; хотя и в нем сомневаются очень сильно,  если не сказать более. Здесь мы видим тупик, в который они заходят. На словах, заявляя о равенстве людей,  на деле Щербатов и Болотов признают существование особой “породы” каждого сословия. Показательны и отличия в мировоззрении образцовых дворян:  если у Щербатова имеются рационалистические элементы, то Болотов все объясняет промыслом божьим. Однако, несмотря на эти отличия,  взгляд на мир у обоих остался феодально-традиционным.

 

  1. Самосознание.

 

В процессе деятельности и с развитием мировоззрения формируется самосознание личности – сознание своих прав и обязанностей. У образцовых дворян оно очень развито, они отличаются сознанием своей ответственности за судьбы дворянства и отечества. Отсюда происходит их энергичная деятельность.

Беспокойство об интересах своего класса заставляет кн. Щербатова вступить в полемику с депутатами купечества и крестьянства в Уложенной комиссии, критиковать в своей публицистике Екатерину II и дворянство.

Ответственностью за судьбу господствующего сословия порождена и публицистика Болотова, осуждавшего «нерачивое» дворянство и призывавшего образумиться, последовать его методам хозяйствования.

 

  1. Совесть, честь.

 

Мировоззрение образцовых дворян порождало,  наряду с самосознанием,  совесть.

По представлениям Щербатова, совесть – глас божий в человеческих душах: “Не можем мы укрыть никакого нашего деяния от Него, ниже самых наших помышлений, яко Он всевидящий, а потому, имея всех наших деяний в свидетели толь вышнее Естество, и должны деяния и мысли наши располагать тако, чтобы мы ни в чем не могли перед ним постыдиться” (160,933). Совесть для Щербатова – регулятор основного правила поведения человека: “Мы должны во всех наших деяниях и мыслях остерегаться от всякого неправосудия и всегда то делать и желать другим, чтобы желали и соделывали для себя” (150,933).

Примерно также рассуждает и Болотов. Для него стало жизненным правилом периодически обращаться к богу с молитвой, в которой сообщается о всех совершенных делах и дается им оценка с точки зрения христианской морали.

Деятельность Щербатова и Болотова показывает, что их совесть также представляет узкосословные интересы,  глас божий оказывается голосом дворянства. Сомнения образцовых дворян в собственном классе делают их совесть к тому же все более эгоистичной.

Совесть требует правды в поведении. Болотов отказывался вести дела” если они не были сообразны с правдой (74,393)”

Тесно с совестью и правдой связана честь дворянская. Честь и дворянство неразделимы. “Дворянство есть нарицание в чести, оно от чести происходит и честью содержится” (150,59). Честь дворянская и корысть – несовместимые понятия (150,266-267). Честь дворянина определяется древностью его рода, числом личных заслуг, как купеческая честь – толщиной кошелька купца (150,252-253). По мнению Щербатова, всякий дворянин, отступивший от кодексов чести, должен быть подвергнут “презрению и омерзению”, должен стыдиться своего  поведения (150,247-248) .

Болотов заявлял, что стремился строить свое поведение на чести и совести, чести и правде. Он пишет: “… Шел прямою дорогою и делал свое дело и то,  чего требовала от меня и честь и совесть” (74,648). 0 том же говорил и Шишков:  “… первые мои друзья всегда будут честь и правда, которым я ни для кого не изменю” (161,7).

Сохранение чести состоит в верном служении государю и отечеству, “жизнь же благородного есть жизнь действующая, вся употребленная для пользы службы отечества…” (150,251), Если дворянин оставляет службу без всяких причин, лишь из-за “ленности”, “сластолюбия” и “празднолюбия”, то этим он наносит ущерб пользе отечества и чести всего дворянского корпуса (150,306).

Истинный дворянин, по мнению образцовых дворян, – патриот феодального отечества, Щербатов считал, что основа дворянского патриотизма – вотчина, связывающая благородных дворян с отечеством неразрывной нитью (150,160-161,26 6),

Патриотизм образцовых дворян – крепостнический, консервативный. В нем прочно соединены любовь к родине и уверенность в незыблемости ее государственного устройства, искреннее служение “престолу и алтарю” (275,78). Для Щербатова в равной мере патриотами являются как Орлов-Чесменский, Спиридов, так и Шереметев, “одержавший толикие победы над шведами и усмиривший Астраханский бунт”, Панин, “снизвергнувший Бендерские стены и истребивший внутренние беспокойства” (150,274-275). Истинным патриотом отечества Болотов признавал генерала Еропкина, расстрелявшего восставших горожан Москвы во время Чумного бунта (74,29-30).

Таким образом,  совесть образцовых дворян представляет интересы господствующего сословия, все более и более становясь антинародной и эгоистичной.

 

  1. Интересы.

 

Деятельность, мировоззрение, совесть обуславливают интересы личности, которые в свою очередь стимулируют ее поступки.

В детстве,  отрочестве, ранней юности доминировала познавательная деятельность, порождавшая интерес к приобретению знаний, к учебе,  самообразованию. Это был, пожалуй, доминирующий интерес юности образцовых дворян. С поступлением на военную службу он не исчезает, а переходит на второй план. В это время у Щербатова (как показывает опубликованная Е.И. Индовой “Инструкция” Щербатова приказчикам его Ярославских вотчин) и у Болотова сформировались определенные хозяйственные интересы. К 1759-60 годам относится начало формирования политической позиции Щербатова, об этом говорят некоторые ранние его работы (329,22-23).

Завершение складывания интересов образцовых дворян приходится на зрелые годы жизни. Чрезвычайно большое влияние на их формирование оказала для кн. Щербатова работа в Уложенной комиссии” для Болотова – помещичья деятельность. На их интересы налагал отпечаток и тот социальный круг, в котором жили образцовые дворяне.

О хозяйственных интересах кн. Щербатова дает представление его “Инструкция”. Щербатов, как видно из этого документа,  стремился путем рационализации повысить товарность своего хозяйства, строил широкие предпринимательские планы,  позволял крестьянам идти в отход, промыслы,  заниматься ремеслами, торговлей, однако всё это на прежней основе крепостничества”

Интерес увеличения прибыльности своего хозяйства руководил помещичьей деятельностью Болотова.

Хозяйственные интересы и Щербатова и Болотова были преимущественно эгоистическими, хотя их заботили и судьбы хозяйства всего российского дворянства и состояние хозяйства отечества, но отечества дворянского. Соответственно крепостническими были и их социально-экономические и политические интересы, в значительной мере определявшие их деятельность в зрелые годы. Хотя осознавали себя они защитниками интересов, как своих крепостных, так и государственных (150,25-26).

Весьма примечательны эстетические интересы образцовых дворян. Все они были обладателями богатых библиотек, общались с виднейшими русскими поэтами и писателями второй половины ХУШ начала XIX столетия. Тем категоричнее выражали они свои эстетические суждения. Все они бескомпромиссные апологеты идейного искусства, служащего алтарю,  престолу и возвеличению сана “благородных”. Мало задумываясь над спецификой прекрасного, они в искусстве ценили главным образом его воспитательные, даже лучше сказать назидательные функции, реализуемые при помощи рационально убедительных положительных и отрицательных примеров. Они упускали из виду отличия искусства  от того,  что мы называем пропагандой, трактуя его как разновидность наук. Эстетическое кредо Щербатова достаточно ясно изложено в написанной в первой половине 80-х годов работе под характерным названием “О способах преподавания разныя науки”. Настольной книгой каждого молодого дворянина должно быть “Евангелие”, с его боговдохновенным содержанием, “чистейшим нравственным учением” (151,453). Наряду с этим следует читать Ломоносова,  Сумарокова, Шекспира. “Да прочтет их юноша с прилежанием, да потщится научиться в них не токмо российскому  стихотворению, но да почерпнет от Оснельды преданность ее к воле родительской, от Хорева, как любовная страсть не могла его отвлечь от того,  что он отечеству, государю и брату  своему должен,  и как о скорее   решение Кия государей самих ввергает в раскаяние и несчастие. Да научатся от Гамлета почтению к мертвому родителю, омерзению к преступлению матери своей и сохранению между разных колеблющих его страстей то,  что должность повелевает ” (151,464-485), Особенно примечательно здесь отношение к Шекспиру. Нетленность идейного содержания великого английского драматурга в глубоком гуманизме. Когда Горацио, сочувствуя принцу,  вспоминает предательски отравленного короля: “Его я помню; истый был король”, Гамлет, благоговея перед памятью отца, возражает: “Он человек был,  человек во всем”. А сиятельный читатель видел благородство Гамлета в защите династических и патриархальных интересов. В книге “О повреждении нравов в   России” Щербатов гневно осуждал саму императрицу за «безрассудное» увлечение французскими просветителями, переводы и издание их на русском языке (165,83).

Болотову, как и Щербатову претило “легкомыслие” французских просветителей, колебавшихся между атеизмом и деизмом. Его отношение к таким книгам было совершенно недвусмысленно: “А если б мне на волю дали, то я бы все их сжечь, сочинителей повесить, печатальщика на каторгу сослать, а книгопродавцов кнутом пересечь повелел “(77, 186). Собственные литературные опыты лучшего дворянина-хозяина России проникнуты убеждением в превосходстве “рожденного дворянином”.

Обобщая все изложенное об интересах Щербатова, Болотова, можно сказать, что тогда в некоторых случаях было еще возможно совпадение интересов дворян и всего народа. Например, в борьбе против нашествия Наполеона.

 

  1. Воля.

 

В предлагаемой здесь структуре личности последним элементом является воля, т.е. тот элемент, который обеспечивает реализацию интересов личности.

Безвольными интересующих нас людей назвать нельзя. Во время военной службы у Болотова проявляются такие волевые качества, как самостоятельность в поведении, решительность, целеустремленность: он постоянно сторонился офицеров своего полка, которые вели разгульную и паразитическую жизнь, не поддавался развращающему влиянию этой среды; будучи в Кенигсберге, поставил перед собой цель завершить образование, заняться индивидуальным нравственным самосовершенствованием и сумел приложить максимум усилий для ее достижения. Но вот какой примечательный факт: ознакомившись с философией Х. Вольфа,  И. Готшеда, прочитав сочинения других авторов, еще боже радикально относящихся к христианской религии, Болотов какое-то время испытывал серьезные сомнения в истинности своей веры, переживал кризис мировоззрения, стоял на распутье, однако не стал вольнодумцем, а с радостью и облегчением душевным вернулся к прежним своим взглядам ортодоксального христианина (73,59-65). Болотов в силу собственной дворянски традиционной воли не хотел стать иным человеком. Это пример ярко подчеркивает специфику воли образцового дворянина.

Человеком твердой воли выступает Болотов при исполнении помещичьих обязанностей: в интересах хозяйства сумел установить строгий распорядок дня собственной жизни и придерживался его (как свидетельствует М.П. Болотов) (80,741-742) вплоть до самой смерти; заставил себя изучать иностранную агрономическую литературу, осмелился на значительные преобразования в хозяйстве, проявил немалое самообладание, выдержку в преодолении возникающих трудностей.

Многотомная история России, другие исторические работы,  издание многих источников,  публицистика – результат усилий воли Щербатова.

Резюмируя, можно сказать, что воля образцовых дворян направлена на реализацию интересов господствующего класса, содействует укреплению существующих порядков, она дворянски традиционна, удерживает их в общем потоке дворянства, а не выводит за его пределы. Это консервативная воля, не делающая их новаторами (даже Болотова, т.к. его эксперименты служили делу укрепления феодализма во всей стране).

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

 

При всей разности изученных в работе людей, они по всем основным показателям принадлежат к одному типу личности, который у нас есть все основания именовать типом «образцового дворянина».

Социальное положение и деятельность (познавательная, военная, государственная, хозяйственная и научная) решительным образом сказываются на формировании личностей образцовых дворян, приводят их к усвоению социальной психологии своего класса, своей социальной группы. Социальное положение,  социальная психология определяют направленность деятельности образцовых дворян: она ориентирована на консервацию отживших социально-экономических отношений, на то, чтобы остановить ход истории, такая деятельность объективно способствовала отставанию России от наиболее развитых стран. Реакционная направленность деятельности не способствовала прогрессу данного типа личности, т.к. отрицательно сказывалась на ее духовном мире, допуская его рост лишь до определенного уровня, а затем порождая стагнирование,  обращающееся в последующее отставание данного типа личности от исторически прогрессивных типов.

В процессе деятельности образцовые дворяне приобретают обширный круг знаний. Глубина их знаний превосходит знания большей части представителей феодального класса и равна, а в некоторых случаях возможно и превосходит, круг знаний лучших представителей нового типа личности – личности революционера из дворян. Однако реакционная направленность деятельности, феодальная социальная психология привязывают их к феодально-традиционной мировоззренческой концепции, к косному религиозному взгляду на мир. Образцовые дворяне объясняют мир, опираясь либо на рационализованную религию,  либо на ортодоксальное православие, отворачиваясь от подлинного рационализма, не говоря уже о материализме. Тем самым они замыкают свой разум в узких границах веры, что отбрасывает их далеко назад в сравнении с людьми, которые освобождали свой разум от оков веры. Традиционный взгляд на мир заводит тип личности образцового дворянина в тупик: образцовые дворяне отворачиваются от народа, а благополучие России связывают с процветанием дворянства, хотя и в нем очень сомневаются.

В сочетании с реакционной деятельностью религиозность мировоззрения выступает еще одним фактором, обусловливающим тупиковый характер данного типа личности. Заслуживает внимание историка сложившийся в атмосфере дворянской социальной психологии, в процессе охарактеризованных деятельностей, на базе феодального мировоззрения узкосословный характер их совести. Специфика ее состоит в том, что она не в состоянии поднять их на точку зрения более высокую, чем интересы дворянства.

Социальное положение, реакционная деятельность, религиозное мировоззрение и совесть определяли реакционные интересы “образцовых дворян”, накрепко привязывавшие этих людей к классу, уже утратившему прогрессивные потенции.

Заключая, следует сказать, что едва ли можно найти иные процессы истории дворянства, которые столь убедительно свидетельствовали об исторической обреченности класса, поскольку деятельность «образцовых дворян» была направлена на консервацию отживших феодально-крепостнических порядков и поскольку направление их духовного развития, несмотря на явления саморазвития, исключало возможность образования из них прогрессивных людей. Новый тип личности дворянского революционера не мог вырасти из типа “образцового дворянина”.

 

Глава III. Возникновение личности первых революционеров России  А.И. Пестель,

М.С. Лунин.

 

Изучение истории личности, эволюции разных социальных типов её предполагает исследование значительного количества достаточно репрезентативного материала. Движение декабристов – благодарили в этом отношении объект, сама жизнь сгруппировала их по главному признаку – характеру деятельности. Нами для начала взяты два выдающихся и вместе с тем очень разных человека – П.И.Пестель и М.С.Лунин.

 

Об этих людях написано много. Здесь хочется обратить внимание на те работы, которые помогают понять главные тенденции более чем полуторавековой истории изучения темы. Начинается эта история с трудов самого Лунина. Его по праву можно считать первым историографом движения декабристов. В работах “Взгляд на русское Тайное общество с 1816 по 1826 гг.”, “Разбор донесения, представленного российскому императору Тайной Комиссией в 1826 г.”, “Общественное движение в России”, а также в записной книжке, письмах к сестре им изложена первая цельная историческая концепция, объясняющая движение декабристов /85; 83/. Лунин доказывал, что декабризм в истории России явление не случайное и инородное, а закономерное, связанное с традициями политической и общественной борьбы, тянувшейся уже более века. Стремления декабристов отличаются от предшествующих “только большим развитием конституционных начал” /85,69/, Он показывал прямую связь возникновения Тайного общества с событиями I8I2-I8I5 гг. За преобразование страны взялись те же люди, которые решали её судьбы в 1812 г. – “умы смелые и некорыстолюбивые” /85,50/j. Характеризуя личности декабристов, Лунин отличал их от всех остальных по деятельности, мировоззрению, совести – пониманию своего долга перед народом. Поэтому он неоднократно писал, что “движение было чисто нравственным и духовным”/85,12/. Вместе с тем Лунин отвечал, что среди членов Тайного общества были наиболее последовательные, мыслящие, высокие в нравственном отношении – как правило, основатели общества, но были и люди иного склада – неглубоких знаний, убеждений, колеблющиеся. Они то приходили, то уходили из рядов Общества, каялись на следствии и дискредитировали дело, к которому в сущности никогда не принадлежали /85,32,44,64; 83,34/. Инициаторов движения Лунин считал выдающимися деятелями эпохи, “мучениками конституционного дела” /85,25,75/. Это люди будущего, “апостолы свободы”, такими, надеялся он, будут граждане новой, свободной России /85,26/.

 

Одним из первых историков движения декабристов, вслед за Луниным, был А.И.Герцен. В работах “О развитии революционных идей в России (I8I2-I825)”/I39/ “Русский заговор 1825 г.” /140/, “Исторические очерки о героях 1825 г. и их предшественниках, по их воспоминаниям” /141/ Герцен доказывал историческую обусловленность выступления первых русских революционеров, предпосылал их характеристике, в первой из названных работ, краткий очерк всей истории России. Благоговейное внимание его привлекали личности декабристов”. Все самое благородное среди русской молодежи… поспешило вступить в ряды этой первой фаланги русского освобождения”./139,195/. “Первые революционеры принадлежали к самой высшей аристократии. В этом, однако, нет ничего удивительного. То была единственная среда, находившаяся в безопасности от полиции и обладавшая образованием и богатством”/141,229/. Выходцы из этой части общества оказались на такой высоте культурного развития, которая позволила им встать в одна рост с высшими достижениями прогрессивной, революционной культуры Запада /141,230/. Пройдя закалку национального единства в горниле 1812 г., ознакомившись со странами Запада, где не было “рабства”, они вступили в конфликт со своей социальной средой, так как отличались активной мыслительной деятельностью, глубоким патриотизмом, гуманизмом и чувством собственного достоинства.

Герцен неоднократно останавливался на характеристике личности Пестеля, подчеркивая его необычайную одаренность, смелость, оригинальность и гениальность мыслителя /139, 199-200/, считая его центром и душою общества /140,130/, глубоким стратегом и тактиком революции, трибуном, дипломатом и вождем /140,131-136/.

 

Очень поучительны заключения одного из первых создателей буржуазно-либеральной концепции движения декабристов А.Н. Пыпина. Он доказывал прогрессивность деятельности и нравственную высоту их личностей /206,458-475/. Однако его идеалистические представления о характере прогресса предопределяли выводы о заимствованности, неоригинальности идей даже наиболее выдающихся из дворянских революционеров, что исключило самую возможность верного понимания возникновения и развития их личностей. И в этом отношении современные советологи (Хэер, Томпкинс, Лазерсон) развивают тенденции, проявившиеся еще в дореволюционной буржуазной историографии /198/.

 

Методологические основы марксистско-ленинского этапа историографии настоящей темы, как хорошо известно, заложены В.И.Лениным в работах “Аграрная программа социал-демократии в первой русской резолюции 1905-1907 гг.” /12/, “Памяти Герцена” /14/. “Роль сословий и классов в освободительном движении” /IV/, “Из прошлого рабочей печати в России” /18/, “Доклад о революции 1905 года” /20/. Здесь находятся высказывания об исторических условиях, сильных и слабых сторонах, месте и историческом значении движения декабристов. Вместе с тем Ленин обращал внимание на личности этих людей, прежде всего на их социальное положение – “дворяне”, и в то же время – это “лучшие люди из дворян” /14,255/. По главному признаку, ложащемуся в основу типизации личности, они для него “революционеры”. Примечательно, что Ленин приводил слова Герцена, в которых, вероятно, усмотрел те признаки личностей этих людей, которые считал существенно важными: “фаланга героев”, “богатыри”, “воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель, чтобы разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде палачества и раболепия” /14,255/. Принципиально важны мысли Ленина и об узости круга этих революционеров, “страшной” удаленности их от народа. Это помогает понять и социальную психологию декабристов и их картину мира. Вместе с тем Ленин, отмечая, что дворянские революционеры “были заражены соприкосновением с демократическими идеями Европы во время наполеоновских войн” /20,318/.

 

Задача изучения первых революционеров России в свете марксистско-ленинской теории личности диктует необходимость обращения и к населена Маркса и Энгельса, как к ах трудам об общих закономерностях развития общества и особенностях истории России, так и прямым высказываниям о личности, её истории и компонентах её структуры /I; 3; 5/, а также к теоретическим документам партии, обобщающим опыт развития современной личности /24/.

Опираясь на ленинское наследие, советские ученые проделали большую работу по изучению первого этапа освободительного движения. Б решении своей задачи автор опирался главным образом на фундаментальный труд М.В. Нечкиной “Движение декабристов” /185; 186/, книгу С.С. Ланды “Дух революционных преобразований” с характеристикой международной и идейной отечественной атмосферы появления и деятельности первых революционеров /170/, книгу В.В.Познанского “Очерк формирования русской национальной культуры” /197/, труды о философских, исторических и политических взглядах декабристов /135; 188; 137/. Особый интерес для настоящей темы представляют работы, посвященные характеристике отдельных деятелей движения – книги Н.М.Дружинина о Никите Муравьеве /156/, С.Б.Окуня и Н.Я. Эйдельмана о М.С.Лунине /192; 238/ и статьи Б.Е. Сыроечковского /218; 219/, Б.Д. Грекова /142/, Ю.М.Лотмана /174а/ и других /214а; 169; 213; 229/.

В решении задач настоящего исследования были использованы труды философов и психологов – Б.Ф.Поршнева /199/, Л.М. Архангельского /123/, С.С.Батенина /126/,  З.Д.Бербешкиной /129/, А.Н.Леонтьева /173/, И.С.Кона /Г67а/, А.И.Титаренко /221/, А.К.Уледова /224/.

 

В последние годы все чаще обращают внимание на то, что с декабристами в нашей истории появился новый тип личности, образование которого органически связано с формированием национальной культуры /2Ма, 138-139; 1?4а,29,69/. В.В.Познанский в складывании личности декабристов усматривает важнейший факт истории русской национальной культуры первой половины XIX в. /197,210/. Однако исследователь при этом не устанавливает тех критериев, по которым можно судить о появлении нового типа личности, поэтому важное заключение его остается недоказанным. Обстоятельнее останавливается на характеристике личности декабристов Ю.М.Лотман. Но исследуемых им фактов бытового поведения дворянских революционеров недостаточно для обоснования вывода о появлении личности нового человека, тем более, что бытовое поведение рассматривается в этой интересной работе вне связи с анализом самого главного – деятельности (деятельностей) декабристов. Доказательно говорить о появлении нового типа личности можно лишь уяснив социальную структуру её, в сопоставлении со структурой личностей, существовавших до появления дворянских революционеров.

И В.В.Познанский, и Ю.М.Лотман считают, что новый тип личности дворянского революционера сформировался на основе исторически сложившейся к тому времени личности русского дворянина /197,120; 174а,29,75/. При кажущейся очевидности такого заключения (поскольку речь идет о дворянских революционерах) оно нуждается в доказательствах, а при ближайшей рассмотрении не соответствует ни фактам, ни закономерностям развития структуры этого типа личности.

 

Исторические условия возникновения и формирования личности декабристов.

 

В конце ХУШ – начале XIX века народы Европы находились уже в таком состоянии, когда политические процессы в одной из стран не проходили бесследно для других. На Западе кризис феодализма и развитие капиталистических отношений породили духовную атмосферу Просвещения. Как перед грозой остро запахло свободой. Из туч, сплотившихся над феодальным абсолютизмом, ударила молния, воспламенившая обветшалый феодальный “замок”. Этой молнией была Великая французская буржуазная революция. Её идеи и настроения передавались из страны в страну на страницах книг,’ газет, в рассказах очевидцев и участников. Частицы великого огня, попадая в феодальное гнилье европейских монархий, вспыхивали ярким пламенем. Революции озарили Испанию (1820), Португалию (1820), Италию – Пьемонт (1821), Неаполь (I820-I82I), Сицилию (I820-I82I), Грецию (1821), Россию (1825), Польшу (1830); в Латинской Америке в 1-й четверти XIX в. знамя независимости поднимают Гаити, Парагвай, Аргентина, Чили, Великая Колумбия, Перу, Мексика, федерация республик Центральной Америки, Боливия. В Европе создана сеть тайных революционных организаций: карбонарии в Италии и Франции, “Тугенбунд” в германских государствах, польские патриотические общества, греческие филэллины и этеристы.

С 1815 г. буржуазную Англию охватывает кризис. На политической сцене появляется новое действующее лицо – пролетариат. Буржуазия для отвода его революционной энергии в русло парламентской борьбы даже помогает ему создать первые рабочие политические организации. “Призрак коммунизма”, едва заметно маячивший в трудах Мелье, Морелли, Мабли начал ощутимо материализоваться в лице зарождающегося рабочего и демократического движения, наметилась тенденция к реставрации некоторых феодальных замков и соглашения буржуазии с феодалами для борьбы с ним.

 

Кое-кто в Европе подумывал об объединении всех революционных сил в европейском масштабе – Буонаротти /170,24-8/. “От одного конца Европы до другого видно везде одно и то же, от Португалии до России, не исключая ни единого государства даже Англии и Турции, сих двух противоположностей. То же самое зрелище представляет и воя Америка. Дух преобразования заставляет, так сказать, везде умы клокотать”. (П.И.Пестель) /67,105/.

Движение декабристов выросло на почве русской действительности. Оно порождено разложением феодально-крепостного строя, возникновением капиталистических отношений. Как отмечает М.В.Нечкина, “Попытка революционного переворота в России… вызрела в исходе мануфактурного периода, накануне начала промышленного переворота…” /185,51/. Мануфактурный период вызревает в недрах феодальной формации на “нисходящей” стадии её развития. “Нисходящая” стадия феодализма была, вместе с тем, периодом “подымающегося капитализма” /185,51/. В этих условиях обостряется противоречие нового характера производительных сил и производственных отношений, которое наиболее полно, остро и ярко выразилось в конфликте крестьянского и помещичьего хозяйства, в усилении бедствий народных масс и активизации разных форм их классовой борьбы. В условиях разрушения воспроизводства

крестьянского хозяйства в его типично феодальной форме и стремления крестьянина к повышению товарности и к расширенному воспроизводству своего хозяйства, этот конфликт становится фундаментом, на котором строятся все дальнейшие отношения между антагонистическими классами. Конфликт осложняется расширением и развитием внутреннего всероссийского рынка и внешней торговли, что приводит ко все большему втягиванию России в европейский рынок, где уже господствовали капиталистические отношения. Все это создает питательную среду для трансформации русского помещика в сельскохозяйственного предпринимателя. Отражается это и в росте стремления помещиков вести свое хозяйство по-новому, и в интересе к трудам физиократов, и в развитии агрономической мысли, наиболее концентрированное выражение которой мы находим в деятельности Вольного экономического общества. На почве этой теоретической и практической деятельности перед некоторыми русскими помещиками вырастает вопрос об экономической необходимости уничтожения крепостничества. Первые зародыши промышленного капитализма, в свою очередь, порождают социально-политический отзвук. Все лучше осознается связь экономики и политики. Одним из первых на нее указал профессор Московского университета С.Е.Десницкий.

Культурное влияние русского и западноевропейского Просвещения также способствовало широкому распространению в различных вариациях идей освобождающейся буржуазии в русском дворянстве конца ХУШ в. “Вольтерьянство” было не только идеологическим течением, но и современною модою.

 

Экономические процессы отразились на социальных – в обществе все заметнее идет расслоение  прежних феодальных классов. И с самого начала это сопровождается оживленной борьбой, в рядах землевладельческого дворянства – особенно. Эта борьбе все больше приобретает характер политической – между сторонниками феодального прошлого и новаторами.

 

Войны I8I2-I8I4 гг. сильно сказались на экономике России. Скачок вперед сменяется полосой сельскохозяйственного кризиса. Воина и разруха больно ударили по землевладельцам. В поисках выхода многие “оседают на землю” и задумываются над восстановлением пошатнувшегося бюджета. Одни, не утруждая себя поисками новых путей получения доходов, обратились к пращуровским косным, но испытанным методам “сдирания трех шкур” с крестьян. Другие – глубже задумываются над экономическими реформами.

Развивающаяся промышленность, расширявшая внутренний спрос на сельскохозяйственные продукты, благоприятное изменение конъюнктуры на внешнем рынке, ввиду прекращения континентальной блокады и неурожая в западноевропейских странах, обусловили стремление повысить доходы в помещичьем хозяйстве, что давало в руки “новаторов” важные козыри. Но эти стремления разбились о низкое состояние сельскохозяйственной техники. Сторонников рационального ведения хозяйства было не так уж много по сравнению с огромной массой мелких и средних вотчинников, старавшихся хозяйствовать по старинке. “Участки “английского земледелия” оказывались редкими островками в безграничном море крепостного хозяйства” /185,28/. Вот почему так больно ударил по помещичьему хозяйству аграрный кризис, вызванный появлением на международных рынках дешевой “фермерской” продукции сельского хозяйства США. Феодальное поместье не выдержало конкуренции капиталистической фермы и в слепой ненависти уничтожало её зародыши вокруг себя.

 

Новые буржуазные веяния в социально-экономических отношениях являлись базисом, на котором возникали либеральные идеи царствования Александра I. Либеральная идеология, восходя своими корнями к Просвещению ХУШ в., приобретает большую четкость и связывается с очередными задачами политического момента. Её проповедуют с университетской кафедры А.П.Куницын и К.Ф.Герман, прославляют в поэзии А.С.Пушкин и П.А.Вяземский, облекают в форму конституционных проектов М.М.Сперанский и Н.С.Мордвинов. Принципами “свободы” и “равенства” были захвачены в большей или меньшей степени видные аристократы – М.С.Воронцов, С.С.Потоцкий, Д.Н.Сенявин. Послевоенный Петербург блистает либеральными салонами княгини Куракиной, графа Лаваля. Политическая литература Англии и Франции находит восприимчивых читателей и в столицах, и в провинциях. Последователи нового течения отличаются друг от друга по степени глубины и последовательности своих взглядов. Но их объединяют критическое отношение к сложившемуся порядку и принципиальные основы буржуазно-индивидуалистического мировоззрения /170,44/.

Новые буржуазные принципы в сознании русских дворянских либералов сливаются с отголосками старого феодального мировоззрения.

 

Таким образом, политическая жизнь в стране характеризуется обострением не только классовой борьбы, но и борьбы двух социальных фронтов внутри господствующего класса: I/ феодально-крепостнического и 2/ либерально-дворянского. Политику правительства в таких условиях можно определить так: поддакивание либералам и потакание ретроградам, осложняемые колебаниями и нерешительностью, так как и те, и другие – дворяне. Генеральная же линия политики правительства была неизменна – сохранение крепостничества, опираясь на реакционное дворянство и огромный бюрократический аппарат.

Если до 1812 г. правительству худо-бедно удавалось маскировать и заговаривать обещаниями эту генеральную линию от либерального течения и молодежи, воспитанной в его русле, то события 1812 г. сорвали все драпировки и обнажили гниющие язвы на разлагающемся теле русского самодержавия.

 

Неудачи экономической политики самодержавия сопровождались ужасающей коррупцией государственного аппарата. Большие дороги кишели дезертирами, беглыми, нищими. Население стонало под гнетом увеличивавшихся налогов, но последние мало оздоровили государственные финансы. Война завершилась рядом скандальных процессов, из которых наиболее нашумевшим было дело о казнокрадстве военного министра светлейшего князя Горчакова.

Политика правительства, допустившая неприятеля в Россию, обостряла недовольство, накапливавшееся на обоих полюсах русского общества: крестьянские массы открыто начинали сопротивление вотчинной власти, поместное дворянство проникалось глухой оппозицией против правительственной бюрократии.

 

Послевоенный кризис затянулся на несколько лет; в экономической сфере он быстро сменился торгово-промышленным и сельскохозяйственным оживлением, но в социальной и политической области еще долго звучали отголоски всеобщего возбуждения. Крестьянство волновалось, надеясь на близкое освобождение, но царский манифест от 30 августа 1814 г. их “обнадёжил”: “Крестьяне, верши наш народ – да получит мзду свою от бога”. От себя не царь облагодетельствовал народ новыми законами: от 21 сентября 1815 г., по которому крепостными признавались крестьяне, записанные за помещиками не только по первый двум, но и по последующим ревизиям, а в 1822 г, было возобновлено право помещиков ссылать крепостных в Сибирь.

Консервативное дворянское большинство нападало на частности, но охраняло незыблемость устоев существующего порядка. Прогрессивные дворянские группы переносили свою критику на самые основы политического порядка. Настроения послевоенного кризиса сделались исходным моментом широкого либерального течения.

 

Непопулярность правительственной политики в обществе побудила его искать средства для подъема своей репутации, особенно перед дворянством консервативным. Это выразилось в комплексе мероприятий, который условно называется “Аракчеевщиной” . Но это не только не сгладило противоречий, но еще больше их обострило, увеличив армию недовольных военными, приведя “осолдатченных” военных поселян на грань отчаяния. Армия – освободительница превращалась в армию – душительницу, выполнявшую полицейские функции не только в стране, но и в Европе. Это возмущало многих честных боевых офицеров и солдат.

Аракчеевщина вызвала в народе ропот и протест. Протестовали и ополченцы, очищенные войной от нравственного рабства, возмущались и крестьяне, еще более зажатые в тиски помещичьей эксплуатацией; больше всех бунтовали военные поселяне. Бунт проник в армию, в самый надежный, по мнению государя, полк – Семеновский.

 

К всеобщему недовольству политикой Александра I примешивалась и широкая непопулярность личности монарха, скомпрометировавшего себя в начале Отечественной войны. Сама великая княгиня Екатерина Павловна писала брату: “Я представляю Вам судить о положении вещей в стране, главу которой презирают”. Она замечала, что такие чувства не составляют особенности какого-нибудь одного класса: “вое единодушно Вас осуждают” /197а,192/.

Наконец, ничуть не скрываемое презрение и ненависть Александра ко всему русскому, и это в годы триумфа России, после победы над Наполеоном, разумеется, вызвало неприязнь к особе государя у патриотически настроенной военной молодежи. Она, столкнувшись с социальными противоречиями в ходе войны и будучи свидетелем решения многих противоречий на Западе, задумалась над их причинами. Многих потянуло учиться, некоторые занялись самообразованием, таким образом, познав достижения передовой либеральной науки, известными авторитетами которой были профессора К.Ф.Герман, А.П.Куницын.

 

Научный подход к изучению общественных проблем, опыт революционных потрясений на Западе, неизбежно порождали у молодежи мысль о необходимости политических и экономических преобразований.

 

Развитие свободомыслия в обстановке духовного гнета, гонений на передовую науку и засилия мракобесов, чиновников и попов обогащало общество еще одной серией конфликтов и противоречий, из которых и вырастали декабризм и декабристы.

 

Жизнь П.И.Пестеля (1793-1826 гг.)

 

П.И.Пестель родился в 1793 г. в семье обрусевших немцев, прибывших в Россию во время великого петровского обновления. Иммигранты обрели в России вторую родину. “Россия есть наше отечество в течение 100 лет11 – писал И.Б.Пестель сыну Павлу, когда тот учился в Германии /169,169/, От прежней родины у Пестелей сохранились родственники, лютеранство и некоторые культурные традиции, вое остальное было плодами русской почвы. Они принадлежали к числу тех дворянских фамилий, основным источником существования которых было государственное жалование. Как и многие служилые дворяне, семейство имело небольшую вотчину – село Васильево (149 душ) в Псковской губернии – приданое жени И.Б.Пестеля /213,197/, но это маленькое село не могло быть основным источником доходов высокого государственного сановника. Положение в обществе, содержание большой семьи, соблюдение светских правил и приличий, все это требовало больших расходов, которые покрывались из жалования сановного И.Б.Пестеля.

Психологически немаловажно, что мальчик Пестель рос вне атмосферы непосредственной эксплуатации крестьянства. Владея небольшим имением, родители жили на жалование, осознавая свое существование за счет службы “государю и отечеству”. Отец писал своим детям, когда те учились в Дрездене: “Чтобы получать преимущества и награды от своего государя, надо начать с того, чтобы сделаться способным быть употребляемыми на службу своему отечеству с пользою… Какое счастье иметь возможность сказать: я служу моему государю с усердием и полезен моему отечеству /169,169/.

Вместе с тем у Пестелей были некоторые основания осознавать себя представителями западноевропейской культуры. Мать Павла Ивановича – Елизавета Ивановна, урожденная Крок, была образованная женщина, дочь писательницы из Дрездена А.Крон /219,28-29; 172,59/. А.И.Колечицкая – соседка Пестелей по имениям – в дневнике так характеризует Елизавету Ивановну: “… ума высокого, украшенного познаниями, доступными лишь немногим женщинам” /213,195/.

 

В плане субъективных условий развития декабриста первостепенное значение имела выдающаяся одаренность мальчика, с самых ранних лет увлекшегося учебой, проявлявшего при этом и незаурядное упорство в овладении знаниями. Поэтому важно, что у Пестелей была хорошая библиотека, по сведениям несколько более позднего времени, содержавшая произведения не только Буало, Бомарше, Беранже, Фонтенеля и Ламартина, но и Вольтера, Монтескье, Мармонтеля, Руссо и даже Сен-Симона /213,195/.

 

Годы отрочества П.И.Пестеля (1805-1809) отмечены жизнью и учебой в семье своей бабушки-писательницы, в крупном политическом и культурном центре Европы – Дрездене. Об этом периоде достоверно известны только похвалы способностей и трудолюбия Пестеля со стороны его профессоров. Но естественно предположить, что это был ванный период его развития. То было время великих событий в жизни Европы – совсем недавно разразилась Великая французская буржуазная революция, стали рушиться феодальные порядки в Германии, Италии, Испании; на полях сражений решались судьбы народов. Итальянская кампания и египетская экспедиция Наполеона, а вслед за нею блистательные итальянская и швейцарская кампании Суворова, Трафальгар, а затем Аустерлиц, разгром Австрии, а затем Пруссии. Позор Тильзитского мира. С принятием Наполеоном императорского титула все яснее становился захватнический характер его войн – естественно вырисовывалась роль России как главного оплота борьбы народов Европы против наполеоновской тирании. Все это должно было стимулировать чувства патриотизма. Очень возможно, что уже в это время патриотизм внешнеполитической направленности углубляется у Пестеля внутриполитическими раздумьями. Позднее, на следствии, он вспомнит: “Рабство крестьян всегда сильно на меня действовало” /67,89-90/. В характеристике окончившего в I8II году Пажеский корпус П.И.Пестеля запишут: “замечаем был в суждениях о несправедливости порядка крепостного состояния и желательности равенства всех людей”/219,17/. Очень вероятно, что еще в Дрездене, сопоставляя Запад и Россию, Пестель стал задумываться о несправедливости рабства русского народа.

 

Краткий период обучения на последнем курсе Пажеского корпуса (I809-I8II гг.) и службы в армии (I81I-I8I2 гг.) знаменателен началом развития радикальной политической мысли юноши. Готовясь к поступлению на последний курс Пажеского корпуса, чтобы догнать товарищей в политических науках, Пестель “приватно” слушает курс политической экономии умеренно-либерального профессора Германа, читает рекомендованную литературу – авторов гораздо более глубоких и смелых, чем профессор, в том числе Монтескье, Локка, Руссо, Мабли, Смита, Бентама /219,37-38/.

С этих пор политические и военные науки – главное его увлечение. “О политических науках не имел я ни малейшего понятия до самого того времени, когда стал готовиться ко вступлению в Пажеский корпус, в коем их знание требовалось для поступления в верхний класс. Я им тогда учился у профессора и академика Германа, преподававшего в то время сии науки в Пажеском корпусе. По выходе из Пажеского корпуса занимался я наиболее военными и политическими науками и особенную имел склонность к политическим, а потом к военным”. “Когда я получил довольно основательные понятия о политических науках, тогда я пристрастился к ним. Я имел пламенное рвение и добро желал от всей души. Я видел, что благоденствие и благополучие царств и народов зависит по большей части от правительств, и сия уверенность придала мне еще более склонности к тем наукам, которые о сих предметах рассуждают, и путь к оным показывают” /67,89-90/.

 

Политические науки на первом месте, но рядом с ними и военные, но дело, вероятно, не только в том, что ему предстояла военная служба. Жизнь (судьба Наполеона, например) показывала неразрывную связь военного дела с политическими судьбами народов. Тогда многие одаренные молодые люди, из тех кто не питал иллюзий о возможности вечного мира, как Пьер Безухов, разрабатывали проекты военных преобразований, как Андрей Болконский.

В этот период, когда, казалось, высоко поднялась звезда Сперанского, Пестель, увлекаясь политическими науками, возможно, все основательнее стал приобщаться не только к западноевропейскому, но и к русскому Просвещению второй половины ХИ в. И в этом решающую роль, пожалуй, сыграли те выводы, которые Пестель делает из курса лекций профессора Германа и прочитанной к этому курсу литературы. Б.Е.Сыроечковский предостерегает нас от преувеличения степени либерализма К.Ф.Германа и его курса, ибо в последней просветительские идеи давались в урезанном, фальсифицированном виде /219,52-54/, но через Германа Павел Иванович приобщается к первоисточникам этих передовых идей.

 

Выводы, сделанные Пестелем, навсегда ложатся в основу его социально-политических взглядов. Это, прежде всего теории естественного права и договорного происхождения государства, из которых Пестель выводил принципы суверенности народа и соотношения общего блага с благом отдельного гражданина. Это и принцип свободы хозяйственной деятельности, как необходимой предпосылки успешного развития народного хозяйства. Это и взгляд на борьбу народов и антагонистических классов как на двигатель исторического развития общества /213,54/.

Как в свое время Радищев, Пестель уже в Пажеском корпусе от протеста против несправедливости воспитателей по отношению к невиновному товарищу /219,16/ естественно переходит к отрицанию самодержавно-крепостнических порядков. Некоторое воздействие могли оказать и рассказы отца о своей борьбе с коррупцией аристократии и рядовых чиновников, о том, что аристократия отделяет самодержца от народа /93,373-374/- Однако Пестель ухе в Пажеском корпусе задумывается о резонности и самого самодержавия. Директор Пажеского корпуса Клингер пишет в I8II году в характеристике Пестеля, представленной Александру I: “Камер-паж Пестель за время пребывания в Пажеском корпусе неоднократно замечаем был в настроении критики порядков, в оном корпусе водворенных; имеет ум, в который легко извне вливаются вольнолюбивые внушения. Тако: подвергал рассуждению о значении помазания вашего величества, замечаем был в суждениях о несправедливости порядка крепостного состояния и желательности равенства всех людей” /219,17/.

 

Своеобразным свидетельством крамольности помыслов его является вступление уже в Пажеском корпусе в масонскую ложу.

 

Значение Отечественной войны и заграничных походов для развития движения декабристов обстоятельно освещено в нашей литературе. В плане настоящей работы следует обратить внимание на механизм нравственно-психологического воздействия событий I8I2-I8I5 гг. на Пестеля. Он был активнейшим их участником и героем. Вот как он сам об этом пишет, отвечая Следственному комитету: “По открытии компании 1812г. находился я во фронте при полку к был с полком в сражении при селе Бородине, где под самый уже вечер 26 августа ранен бык жестоко оружейною пулею в ногу с раздроблением костей и повреждением жил, за что и получил золотую шпагу с надписью “За храбрость”. От сей раны пролежал я до мая месяца 1813 г. и, не будучи еще вылечен, но имея рану открытою, из коей чрез весь 1813 г. косточки выходили, отправился я к армии гр.Витгенштейна, к коему назначен был в адъютанты. При нем находился я всю кампанию I8IJ и 1814 гг. и во всех был сражениях, где он сам находился. За Лейпцигское сражение получил “я орден св.Владимира 1У степени с бантом, а за вое предшествовавшие дела 1813 г. в коих находился после перемирия, был произведен за отличие в поручики. За кампанию 181* г. подучил орден св.Анны 2-го класса” /67,92/.

 

О том же свидетельствует и его формулярный список /№а,”~ 28/. Судя по всему, в том числе и по его собственным свидетельствам, за эти годы Павел Иванович приобрел не очень много новых идей, но много узнал, убедимся в человеческом величии русского народа.

Личность формируется по образу и подобию окружающих людей – либо подражая привлекающий симпатии, либо поступая в противоположность вызывающим отвращение. А тут у него на глазах сотни тысяч людей (тот самый народ, о котором трактовали политические науки) шли на смерть за отечество. Это была великая школа действенного патриотизма, превращавшая теории в убеждения. Все дальнейшее духовное развитие Пестеля протекало под воздействием опыта великих событий 1812 г. и походов I8I3-I8I5 гг.

 

С 1814 по 1818 г. Пестель находился сначала в Митаве, а затем на Украине, служа при штабе главнокомандующего 2-й армией гр.Витгенштейна. Эта армия была “заражена” крамольными настроениями, так как сюда на юг ссылались неугодные правительству офицеры. Армия располагалась на границах вечно волновавшихся Молдавии и Валахии. Южная армия имела репутацию рассадника свободомыслия. Частые возмущения украинских крестьян, наблюдения жизни военных поселян, волнения в Молдавии и Валахии – все это активизировало настроения протеста молодых офицеров.

 

Добросовестным и серьезным отношением к службе, старательным и кропотливым исполнением своих обязанностей и поручений, Пестель зарекомендовал себя прекрасным офицером и заслужил уважение начальства и товарищей. Главнокомандующий граф Витгенштейн говорил, что Пестель был бы на своем месте и министром и командующим армией. Не менее высоко ценил его и начальник штаба II армии П.Д.Киселев /102а,57-58/.

 

Пестель был не только исполнительным и старательным служакой, он творчески относился к своим обязанностям по службе. Это лучше всего иллюстрирует его деятельность в качестве командира Вятского полка (с ноября 1821 г.). Принимая полк, Пестель так писал о его состоянии Киселеву: “Кромин (бывший командир полка,- Н.М.) за весь этот год только ограбил полк, он положил себе в карман 30000 руб. и ничего не сделал… Внутренняя жизнь полка находится в таком состоянии, что у Вас волосы поднялись бы на голове, если бы войти во все подробности дела” /172,202/. Благодаря настойчивости и огромной энергии Пестеля, запущенный Вятский пехотный полк стал образцовым и на императорском смотре в 1822 г. вызвал восхищение придирчивого монарха – “совсем как гвардия”.

 

Пестель не только блестящий командир-организатор и практик, но и глубокий теоретик военного искусства. Развивая в своих работах, посвященных армии, военное искусство, он продолжал славные традиции русской армии, заложенные Петром I, Суворовым, Кутузовым. Им были написаны: “О полковом хозяйстве”, “Замечания на существующие о мундирных вещах положения”, “Записка на проект о новой табели”, “Рассуждение о составе войск”, “Образование государственного приказа военных сил”, “Записка о маневрах”, “Записка о штабах”, “Об удобнейшее устройстве управления армией” /102а, 54-68,83-130/.

Время с 1815 г. сам Пестель считал новой эпохой развития таких людей, как он: “Возвращение Бурбонского Дома на французский престол и соображения мои впоследствии о сем происшествии могу я назвать эпохою в моих политических мнениях, понятиях и образе мыслей, ибо начал рассуждать, что большая часть коренных постановлений, введенных революциею, были при реставрации монархии сохранены и за благие вещи признаны, между тем как все восставали против революции, и я сам всегда против нее восставал. От сего суждения породилась мысль, что революция, видно, не так дурна, как говорят, и что может даже быть весьма полезна, в каковой мысли я укрепился тем другим еще суждением, что те государства, в каких не было революции, продолжали быть лишенными подобных преимуществ и учреждений. Тогда начали сии причины присовокупляться к выше уже приведенным, и начали во мне рождаться, почти совокупно как конституционные, так и революционные мысли. Конституционные были совершенно монархические, а революционные были очень слабы и теины. Мало-помалу стали первые определительнее и яснее, а вторые сильнее. Чтение политических книг подкрепляло и развивало во мне все сии мнения, мысли и понятия. Ужасные происшествия, бывшие во Франции во время революции, заставили меня искать средство к избежанию подобных, и сие-то произвело на мне впоследствии мысль о временном правлении и о его необходимости, и всегдашние мои толки о всевозможном предупреждении всякого междоусобия” /67,90-91/.

После практики великих исторических событий, в которых он и такие как он весьма активно участвовали, наступила пора раздумий, осмысления пережитого и того, что происходило у них на глазах. Очень важно, что школа войны естественно отобрала и даже сгруппировала людей одного типа, практически подготовленных защищать интересы отечества.

 

В конце 1816 г. Пестель становится членом Союза Спасения и сразу же начинает энергично вербовать новых членов. Он не является основным автором устава этой организации. Уже тогда он выступает решительным сторонником твердой диктатуры Временного революционного правительства и проявляется это в его докладе перед введением в Устав, где он подчеркивал “блаженство” Франции под управлением Комитета общественного опасения – органа якобинской диктатуры /219,170-173/. Пестеля, как и его товарищей, волновал вопрос о даровании свободы крестьянам, для этого они собрались пригласить большую часть дворянства к поданию просьбы государю императору. Но “первоначальная мысль о сем, – как вспоминает Пестель на следствии, – была кратковременной; ибо скоро мы получили убеждение, что нельзя будет к тому дворянство склонить” /67,100/.

 

“Вместе с учреждением Общества истинных и верных сынов отечества появились мысли конституционные, но весьма неопределительные, однако же больше склонные к монархическому правлению” /67,15V” Свой первый вариант конституции Пестель создавал стоя на позициях конституционного монархизма. Но в обществе обсуждались не только монархические конституции, а сам Пестель говорит, что “первую мысль о республиканском правлении подал проект конституции Новикова” /67,91, 101/.

 

В 1817 г. в московском отделении Союза спасения возник проект цареубийства, “поводом к которому послужили ужасы при введении военных поселений в Новгородской губернии. Пестель решительно отвергает этот путь как преждевременный, доказывая необходимость тщательной и всесторонней подготовки к перевороту /219,165-173/. В Союзе благоденствия революционная деятельность Пестеля активизируется. В конце 1818 или в начале 1819 г. он пишет “Записку о государственном правлении”. Здесь он еще сторонник конституционной монархии и предполагает отмену крепостного права в очень замедленной форме. В 1819 г, Пестель принимает активное участие в спорах о преимуществе республики перед конституционной монархией. В то же время он продолжает пропаганду и агитацию идей Общества, привлекая новых сторонников.

В литературе хорошо выяснено огромное значение революционной организации как орудия и средства революционной борьбы. В плане настоящего исследования необходимо акцентировать внимание на роли возникших тайных организаций для духовного развития их участников. При отсутствии революционной программы, стратегии и тактики (без которых невозможно успешное революционное движение), в условиях аракчеевщины, революционная организация была важнейшим условием разработки революционной теории, в Союзе Спасения, а затем в Союзе Благоденствия собирались идейно близкие люди, первоначально объединенные отрицанием крепостничества и аракчеевщины, отвращением к скалозубам, фамусовым, молчалиным и загорецким. В тайных организациях и развернулась целенаправленная, систематическая разработка революционной идеологии. Опыт “Пугачевщины”, стихийных крестьянских волнений, а затем и выступления Семеновского полка, опыт Великой Французской революции и современных им революционных движений на Западе, могучий поток идей западного и наследие русского Просвещения второй половины ХУШ в., в том числе и наследие Радищева – все это творчески осмысливалось в горячих товарищеских спорах со многими достойными оппонентами: “… Я в сем образе мыслей укреплен был как чтением книг, так и толками о разных событиях, а также и разделением со мною моего образа мыслей многими сочленами общества” /67,91/  Споры Пестеля с первоначально более радикальным Новиковым (“Новиков говорил мне о своей республиканской конституции для России, но я еще спорил тогда в пользу монархической, а потом стал его суждения себе припоминать и с ними соглашаться”) “племянником выдающегося просветителя, как бы олицетворяют связь поколений деятелей освободительного движения. “От монархического конституционного образа мыслей был я переведен в республиканский главнейше следующими предметами и соображениями: – Сочинение Детю Детраси на французском языке очень сильно подействовало на меня, и доказывает, что всякое правление, где главою государства есть одно ЛИЦО, особенно, ежели сей сан наследствен, неминуемо кончится деспотизмом. Все газеты и политические сочинения так сильно прославляли возрастающие благоденствия в Северных Американских Соединенных Штатах, приписывая сие государственному их устройству, что сие мне казалось явным доказательством в превосходстве республиканского правления”.

В республиканском “образе мыслей” Пестеля утверждает анализ республиканских традиций в политической истории стран Европы и России и анализ современного политического состояния конституционно-монархических государств Европы с точки зрения “государственного благоденствия”. “Происшествия в Неаполе, Гишпании и Португалии имели тогда большое – на меня влияние. Я в них находил, по моим понятиям, неоспоримые доказательства в непрочности монархических конституций и полные достаточные причины в недоверчивости к истинному согласию монархов на конституции, ими принимаемые. Сии последние соображения укрепили меня весьма сильно в республиканском и революционном образе мыслей” /67,91/.

Переход Пестеля из позиции революционного республиканизма – начало высшего этапа формирования его личности. “Все сие произвело, что я сделался в душе республиканец и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении”. Этому этапу свойственны разнообразие и расцвет деятельности Пестеля во всех её проявлениях.

 

В 1820 г. Пестель на Петербургском совещании делает доклад о предпочтительности республиканского правления. Он не только сам убедился в преимуществах республики, но и способствовал формированию республиканского течения в Тайном обществе /193,341-344/. Принятие республиканской цели ставило вопрос о доме Романовых, как об угрозе существованию республики. Пестель и Н.Муравьев высказываются за цареубийство. Другие члены Союза опасались, что за цареубийством последуют анархия и гибель России, но Пестель уверял, что общество сможет отвратить анархию, назначив “наперед из среды своей Временное правление, облеченное верховной властью”. Примерно в 1820 г. Пестель пишет “Социально-политический трактат”, в котором критикует сословный строй и феодальную аристократию, провозглашая утопический союз монарха, а народом, борьбу народа как о “аристокрацией феодальной”, так и с “аристокрацией богатств”. Как полагает М.В.Нечкина, этот документ умышленно был составлен в конституционно-монархической форме, ибо был предназначен для агитации, для чтения широкому кругу лиц, не являющихся членами общества, дабы выявить сочувствующих.

Считая, что будущей республике необходима конституция, Пестель весну и лето 1820 г. усиленно занимается. Появляется первый дошедший до нас конституционный проект “Русская Правда”. И эта первая на Руси конституция была республиканской. Там было слово “царь”, но оно вводилось в целях конспирации, потому что это давало возможность Пестелю показывать отрывки конституции даже не членам общества.

 

Важнейшей организационной проблемой, вставшей перед русскими тайными организациями, была проблема соединения Южного и Северного обществ. Осуществление этой задачи взял на себя Пестель. Перед отъездом в Петербург, где он должен был договориться о совместных действиях, Пестель проводит работу по дальнейшему сплочению южан. Он обсуждает и согласовывает будущую программу объединения с северянами в Васильковской и Каменской управах . Эти совещания показывают, что южане свои надежды на преодоление разногласий с Северным обществом возлагали на Пестеля и поэтому наделили его высокими полномочиями: по свидетельству С.Г.Волконского ему при переговорах “дано было право по соображению обстоятельств делать по его рассмотрению изменение в постановлениях, принятых южными членами” /69,166/.

В переговорах с северянами в марте 1824 г. Пестель проявил себя гибким и талантливым дипломатом, сумевшим согласовать планы двух обществ не поступаясь основными принципами своей программы. Делая целый ряд уступок требованиям северян, оставался убежденным республиканцем. Признавая возможность победы конституционной монархии и уступая Рылееву, требовавшему Учредительного собрания вместо диктатуры Временного правительства, Пестель сумел достичь бесспорно важнейшей в тот момент цепи – настоять на слиянии обществ под одним управлением, с железной дисциплиной. Он мог допустить замену Временного правления Великим Собором, так как считал, что его “Русская Правда” завоюет большинство депутатов. В результате петербургских совещаний, как свидетельствует сам Пестель: “постановили мы действовать заодно, друг другу во всем воспомошествуя, и принимать взаимно приезжающих членов как членов одного общества” /67,163,187/.

 

Период после петербургских совещаний – до 14 декабря 1825 г. – это время наиболее активной деятельности Пестеля. Объединившиеся тайные общества совместно вырабатывали план действий – план подготовки восстания, в этом Пестель принимает самое деятельное участие. Были обсуждены не менее четырех конкретных планов выступления, и в их обсуждении огромную роль сыграло мнение Пестеля. Попытки преждевременного выступления были отвергнуты и все внимание было обращено на выработку окончательного плана действий.

 

С приближением к реализации замыслов возникали и сомнения в правильности и возможности предполагаемых действий! “… в течение всего 1825 г. стал сей образ мыслей “либеральных” и “вольнодумных” во мне ослабевать, и я предметы начал видеть несколько иначе, но поздно уже было совершить благополучно обратный путь. Русская Правда не писалась уже так ловко, как прежде. От меня часто требовали ею поспешить, и я за нее принимался, но работа уже не шла, и я ничего не написал в течение целого года, а только прежде написанное кое-где переправлял. Я начинал сильно опасаться междоусобий и внутренних раздоров, и сей предмет сильно меня к цели нашей охладевал. В разговорах иногда, однако же, воспламенялся я еще, но ненадолго, и все уме не то было, что прежде. Наконец, опасения, что общество наше открыто правительством, привело меня опять несколько в движение, но и тут ничего положительного не делал и даже по полку оставался на сей счет в совершенном бездействии до самого времени моего арестования” /67,Э2/.

Трезвый учет реальных сил общества и перспектив восстания при наличии серьезных разногласий в Тайном обществе иногда порождал глубокие сомнения. Порой оживали религиозные настроения, отразившиеся в письмах его к матери. (Письмо в мае 1825 г.). Усугубляли эти настроения Пестеля и те необоснованные обвинения и подозрения в стремлении узурпировать власть и установить личную диктатуру, которые выражали некоторые члены общества /65,*17-*18/.

 

Однако этот его психологический спад продолжался недолго и не оказал ощутимого влияния на активность общества. Оно дружески поддержало Пестеля и, казалось, теперь возвращало ему тот мощный заряд революционной энергии и уверенности в нужности и справедливости своего дела, который в свое время сообщил ему Пестель. Реальная угроза разоблачения, опасность делу, которому были отданы годы и силы, ответственность перед товарищами, надеявшимися на него, как на руководителя, усиливающаяся перед лицом опасности сплоченность общества, отсутствие путей назад, совесть и честь революционера, возрожденная вера в правоту дела обусловили преодоление Пестелем душевного кризиса и новый подъем революционной активности. Осенью 1825 г. он принимает новых членов, способствует присоединению “Общества соединенных славян”, пишет краткое изложение “Русской Правды” – “Государственный завет”, руководит поисками новых революционных организаций, дает советы по подготовке солдат к восстанию, неоднократно обсуждает намеченный план действий, организует контакты с польскими революционерами.

 

Теоретическая деятельность Пестеля переплеталась с пропагандистской и организационной, теоретические искания, таким образом, в какой-то мере проверялись на практике. В процессе такой новаторской, творческое деятельности Пестель и его товарищи создавали не только новую тогда революционную программу, стратегию и тактику, революционную организацию, но и творили из самих себя новый тип личности.

 

Поведение Пестеля в Петропавловской крепости во время следствия свидетельствует о резких колебаниях в настроении этого человека. Бывали дни отчаяния, тогда он писал покаянные письма, но моменты, когда он терял почву под ногами, сменялись восстановлением душевного равновесия. В эти периоды рождались его показания, которые раскрывали широкую картину становления его революционной личности и необходимости уничтожения феодально-крепостнического строя России. Пестель на следствии принял “собеседником потомство” и вел “с ним диалог, не обращая внимания на подслушивающий этот разговор следственный комитет” /174а, 51/.

 

Жизнь М.С.Лунина /1787-1845 гг./

 

М.С.Лунин до К лет рос и воспитывался дома (1787-1803) в семье, принадлежавшей к высшим, привилегированным слоям  русского столбового дворянства /192,8/. И его биография расшифровывается о учетом редкой интеллектуальной и эстетической, в том числе и музыкальной, одаренности от природы в сочетании с самодеятельно воспитанным в условиях дворянских вольностей железный характером. И Лунин, принадлежа к высшим слоям служилого дворянства и не живя в психологической атмосфере прямой эксплуатации крестьянства, с детства осознавал бытие семьи как жизнь за счет службы государю и отечеству.

У него было много учителей – и русских и иностранцев, в том числе французы, англичанин, швейцарец, швед /66,121, 128/. В результате он не получил сколько-нибудь глубокого и систематического образования. Зато великолепно овладел французским, английским, ненецким и латинский языками (в Сибири изучил и древнегреческий), а также искусством верховой езды, фехтования и танцев /192,10/. Под влиянием учителя-иезуита Лунин не только избавился от исповедей у холопствующих перед властями православных попов, но, что гораздо важнее, с детства научился сам выбирать себе веру. Если вспомнить, что годы его учения отчасти совпали с грандиозными событиями Великой революции во Франции, то естественно предположить, что учителя-иностранцы могли помочь ему получить разнообразную информацию о происходившем на Западе.

Первостепенное значение для развития мальчика, а затем и юноши имели тесные родственные и одновременно духовные связи с домом дяди по матери М.Н.Муравьева /192,10/. Семья Муравьевых дала России семерых декабристов. И не последнюю роль сыграл в этом её патриарх М.Н.Муравьев – “…искренний,.но непоследовательный сторонник просвещения… сановник и педагог, историк и поэт…” /156,58/, один из просвещеннейших людей своего времени, сотрудник Н.И.Новикова, товарищ попечителя Московского университета, а затем и министра просвещения. Он был убежден, что каждый должен делать свое дело и со временем просвещение и нравственность преодолеют рабство и невежество, и что просвещенный человек должен жить в согласии о крепостными /238,16/. Его великолепной библиотекой с произведениями крупнейших мыслителей и писателей Франции, Англии, Италии, Северной Америки, а также русских просветителей и в тон числе с сочинениями Радищева, работами Стройновского о необходимости ликвидации крепостничества в России, мог пользоваться и Лунин /15<>,?9/. Дом Муравьевых в жизни Лунина сыгран роль очага просвещения и эстетического образования. Если детство и юность Пестеля отмечены влиянием немецкого Просвещения и западноевропейского искусства,  то Лунин учился осмысливать жизнь, так или иначе, испытывая воздействие русского Просвещения в его аристократической, конечно, интерпретации. Нет никаких данных о политическом вольнодумстве юноши в эти годы, но естественно предположить,  что в свете просветительских настроений богатая информация о придворной жизни Екатерины П и её предшественников едва ли способствовала уважению юноши к самодержавию.

 

В 1803 г. шестнадцатилетний Лунин поступил юнкером в лейб-гвардию /1°2,И/ и с тех пор до вступления в тайное общество он развивается в атмосфере тревожной и переменчивой армейской жизни, окончившейся уже после разгрома Наполеона. Восемнадцатилетний Лунин участвовал в блестящей и трагической атаке кавалергардов под Аустерлицем и вынес там с поля боя смертельно раненого своего шестнадцатилетнего брата Никиту /83,32/.

После ставших легендой походов Суворова позор Аустерлица осознавался тем более болезненно. А потом снова битвы, перемирия, поражения, Тильзит и “дружба” с Францией, а затем и приближение “грозы двенадцатого года”. Войны с Наполеоном, выступившим претендентом на мировое господство, осознавались как дело высокого патриотизма. Свидетельства мемуаристов помогают уловить своеобразную нравственно-психологическую атмосферу гвардейских частей, где служил и воевал Лунин. Друг и соратник Лунина, его сослуживец по Кавалергардскому полку С.Г.Болконский, характеризуя настроения товарищей, отмечал как самую отличительную и похвальную черту в убеждениях молодежи – “Всеобщее желание отомстить Франции за нашу военную неудачу в Аустерлице. Это чувство преобладало у всех и каждого и было столь сильно, что в этом чувстве мы полагали единственно наш гражданский долг …” /65,5-6/. Войны с Наполеоном сознавались как справедливые; суворовские традиции и наличие под рукою великолепного русского солдата давали основания верить в успех борьбы. Общие для всех фронтовиков тяготы, опасности и смерть своеобразно демократизировали отношения, особенно среди офицеров, тем более, что многие из нижестоящих принадлежали к знатнейшим фамилиям России. Тем более, что тогда многие генералы, командиры полков были еще сравнительно молодыми людьми. Отсюда, не нарушавшая необходимой воинской дисциплины, товарищеская атмосфера среди офицеров таких частей. С.Г.Волконский вспоминает, как командир их полка Н.И.Депрерадович в подпитии, вместе с подчиненными, упражнялся в ловкости прыгания. И это, как отмечает Волконский, было типично для “нашего тогдашнего времени”. “В служебном отношении строгая субординация, но вне оной все равны” /65,70/. А в мирные дни – кутежи, волокитство, карты и гвардейское молодечество /65,4,58,68-69/. Лунин и на фронте, и в тылу отличался удивительным бесстрашием, фантазией и непреклонной готовностью поддержать товарища в правом деле. Среди ближайших друзей Лунина и М.Ф.Орлов, вскоре видный деятель движения декабристов, сын одного из руководителей придворного переворота 1762 г. Он многое знал о жизни двора и это, вероятно, помогало Лунину все лучше понимать человеческую реальность самодержавия, особенно после Аустерлица и Тильзита. Серенады гвардейской офицерской молодежи под окнами несчастной в супружеской жизни красавицы-императрицы убедительно свидетельствуют, что в этой среде многие были очень далеки от благоговения перед монархом /65,69/.

 

Чтобы понять Лунина, важно разглядеть еще в детских его годах те факты, которые могут объяснить превращение аристократа в революционера. До 1812 г. Лунин – гвардейский кумир светских лоботрясов. Но толстовский Долохов, пожалуй, приниженное, лишенное важных социально-политических задатков художественное воплощение этого типа. Лунин ‘до Отечественной войны принадлежит к сливкам дворянской гвардейской молодежи, “в мнениях и суждениях независимой” /65,130/. Однако до конца 1815 г. нет никаких свидетельств его вступления на путь революционной борьбы. А в 1816 г. он как-то сразу становится в центре возникшей тайной организации. И заявление его: “Я никем не был принят в число членов Тайного Общества; но сам присоединился к оному, пользуясь общим ко мне доверием членов, тогда в малом числе состоявших” /66, 115/, т.е. что его никто туда не вербовал и не принимал, как и утверждение Пестеля, что он сам собою, естественно, стал революционером, судя по всему, истинно, а не только выражает стремление взять на себя всю вину перед судьями.

Сведения о его деятельности в годы Отечественной войны и походов на Запад даже в самом сжатом изложении весьма красноречивы. Он оказывается участником всех крупнейших сражений Отечественной войны, и не только “по воле рока”. В начале августа 1812 г. в кровопролитнейших боях за Смоленск Лунин, произведенный еще в 1810 г. в штаб-ротмистры и имея Анну 1У-й степени еще за Фридлянд, находясь со своим полком кавалергардов в резерве, идет сражаться рядовым в ряды пехоты. В Бородинской битве он на самых адских участках – на Семеновских флешах, а затем у батареи Раевского, за что и награжден был золотой шпагой “За храбрость”. А затем сражения под Тарутиным, Малоярославцем, под Красным, изгоняет остатки “великой армии” Наполеона из России, а затем воюет на полях Центральной и Западной Европы. В марте 1814- г. вступает со своим полком кавалергардов в Париж. К этому времени он уже кавалер ордена Владимира 1У-й степени с бантом и Анны 11-й степени /192,11-19/.

 

Сам Лунин очень мало рассказывал о своих фронтовых судьбах и вероятно не только потому, что привык к тому, что другие рассказывали о его подвигах. “Мы были дети 1812 г.” – говорил другой декабрист, родственник Лунина. По отношению к Лунину эти слова особенно верны. До войны – он идеал дворянина-гвардейца, взращенный на крестьянском ржаном хлебе и дворянских вольностях, образчик человека не только сильной, блестящей и смелой мысли, но и непреклонной, ни перед чем не останавливавшейся воли, могучего духа, человек типа А.И.Румянцева, или дяди друга Лунина – А.Г.Орлова-Чесменского. А в результате Отечественной войны и походов на Запад он превращается, в сущности, в совсем иного человека, иную личность. Проще всего предположить, что в данном случае лучшие качества дворянства естественно преобразуются в свойства революционера. В мирной жизни без Лунина не проходило в столице ни одной дуэли /89,227/, а в Отечественной войне без него не обходилось ни одно крупное сражение. Связь очевидна. И она действительно существовала – и для таких дуэлей и для сражений необходимо мужество. Но в данном случае не столько дуэли объясняют военную деятельность Лунина, сколько наоборот. И в данном случае результаты процесса помогают понять его начальные этапы.

В ходе войны против Наполеона, оказавшись во Франции, Лунин внимательно изучает социально-экономическую и политическую жизнь её (об этом у нас еще пойдет речь) и уже в конце 1815 г. высказывает убеждение в полезности распространения опыта революционной Франции на другие страны. И. Оже вспоминает: “Он был в Париже в 1814 г. и воспользовался этим, чтобы изучить социальное положение или, лучше сказать, организацию Франции сравнительно с Россией. В то время как другие наслаждались парижскою жизнью, он изучал её, стараясь, все понять и отдать себе отчет в том, что зовется цивилизацией. Внимание его равно привлекали как лица, стоявшие во главе правления, так и низшие управляемые классы народа. Ему все хотелось видеть, знать, понимать, чтоб потом рассказывать на родине” /90,521/.

 

Хорошо известно, что Лунин не единственный дворянский революционер, и все же такие результаты – порождение не имманентных законов дворянской жизни. В плане истории личности самого Лунина механизм превращения его, скорее всего объясняется тем, что сила и смелость ума, высота его патриотизма соответствовали силе и смелости характера. Герой гвардейского молодечества, в Отечественной войне он увидел совсем иной героизм русского мужика, защищавшего свою родную землю. Лунин знал цену мужества, и мощный разум его оказался способным, вопреки дворянскому наследию, оценить величие подвига народа, “Упорная борьба против соединенных сил Европы совокупила народ для защиты своего достояния, которое одни меры правительства не в состоянии уже были охранять” /85,69/.

В результате напряженной умственной работы Лунин еще в конце 1815 г. высказывает убеждение в необходимости распространения революционного опыта Франции на другие страны; “бунт – это священная обязанность каждого” /90,527/.

 

Период с 1815 по 1<с;25 гг. – большой, сложный и важный в развитии Лунина. Зародившиеся в нем революционные идеи влекут его в бунтующую Латинскую Америку к Боливару /90,529-531/.

Человек практичный и решительный, он активно участвует в деятельности тайной революционной организации в России – “Союза Спасения”, где первым предлагает проект цареубийства и вступает в полемику с Пестелем /192,24-25/. Но это его предложение не вошло в Устав Союза Спасения и Лунин, не видя условий для решительных действий в ближайшее время, уезжает во Францию. Интенсивная политическая борьба в остывающей послереволюционной Франции между реставрированной политической властью роялистов и утвердившейся в экономике властью буржуа делали её узлом сложных социальных противоречий, которые в обстановке относительных буржуазных свобод решались и на трибунах парламента и в печати. Все это делало Францию в глазах Лунина и других молодых русских буревестников лабораторией социальной жизни. В Париже Лунин тщательно изучает опыт революционной и политической борьбы, вероятнее всего, сам участвует в одной из карбонарских вент Франции /91,62-64/. Изучая высшие достижения политической мысли Запада, он знакомится с Сен-Симоном, который остался очень высокого мнения о талантах и уме Лунина, “думал употребить его в дело для распространения своих идей” /91,65/. Но Лунин и Сен-Симон не сошлись во мнениях о значении политической деятельности /91,65-66/, которую Сен-Симон, как известно, отрицал.

 

Как и предсказывал Лунин своему другу И. Оже, его “пребывание во Франции” не осталось “без пользы для России” /91, 64/. Получив после смерти отца большое наследство, Лунин в первой половине 1817 г. возвращается на Родину. Примечательно, что крепостническое наследство не только не приостанавливает его революционной деятельности, но стимулирует её. В теории и политических взглядах он примыкает к наиболее радикальному направлению среди декабристов. В Петербурге Лунин находит качественные изменения в деятельности Союза Спасения. Возрос численный состав организации, был принят Устав, разработанный Пестелем. В организации царила атмосфера оживленных споров по программным, тактическим и организационным вопросам /192,35/. Лунин активно включается в деятельность общества. Он участвует в совещаниях, на которых Шаховской и Якушкин предлагали взять на себя убийство Александра I. Но пребывание во Франции не прошло даром, изменяется его отношение к цареубийству, он считает его уместным лишь при известной готовности общества к этой акции /192, 35/.

Лунин в качестве члена Коренного Союза – руководящего центра в Союзе Благоденствия, принимает программу этого общества (I часть Зеленой книги).

В начале 1820 г. он участвует в совещании на квартане у Глинки, где обсуждался вопрос о наиболее желаемой для России форме государственного устройства. С.Б.Окунь пишет, что “в вопросе об уничтожении деспотизма он еще не вышел за рамки общих представлений о конституционном законе. В начале 1820 г. Лунин мог голосовать за республику, не будучи убежденным республиканцем, но мог согласиться и с ограниченной монархией, не будучи убежденным сторонником конституционно-монархического строя” /192,46/. Исходя из показаний Пестеля о результатах голосования на этом совещании /67, IOI-IQ2/, можно полагать, что Лунин проголосовал за республику.

 

После раскола общества на Северное и Южное, Лунин, недовольный вялостью северян, вступает в тесные контакты с Пестелем, едет в Польшу, помогая южанам установить связи с польскими революционерами /192,57-63/.

 

Не менее замечателен в личном плане и последний период его деятельности – от ареста в 1826 г. до таинственной смерти. Сила и ясность, практичность и трезвость ума позволяли ему видеть ограниченность средств, с помощью которых декабристы намеревались “перевернуть всю Россию”, но на следствии он разделяет с товарищами всю ответственность за самые активные их действия, а, попав на каторгу, он и оттуда ведет наиболее активную борьбу с самодержавием. Пожалуй, никакой другой период жизни не характеризует так ярко социального облика, нравственного здоровья и человеческой красоты Лунина, как годы каторги и ссылки. Воспитанный в атмосфере всех благ и наслаждений аристократии “золотого века” российского дворянства, он обладал даром радоваться утренней свежести каторжного дня, а затем и простой крестьянской работе поселенца, и умел заражать бодростью и жизнелюбием своих товарищей. “Истинное счастье – в познании и любви к истине” /85,34/. Розен вспоминал: “когда Лунин выйдет на работу с нами, то любо было смотреть на его красивый стан, на развязную походку, на опрятную одежду и любо было слушать его умный и живой разговор” /192,13V”

Как это ни невероятно, но он сумел, хотя и не без помощи судьбы, быть счастлив и в Сибири и не только от познания истины – во время прогулок с М.Н.Волконской, глубоко тая к ней чувство любви и восхищения. И в этом ему не изменяли ни мощный ум, ни знание людей, ни чувство прекрасного. М.Н.Волконская была действительно одной из самых замечательных женщин той эпохи. Младшая дочь выдающегося генерала Отечественной войны, героя битвы за Смоленск и Бородинского сражения, она уже четырнадцатилетней девочкой вызвала влюбленность двадцатилетнего Пушкина, а в 19 лет оставила только что рожденного ребенка родителям, отправилась в Сибирь, чтобы преклонить колени перед каторжными кандалами мужа и разделить с ним все беды “государственного преступника”.

 

Основную часть времени Лунин стал проводить за книгой или газетой. Он не прекращал самообразовательной деятельности, много читал – “ум требует мысли, как тело пищи” /85, 37/, о чем свидетельствует его Урикская библиотека и сведения о прочитанном им в Чите, Петровском заводе и в Акатуе /229,119-120/.

 

Главное же то, что Лунин, при первой же возможности снова начинает “действия наступательные” на самодержавие. Твердое убеждение Лунина, что вновь наступает момент, когда великое дело призывает членов Тайного общества “к оружию” и что таковыми в данных обстоятельствах являются “слово и пример”, было итогом глубоких раздумий и тонкого анализа обстановки в стране, – пишет СБ.Окунь /192,140/. Лунин осознал специфические особенности общественного развития России в столь сложный период времени, каковыми были конец 30-х -начало 40-х годов XIX в. Уловил, что внутри государства совершается великая работа – “работа глухая и безмолвная, но деятельная и непрерывная”, итогом которой явилось широкое развитие в стране “недовольства и революционных идей /192, 140/.

Деятельность Лунина была обусловлена необходимостью показать, что декабристы не только не исчезли из жизни, но и не ушли с поля сражения. Лунин считал, что новое поколение нужно ознакомить с идеями товарищей, чтобы оно не поверило официальной легенде. При таких обстоятельствах разбор и критика документов, посвященных событиям 1825 г. приобретали большое политическое значение. Все это в совокупности должно было явиться утверждением, а в то же время, до известной степени, и пересмотром декабристского наследия, своеобразной эволюцией основных принципов дворянского этапа освободительного движения /192, Ш/.

В эти годы пишутся “Взгляд на Русское Тайное общество”, “Разбор донесения Следственной комиссии”. Глубокая вера Лунина в наступивший перелом в общественном сознании, вера в народ обусловили подъем его политической активности.

 

В Урике Лунин пишет свои замечательные “Письма из Сибири”. В них он обосновывает неизбежность возникновения декабристских организаций, их правоту и необходимость для России; первым критикует теорию официальной народности и прогнившие насквозь институты самодержавия, пытающиеся сохранить, законсервировать пагубную для России систему крепостничества. Лунин первый, еще до Герцена, верно оценил направленность польского восстания I830-I83I гг. и провозгласил принцип русско-польского революционного союза.

Еще до того как была завершена работа над “Письмами из Сибири” Лунин приступил к созданию комплекса произведений, посвященных всестороннему анализу истории Тайного общества и развитию общественного движения в России в последекабристский период. Это “Розыск исторический” (1838 г.), “Взгляд на Русское тайное общество с IRI6 по 1826 г. “… Разбор донесения, представленного императору Тайной комиссией в 1826 г”, “Разбор деятельности Верховного уголовного суда”. Эти “действия наступательные” предполагали не только формирование мировоззрения у нового, молодого поколения России, но и апелляцию к западноевропейскому общественному мнению.

В 1840 г. Лунин, продолжая начатое дело, пишет “Взгляд на польские дела”, “Общественное движение в России”, вторую серию “Писем из Сибири”,

В исходе 30-х – начале 40-х гг. XIX в. выступление Лунина было одним из самых ярких актов идейной борьбы с самодержавием. Голос Лунина ставится в один ряд с наиболее яркими явлениями революционной мысли времени: с деятельностью молодого, брошенного в ссылку Герцена, произведениями Белинского после периода примирения с действительностью /192,207/.

Не исключено, что правительство, как “зверь , раздразненный в своей берлоге, “организовало” в 1845 г. смерть в Акатуе неугомонного своего противника /240,148-150/.

 

Структура личности П.И.Пестеля и У.С.Лунина

 

Личность порождается обществом, вырастает из своего социального положения, в то же время, чем она значительнее, тем заметнее роль природной её одаренности, способностей, которые сказываются с самого начала жизненного пути. Поэтому правомерно было бы способности ставить на втором месте, после социального положения” Однако своего развития способности достигают в процессе деятельности, поэтому рассматривать их удобно именно в связи с характеристикой практической и теоретической деятельности личности. Материалы биографий Пестеля и Лунина позволяют разглядеть во взаимодействии основные компоненты социальной структуры их типа личности.

 

В социальном положении этих людей много общего. Оба принадлежали к высшим слоям господствующего класса; в зрелые годы, пройдя школу Отечественной войны, жили службой в армии.

В то же время, если Лунин – выходец из столбового земского дворянства, то Пестель “чужак” из “немецкой” сановной бюрократии. Если для Лунина жалование – вспомогательный источник доходов, а основные средства он получал от имения, то для Пестеля – жалование единственный источник существования.

Деятельность Пестеля началась с увлеченной, благодаря необычной одаренности мальчика, учебы, которая впоследствии переросла в самообразование мыслителя-практика. Он высоко оценивал роль самообразования, особенно в жизни патриота и революционера, связывая его с пользой общества и отечества. Пестель, “первый водворивший Союз Благоденствия во 2-й армии”, начал там пропаганду внушением, что долг обязывает каждого стремиться к общественной пользе путем самообразования, для чего рекомендовал чтение Беккария, Маккиавели, Вольтера, Гельвеция, Смита, говоря, “что без этих понятий и сведений не достигнешь быть полезным ни себе, ни обществу, ни отечеству”, – вспоминал один из его товарищей /49,38/. Освещенные заревом Великой французской революции столкновения государств и народов Европы стимулировали интерес к политическим и военным наукам, В такой обстановке процесс учебного познания жизни общества, углубляясь, естественно перерастал в творческую теоретическую деятельность, порождающую убеждения, направлявшие его общественную практику – деятельность в армии до войны, в школе патриотизма 1812 г., в армии и в тайном обществе после войны.

С 1816 г. теоретическое творчество переплетается с творческой организационной, пропагандистской, полемической деятельностью, в результате которой создается оригинальная общественно-политическая программа и воодушевленная ею тайная революционная организация. Поведение Пестеля во время следствия и суда – убедительнейшее свидетельство цельности этого типа личности.

 

Эволюция деятельностей Лунина сложнее и противоречивее. Познавательная деятельность первых шестнадцати лет жизни в аристократической семье подготовила его к жизни в свете и воспитала высокое чувство собственного дворянского достоинства, подкрепленное чувством превосходства знакомого с высотой идей просвещения умственно одаренного, отчаянно смелого, остроумного мальчика, а затем и юноши, над дворянскими же его сверстниками (эта исключительность как-то выразилась и в принятии католицизма). Высокое чувство собственного достоинства подкреплялось сознанием роли России в разгоревшихся грандиозных мировых событиях конца ХУШ в. – начала XIX в. Служба в армии до 1812 г, закалила чувство дворянского патриотизма и сознание собственной значимости, как среди сливок гвардейской молодежи, так и для России. “Гроза двенадцатого года”, великий подвиг русского народа, переплавила дворянский патриотизм в патриотизм национальный. Просветительски-дворянское фрондерство с его скепсисом по отношению к православию и даже самодержавию, теперь множится на чувство человеческого достоинства непреклонной смелости. Сознание единства с великим народом закаляло смелость мысли и воли. В 1813 г. Лунин вызывает на дуэль наследника престола великого князя Константина Павловича за грубость по отношению к раненому товарищу /192,15/.

Активное участие в освобождении Европы от тирании Наполеона дает огромный материал для сопоставлений судеб порабощенного богатыря – русского народа и народов Запада. С этих пор деятельность Лунина резко сближается с деятельностью Пестеля. Лунину уже под тридцать, и энергичное самообразование необычайно одаренного человека железной БОЛИ, воочию наблюдавшего важнейшие перемены в судьбах народов, превращается в напряженную творческую теоретическую деятельность. Человек единства мысли, слова и деда, он вступает в Союз Спасения.

Разорившись и не поддержанный материально отцом, Лунин оставляет службу в гвардии и уезжает в Париж. Кормится уроками английского и французского языка и математики, пишет драму о Дмитрии Самозванце. Ведь судьбы народов выражаются в их истории. А начало ХУП в. – интереснейшая пора, когда будущее России было спасено её народом. Драма поразила компетентных читателей талантливостью /91,61/. Но главное в его парижской деятельности на этот раз – совершенно секретные связи с карбонарскими вентами. Вместе с тем он намеревается ехать к Боливару и изучает испанский язык. Гениальный Сен-Симон готов принять ого в число своих апостолов. Но, получив после смерти отца наследство, Лунин имеет возможность вернуться в Россию. Здесь он оказывается в самом центре напряженной теоретической и организационной деятельности Союза Благоденствия. Берет на себя важнейшее дело приобретения для тайного общества литографического станка. Недостаточная активность северян после роспуска Союза Благоденствия побуждают Лунина уйти в армию, принимая лично невыгодные условия перехода из гвардии в армейские части, чтобы иметь возможность готовить к революции вооруженные силы.

 

Он едет в Польшу, связывается с активными южанами и помогает им установить связи с польскими революционерами. На этом и застал его арест уже весною 1826 г. Очень вероятно, что он имел возможность бежать за границу, но не сделал этого. На следствии Лунин заявил, что разделяет убеждения своих товарищей, разделит и их наказание /78,148/, но он не назвал ни одного имени из них, заявив, что это не в его характере /66,117/.

Энергичнейшую и поразительно многостороннюю деятельность революционера развернул Лунин в ссылке. Он становится первым историком движения декабристов, доказывая его закономерность и значимость. Он высоко оценивает и значение выступления польских революционеров. Разглядев вредность для дела освобождения Польши польской аристократической эмиграции, Лунин не только доказывает необходимость союза русских и польских революционеров, но и подходит к пониманию ограниченности революционного выступления без участия народных масс.

Параллельно в своих произведениях и письмах, рассчитанных на распространение в обществе, Лунин одним из первых разоблачает теорию официальной народности. Обнаружив такую деятельность Лунина, самодержавие арестовывает его вторично и ссылает в самое гиблое место – Акатуй.

Лишения в изгнании не сломили Лунина. В Сибири он продолжает самообразование, изучает древнегреческий язык и литературу, занимается педагогической деятельностью /65а,370; 87, 361/ и ведет свое хозяйство /192,137/. Сопоставляя жизненный путь Пестеля и Лунина, нетрудно увидеть, что они во многом разными путями пришли к одинаковой деятельности, поглотившей их целиком – к самоотверженной революционной борьбе против самодержавия и крепостничества, к борьбе всеми возможными средствами.

 

«Картина мира». Социальное положение и особенно деятельность определили картину мира этих людей – круг знаний и осмысливание последних, мировоззрение.

 

Пестель, получив отличное по тем временам образование в России и Дрездене, обладал обширными и систематизированными знаниями в точных, естественных и особенно общественных науках. Об этом свидетельствует и имеющаяся в его бумагах систематика всех знаний. История человечества и России, в частности, и, особенно экономическая и политическая жизнь Запада и России в новое время были предметом наиболее пристального его изучения. В этом он опирался на наиболее выдающихся ученых Франции, Англии, Северной Америки, Италии, на русских просветителей и, в том числе, очень вероятно, на Радищева. Знал Пестель и работу бывшего крепостного К.И.Арсеньева “Начертание статистики Российского государства” и даже использовал её в своих проектах. В этой работе доказывалась экономическая выгодность свободного труда сравнительно с крепостным /188,58/. Н. Лорер писал, что у Пестеля во всю длину комнат “тянулись полки с книгами, более политическими, экономическими и вообще ученого содержания, и всевозможные конституции” /81а,74/” Особенно важны были сведения о современной жизни России и зарубежных стран, почерпнутые из собственного богатейшего жизненного опыта в поучительнейшую эпоху Великой французской революции и последовавших за ней событий. Знание французского и немецкого языков много этому способствовало.

 

Именно динамика огромных: событий современности, стимулируя накопление знаний, обусловила развитие мировоззрения Пестеля. Философские основы его может на более точно определил сам декабрист в разговоре с Пушкиным: “Сердцем я материалист, но мой разум противится этому” /104,262/. По этому поводу П.Ф.Никандров основательно замечает, что вероятно Пестель смешивал философский материализм с понятием вульгарного материализма, под которым понималось в те времена “обжорство, пьянство, тщеславие, плотские наслаждения, жадность к деньгам, скупость, алчность” /9,290/. йод влиянием этого предрассудка не только Пестель, но и Л.Фейербах и А.И.Герцен, гораздо позже его, не считали себя “материалистами”. Пожалуй, лучше всего расшифровывается эта противоречивость апелляцией к богу материалиста, в сущности, Фурье и обращение к Богу материалиста Сен-Симона. Великий естествоиспытатель Лаплас заявил уже тогда, что он не нуждается в гипотезе бога. Но закономерности общественной жизни давались труднее, чем тайны космоса, это вынуждало прибегать и к богу. Вместе с тем встречающиеся в “Русской Правде” религиозные положения могут объясняться и тем, что это не изложение личных взглядов Пестеля, а программный документ, обращенный к огромной массе людей, среди которых большинство были верующими, документ, в создании которого принимали участие и другие декабристы, в том числе и верующие. Наконец, “Русская Правда” предназначалась к обнародованию в среде миллионов верующих и наличие в ней атеистической радикальной программы лишило бы революционеров широкой социальной базы, дало бы идеологическое оружие контрреволюции и посеяло бы разногласия в сфере самих революционеров,

Не отвергая в “Русской Правде” религию, Пестель стремился приспособить её к новым условиям, поставить на службу республиканского государства. Он даже считал, что религия в условиях свободной республики может сыграть роль в “исправлении нравов”. Пестель предлагал низвести духовенство до положения государственных чиновников, секуляризовав церковную собственность /68,153-155/.

 

Религиозные же высказывания Пестеля в письмах к родителям из крепости, пожалуй, говорят о том, что Пестель, зная искреннюю и глубокую религиозность своих родителей, прибегал к религии как с самому доступному для них средству утешения /188,59/. Логика миропонимания Пестеля, его близость с единомышленниками в политике – материалистами А.П.Барятинским и Н.А.Крюковым, попытки его матери в письмах к нему опровергнуть атомистический материализм, её полемика с сыном по вопросам религии /786,499/, отказ его от исповеди перед смертью /786,502/ – все это свидетельствует скорее в пользу его развития к материализму.

Отличая законы природы от законов общественного развития и в то же время признавая их связь, Пестель был убежден в способности человека познать их /188.78-79/. Декабрист замечал, что законы бывают как общие, так и частные, основанные на общих /68,137-138/.

 

Свое понимание законов общественного развития Пестель выводил из идеалистической в сущности теории естественного права и общественного договора /68,113-114/* однако, как и выдающиеся французские революционеры, он делал из нее революционные выводы. Стремление оценить жизнь с точки зрения интересов народа было связано у него с материалистическими тенденциями в социологии, с представлением о первостепенной значимости политической экономии, в частности. А внушительный опыт развития общества в результате революции и собственные революционные стремления порождали диалектические тенденции в метафизических представлениях о развитии жизни. Опираясь на теорию естественного права, Пестель доказывал неестественность крепостнических порядков, сословности и самодержавного государства, как “гнусный и неистовый распорядок вещей”. Отрицая крепостнические порядки с точки зрения соответствия их естественному праву, справедливости, нравственности, Пестель улавливал и их экономическую несостоятельность /188,86-87/. Этим материалистическим тенденциям его социологии способствовало изучение опыта исторического развития Запада после Великой французской революции. Вслед за гениальными утопическими социалистами Англии и Франции, но независимо от них, Пестель, оценив прогрессивность Великой французской революции /67,90/, с замечательной проницательностью увидел, что буржуазные порядки естественного права могут порождать “аристокрацию богатства”, основанную на страшной нищете и новых бедствиях народа. Оставаясь убежденным апологетом частной собственности /68,1%/, корень зла он усмотрел в неограниченной собственности на средства производства, в крупном капитале /68,151-152/, Пестель ясно видел, что экономическое господство богатых на Западе сочетается с их господством политическим /68,189-190/, Проявляя диалектические и материалистические тенденции своей социологии, Пестель в борьбе народов, как против феодальной аристократии, так и против аристократии богатств, видел стержень исторического развития современности /67,91/, Причем, борьбу угнетенных народных масс он считал справедливой /188,96-97/.

 

Таким образом, оценив русскую действительность на фоне западноевропейской, Пестель пришел к принципиальному отрицанию как феодальных, так и капиталистических порядков ввиду их несправедливости, да и экономической несостоятельности /феодальные порядки/.

Опираясь на глубокую оценку современности, Пестель смело, творчески решает проблему способов и средств преобразования России, Отсутствие революционного народа в стране естественно привело его, как и большинство других декабристов, к ориентации на военную революцию. Это побуждает его оригинально, творчески решать проблему теоретического обоснования революционной организации, её программы и деятельности. Опыт и теоретическое наследие иллюминатов, Великой французской революции и современных декабристам карбонариев не много давали для условий России. Активная теоретическая и практическая деятельность Пестеля по разработке программы и устава тайной революционной организации привели к созданию Южного общества и такого выдающегося творческого программного документа как “Русская Правда”. Вместе с тем именно глубина мысли Пестеля порождала сомнения в верности избранных способов деятельности; это была не вина, а беда Пестеля и его товарищей.

 

Глубина и творческий характер мировоззрения Пестеля ярко проявились в разработке идеи диктатуры временного революционного правительства, как рычага осуществления программы революционной организации в дворянской и крепостной России.

 

Созданный “революцией государственный аппарат в отличие от буржуазных государств должен был не регулировать стихию буржуазного предпринимательства и политической борьбы, а активно направлять прогрессивные преобразования в стране /68,118-119/. Конституционный проект Пестеля предполагал как развитие национальных традиций государственной жизни России, так и серьезные меры против возможности перерождения революции под натиском реакционных сил страны /786, I6I-I62/. Глубокая логика была в убеждении Пестеля, что только диктатура революционного правительства в России может обеспечить реализацию демократической республиканской конституции. Ограниченность национальной программы его была обусловлена неразвитостью национального движения в стране.

 

Проект коренного преобразования государственного устройства России в программе Пестеля был органически увязан с решением главного вопроса исторического бытия России – крестьянского, аграрного. Полное освобождение крестьян с землей, без выкупа, создание общественного земельного фонда, которым мог бы воспользоваться каждый гражданин России, при сохранении хотя и урезанного дворянского землевладения, были своеобразной утопией /6 Я,183-184/- Но вспомним, что Герцен и Огарев даже в 50-х гг. допускали сохранений землевладения среднего дворянства, если оно поддержит революцию. Вместе с тем аграрная программа Пестеля свидетельствует о глубоком понимании первостепенной важности радикального решения крестьянского вопроса, которое обеспечило бы развитие хозяйственной инициативы трудящихся, ради подъема производительных сил страны, и которое, в то же время не допустило бы замены господства “аристокрации” феодальной “аристокрацией” капиталистической. Считая “право собственности” священным и неприкосновенным /68,196/, Пестель, тем не менее, на первый план выдвигал идею общественной земли волостей, которая бы составила половину всех земель. Он утопически полагал, что такое сочетание общественной и частной собственности обеспечит, при строгой государственной регламентации, развитие и процветание экономики и хозяйства страны.

 

Вместе с тем, Пестель, кажется, первым увидел в общественной собственности спасение от пороков капиталистического общества, основанного на частной собственности (68,151-152).

Развитие промышленности в послереволюционной России Пестель тесно увязывал с ликвидацией крепостного права и решением аграрного вопроса. Видя в свободе предпринимательства залог успешного развития промышленности России, Пестель надеялся обеспечить её политикой твердого правительственного протекционизма. Он за свободу предпринимательства, но в жестких рамках принципиального государственного контроля. Государство заботится об охране отечественной промышленности от иностранной конкуренции, обеспечивая свободу предпринимательства, направляя эту стихию в нужное обществу русло /68,160,186,206/. Пестель делает правильный вывод о том, что в условиях частной собственности на землю, ограниченного фонда общественных земель, умножения народонаселения, вздорожания земель создадутся предпосылки для отлива капитала из сельского хозяйства в промышленность /68,206?

Представления Пестеля о свободе предпринимательства распространились и на торговлю, но лишь в рамках страны, во внешней же торговле правительство должно было опекать интересы и направленность национальной торговли /68,160-161/.

 

Отдавая в руки государства руководство всеми финансами страны и регулирование систем налогов, Пестель вооружает власть народа мощным экономическим рычагом, при помощи которого он надеялся избежать в России последствий безраздельного и бесконтрольного господства частной собственности и конкуренции, руководя экономикой общества в интересах широких демократических слоев населения. Система банков должна была регулировать в интересах общества поступление и распределение прибылей, помогая мелким и слабым хозяйствам, ограничивая возможности и хищнические стремления крупных хозяев /183,163-164/. Ориентация на поддержку мелких предпринимателей против крупных была, в сущности, мелкобуржуазной утопией, но убеждение в губительности перспектив развитого капитализма – крупное достижение политической программы мыслителя в крепостнической России первой четверти XIX в”

 

Политические идеалы Пестеля помогают оценить глубину, как его оценки действительности, так и понимание перспектив общественного развития, 0 смелости и проницательности мысли Пестеля свидетельствует его идеал республиканского государства, в котором народ широко участвует в управлении и обладает всеми правами суверена /67,103; 68,189-190/. Все законодательные и исполнительные органы государственной власти строятся на началах полной выборности – никаких цензовых ограничений для участия в политической жизни государства /786,161-162/. Самим принципом организации верховной власти Пестель стремился исключить всякую возможность узурпации власти. Для этого – разделение органов государственной власти на законодательные, исполнительные, контрольные /786, I6I-I62/. Пестель видит будущую Россию строго централизованным, многонациональным государством, в котором за каждой нацией и народностью, способной сохранить самостоятельно свою независимость, признавалось право на самоопределение. Взгляды Пестеля на национальный вопрос при всей их утопичности, проникнуты глубоким гуманизмом в отношении других, нерусских народов /68,121-124;142-149/.

Огромная заслуга Пестеля в том, что он один из первых понял и воплотил в своей теории необходимость диалектического единства социально-экономических и политических преобразований в послереволюционном обществе.

 

Таким образом, под воздействием своей эпохи Пестель разработал глубокую, оригинальную, революционную в своей общественно-политической части систему мировоззрения.

 

Несколько иными путями к родственной системе мировоззрения пришел и Лунин.

 

Не получив в отличие от Пестеля систематического образования в учебных заведениях, Лунин с его сильным и смелым умом, ко времени окончания военных действий против Наполеона, приобрел огромный жизненный опыт и практические знания. Возможно, что уже в период довоенной жизни в семье, он познакомился с сельским хозяйством и крестьянством, хорошо узнал жизнь верхов господствующего класса и правительственных кругов. Общественное положение обеспечивало ему превосходную осведомленность об огромных революционных событиях за рубежом, да и, можно догадаться, важные сведения о внутренней жизни России, недоступные широким кругам общества. Он был активным участником событий, которые привели в движение народы всей Европы, имел возможность сопоставлять серьезные изменения жизни разных народов в революционную эпоху. А с 1814 г. он, уже обладая огромным жизненным опытом и мощным смелым умом революционного склада, серьезно принимается за самообразование, удовлетворяя потребности революционера-практика, человека в духовном отношении очень разностороннего.

 

Оказавшись в нищете, он имел возможность рассмотреть жизнь с точки зрения низов западного общества /192,30/, а затем, получив большое наследство, вплотную знакомится с крепостным хозяйством и жизнью крепостных. Активное общение с лучшими людьми России в тайных обществах, связи с карбонариями и польскими революционерами не только обостряют его взгляд на жизнь, но и обогащают знания о ней. Революционная современность обращает его к истории, к фундаментальным трудам об истории падения Римской рабовладельческой цивилизации – Роллану, Гиббону /85,20/. Работа над “Дмитрием Самозванцем” (“Лжедмитрием”) свидетельствует о его обстоятельном знакомстве с переломной эпохой в истории России, когда на политической арене её появился сам народ. Обнаруживается его глубокая осведомленность и в другой важнейшей переломной эпохе истории России -петровской /90,535/. Хорошо знавший его И.Оже свидетельствует (1817 г.), что это был не только поэт и музыкант, но и “реформатор, политико-эконом, государственный человек, изучавший социальные вопросы, знакомый со всеми истинами, со всеми заблуждениями” /90,528/. И это подтверждается тем сильным впечатлением, которое он произвел на Сен-Симона /91,65/. Своеобразным свидетельством богатства знаний и порожденных ими духовных запросов является поразительно богатая духовная жизнь Лунина на каторге.

Интересен недостаточно изученный вопрос об основах мировоззрения Лунина. Категорическая характеристика его мировоззрения как идеалистического, пожалуй, несколько упрощает сложное и противоречивое духовное явление. Дело в том, что Лунин по характеру своему – практик, спекулятивное философствование было чуждо ему, и главное в его мировоззрении – общественно-политическая система идей. Трезво отдавая себе отчет в том, что такие вопросы как первопричины бытия и бытие бога не поддаются познанию, он пришел к заключению, что эта сфера должна находиться в ведомстве веры, но зато все остальное подлежит рациональной оценке. Причем, важно, что для него и отношение к вере подконтрольно разуму, а не наоборот: “Вера, постигающая бесконечное, подчинена разуму, который ограничен” /85,19/. Принятый в юности, возможно, из аристократического фрондерства католицизм, в зрелые годы был, скорее, способом избавиться от контроля православных попов. Революционер-практик ссылался на религию в отрицании самодержавно-крепостнических порядков, скорее всего, оттого, что атеизм тогда не мог сплотить антиправительственные силы. До ссылки в Сибирь нет свидетельств убежденной религиозности Лунина, можно скорее обнаружить следы его иронического отношения к религии /90,527/. И только в безвыходности каторжного одиночества он нашел поддержку в идее всевышнего, опоры страдающих за справедливость, олицетворения человечности, целесообразности, совершенства и красоты человеческой жизни. В этом убеждали и “величественное зрелище природы” и “красота женщины” /85,18,30,31/. Но эта вера каторжника была верой в божественность истины /85,34,67/, религией равенства и братства людей /85,42/, родственной той, к которой пришел атеист Сен-Симон.

 

Мировоззрению Лунина свойственны элементы материализма и во взглядах на природу. Это гелиоцентризм, на котором основаны его представления о строении вселенной /85,30,40/, разделение законов бытия на законы мира естественного и законы общественные, которыми человек “во всем ограничен” /85,80, 82/. Любопытно в этом отношении его высказывание о том, что “даже внутренние мысли души требуют материальной формы” /85,15/.

 

Что касается основной сферы интересов Лунина – жизни общества, то для него люди, как порождения мира естественного, подчиняются объективным законам природы и, в то же время, как лица общественные – законам бытия мыслящих существ /85,44/. Он не сомневался в закономерности общественного развития и в возможности познать эти закономерности, объективную логику жизни /85,26,80/.

В основе общественных взглядов Лунина, как и у Пестеля, было представление о природном равенстве людей и теория общественного договора /85,14/. Эта, в общем, идеалистическая концепция сочеталась в нем с порожденными Великой французской революцией и, очень возможно, Отечественной войной и опытом 1812 г. материалистическими тенденциями. Как и Пестель, Лунин иногда в собственности видел фундамент общества, поэтому неспособность самодержавия обеспечить собственность – едва ли не главный порок самодержавия /83,24/. Материалистические тенденции проявлялись и в крепнувшем после 1825 г. убеждении в творческой роли народа в истории. Причем, иногда уже на каторге он пытался приспособить свой исторический идеализм к догадкам о связи материального развития общества с активизацией роли народных масс – когда писал, что образование Министерства государственных имуществ приведет к увеличению материального благосостояния страны, а это будет способствовать появлению огромного числа идей, “которые через новые меры войдут в обращение” /85,38-39/. Для него особенно важны идеи политические. Последние “в постепенном развитии своем имеют три вида. Сперва являются как отвлечения, и гнездятся в некоторых головах и в книгах; потом становятся народной мыслью, и переливаются в разговорах; наконец делаются народным чувством, требуют непременного удовлетворения и, встречая сопротивление, разрешаются революциями” /85,14/” Нет оснований модернизировать смысл этих слов. У Лунина (как и у Герцена, позднее) не было ясного понимания классовой природы “народа”. Но ведь эта догадка о соотношении идеологии и социальной психологии высказана за сто лет до систематической разработки структуры общественного сознания и связана она с убеждением в том, что судьбы человечества могут быть решены народными революциями.

 

Очень важно, что мировоззрению Лунина свойственны элементы диалектики – убеждение во внутренней противоречивости развития и самой гармонии в результате “борения частей”, добра и зла, света и теин /85,20,63/. Он говорил о внутренней противоречивости каждого человека /90,539/.

Однако идеалистическое в своей основе понимание общественной жизни, отпечаток дворянской ограниченности сильно сказываются на всех основных элементах его общественной программы и в том числе на самых смелых взлетах его политической мысли.

Оценивая современную российскую действительность, Лунин немало внимания уделяет экономике страны. Не понимая всей значимости деления общества на экономические классы, Лунин видел и осуждал угнетение одних классов другими /85,26/.

Проклиная крепостнические отношения, “рабство”, он писал о его экономической невыгодности и, что это немаловажно для самих помещиков /85,49/. Вслед за Радищевым Лунин отрицал не только злодеев, но и человеколюбивых помещиков /85,48/. Осознавая большое значение развития производства и обмена, он обращал внимание на слабость экономических связей разных регионов и районов огромной страны /83,17/.

 

Пороки общественной экономики приводят к обнищанию и голодовкам народных масс, а это порождает крестьянские восстания. Последние естественны и справедливы, но они бедственны для страны и Лунин напоминает своим читателям, дворянам, ужасы “Пугачевщины” /83,17-18/.

Осознавая важность хозяйства, экономических отношений и учитывая даже то, что мы называем классовой борьбой, Лунин, вместе с тем, в оценке современной действительности акцентирует внимание на политике правительства. В политической жизни он видел стержень исторического развития страны /85, 16,47/. Главное зло России – “рабство”. “Рабство выражается в наших нравах, обычаях, учреждениях” /85,49/. Главная причина рабства в России в самодержавии, которое есть “корень зла” /85,80/. Все бедствия страны в конечном итоге восходят к правительству /83,17/. Почему? Потому, что единоличное управление несовершенно, – приписывается неограниченная способность “человеку, который законами природы во всем ограничен” /Я5,ЯО/. Поэтому правительство состоит из ничтожеств, а лучшие люди России оказались в ссылке /85,25,32/. Поэтому в стране царит произвол бюрократии, кругом “продажность судей, взяточничество администраторов”, коррупция /83,24/.

Самодержавие – главный виновник рабства в России, произвол самодержавия уничтожил гражданские права в стране и поработил весь народ /85,11,50,63/. Самодержавие ответственно за вредную для страны экономическую политику – бессмысленные и разорительные налоги, разорительные и растлевающие народ водочную монополию и винные откупа. Оно душит естественные человеческие права /85,11/, всякую свободную мысль, пропагандируя, опираясь на холопствующую церковь,”самодержавие, православие и народность”. Правительство бездарно ведет разорительные, вредные для страны войны, удушая братскую Польшу /83,14,16,53/. Самодержавие неспособно сделать для России что-либо полезное, оно изжило себя /85,23,63/. Даже разумная по замыслу реформа управления государственными крестьянами оборачивается новыми бедствиями для крестьянства /85,38-39/.

 

Глубоко и всесторонне показывая пагубность самодержавия для России, Лунин, вместе с тем, не понимал его классовой природы. Он видел, что оно опиралось на дворян, которые боялись лишиться своих прав и рабов, – и на чиновников-иностранцев, которые боялись лишиться своего жалования /85,64/, видел, что против крестьян стоят правительство и помещики /83,25/. Но для Лунина такие люди – плохие и глупые дворяне, не понимающие настоящих собственных интересов, руководствующиеся “ложно понимаемой” личной (а не классовой.- H.П.) выгодой /85,48/. Рабство, по мнению Лунина, поддерживается не классовыми интересами дворянства, а “только невежеством” /85,49/,

Не поняв классовой природа ненавистного самодержавия и всех сил, на которые оно опиралось, Лунин, как и Пестель, на опыте великих событий своей эпохи, развивая традиции русского и западного Просвещения, осознал, что “основы общественного порядка, безопасности и мира заключаются в народе, а не в правительстве” /85,25/. Он приходит к убеждению, что несмотря на все стремления правительства одурачить русский народ, последний “мыслит, несмотря на свое глубокое молчание” /85,43/. Эта вера в народ естественно вырастала у наших первых революционеров и из собственного самосознания, примера деятельности своих товарищей.

Как уже отмечалось, Лунин в Сибири констатировал нарастание крестьянских волнений, считая их естественными и справедливыми. Больше того, как и его антипод на другом политическом полюсе шеф жандармов АЛ. Бенкендорф, он писал о крестьянской грозе, собирающейся над помещиками и правительством /83,25/, предполагая, что солдаты в случае новой “Пугачевщины” поймут кто их враг. “Луч сознания, который подтолкнет крестьян отстаивать свои законные права, сможет равно проникнуть и в солдатскую массу и из слепого орудия власти превратить их в благородного союзника угнетенных” /83,25/. Грядущую революцию он считает естественной и справедливой /83,35/ и все же… видит в крестьянской революции бедствие, которое лучше бы предотвратить. Во всякой революции виновны обе стороны /85,51/.

 

И “после 1825 г, он оправдывал стремление своих товарищей по Тайному обществу избегать во имя высокой революционной идеи, как мятежа крестьянских толп, так и заговора, “приличного рабам” /85,12,40/.

Таким образом, в представлениях о способах преобразования страны Лунин был преемником Радищева, верившего в крестьянскую революцию грядущего. В то же время Лунин обосновывал преимущества пути борьбы, избранного товарищами.

 

В основе общественных идеалов Лунина, как и у Пестеля – свободная (буржуазная, говоря нашими понятиями) частная собственность /83,24/” Однако у Лунина больше исторической ограниченности; несмотря на общение с Сен-Симоном, он не был озабочен перспективами капиталистического обнищания трудящихся. Скорее всего он верил, что хорошее правительство сумеет решить все общественные проблемы будущего России. Из его рассуждений и деятельности в Сибири можно заключить, что в его мечтах, в свободной России каждый будет жить своим трудом /83,31,38/, а всякий труд почетен, если приносит пользу обществу /91,59/.

Очень возможно, что он предполагал освобождение крестьян с землей” Показательно, что это было предусмотрено в его первом завещании. Пересмотр этого волеизъявления, возможно, объясняется прагматизмом человека, сомневающегося в успехе своей радикальной программы* Свободная Россия обеспечит благосостояние трудящихся. Об этом свидетельствуют и порядки, установленные в своих имениях, а также сравнительно высокая заработная плата на его суконной фабрике, высокие пенсии, потерявшим трудоспособность /142,644/.

Подъем экономики страны будет обеспечен развитием торговли и промышленности в условиях свободы предпринимательства: /85,62,75/, и в этом отношении общение с Сен-Симоном не сказалось на принятии Луниным буржуазных в сущности свобод предпринимательства*

В политической жизни Лунин предполагал уничтожение всех сословий, равенство всех перед законом /85,49,62/. Правительство должно выражать интересы народа, руководствуясь равными и обязательными для всех законами разума и справедливости /83,29; 85,62-63/.

Что касается формы государственного устройства, то Лунин считал необходимым для России представительное конституционное централизованное государство во главе с президентом или монархом – неважно, но подчиненным представительным учреждениям, со свободой деятельности оппозиции /85,40/, с разделением властей /83,13,20/.

 

На следствии Лунин выразил свое согласие с некоторыми принципами государственного устройства проекта конституции Н.Муравьева, и особенно “Русской Правды” по их достоинству и пользе, по правоте цели и по глубокомыслию рассуждения* /66,120/.

К сожалению историка, одобряя намерение опаснейших государственных преступников, в том числе и самого “закоренелого злодея” Пестеля, он считает недопустимым полемизировать с товарищами на следствии, отказываясь от идей, которые им инкриминировали, поэтому он кратко заявлял, что не во всем был согласен, как с Н.Муравьевым, так и с Пестелем.

Таким образом, и Лунин разрабатывал программу смелых революционно-демократических преобразований, предполагавших превращение России в передовую страну, имеющую право на  “знаменитость среди народов просвещенных” /85,63/.

 

Сопоставляя мировоззрение двух выдающихся декабристов, ‘ поучительно отметить, что эти люди, отличавшиеся национальными и семейными традициями, условиями воспитания и образования, темпераментом и складом интеллекта, выработали глубокое, оригинальное мировоззрение во всем важнейшем почти тождественное. Эта тождественность объясняется, конечно же, не близостью их социального положения, принадлежностью к верхам господствующего класса. А чем? На этот вопрос лучше отвечать, ознакомившись с иными компонентами социальной структуры их личностей”.

 

Способности, качества ума. Изложенный материал об эволюции деятельности и картины мира, особенно мировоззрения Пестеля и Лунина, позволяет сделать заключение о том, что, наредкость одаренные от природы, они и сами своей деятельностью способствовали развитию своих выдающихся способностей. Проявившиеся еще в детстве Пестеля способности учиться естественно в процессе увлеченной работы преобразовались в выдающиеся способности творчески решать сложнейшие теоретические проблемы общественного развития, исторического бытия своей страны. А.С.Пушкин, не только гений нашей поэзии, но и выдающийся мыслитель, и выдающийся историк, после встречи с Пестелем записал в дневнике: “Умный человек во всем смысле этого слова. Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов” которых я знаю11 /104,262/. А вот мнения людей так же очень умных и очень хорошо знавших Пестеля: “Павел Иванович отличался умом необыкновенным, ясным взглядом на предметы самые отвлеченные…” /Е.П.Оболенский/ /I90a,237/; “… Человек замечательного ума” (С.Г.Волконский) /20в,37/. И все же самое убедительное свидетельство выдающегося творческого интеллекта П.И.Пестеля – дошедшие до нас его произведения и вся деятельность. Творческие способности мыслителя органически сочетались у него со способностями организатора, и военного деятеля, и, особенно, выдающегося организатора движения.

 

Лунин отличался разносторонней одаренностью блестящего музыканта, литератора, публициста и особенно мощным, смелым и творческим интеллектом. Это главная и его способность,

Хорошо знавший Лунина его французский друг И. Оже, человек, судя по его воспоминаниям, умный, проницательный, душевно тонкий, писал: “Его философский ум обладал способностью на лету схватывать полувысказанную мысль, с первого взгляда проникать в сущность вещей, понимать настоящий смысл и связь явлений как в природе, гак и в жизни общества и, восходя сам собою до коренных начал всего существующего, приводить все в стройный порядок. Он был самостоятельный мыслитель, доходивший большею частью до поразительных по своей смелости выводов /90,5#0-541/” *Лунин – один из тончайших умов”, – заметил Герцен /141а,239/, Ум Лунина отметил и гениальный Сен-Симон /91,65/, Но и в этом случае самым веским свидетельством мощи, смелости и блеска творческого интеллекта выдающегося декабриста являются его произведения, созданные уже в Сибири, когда он был вынужден сосредоточиться на идеологической и публицистической деятельности. По складу своего характера он был революционером-практиком.

На опыте событий I8I2-I8I4 гг, о Пестеле и Лунине можно было бы говорить и о их выдающихся способностях мужественных воинов. Но эти их качества были производными от глубины патриотизма и железной ВОЛИ, подавлявшей страх перед смертью”.

 

Порождением мировоззрения личности является такой важный её компонент как самосознаниепредставления личности о своем месте в жизни, своих обязанностях и правах. Пестель и Лунин исходили из представления о равенстве прав всех граждан России, всех людей. Но, как писал Пестель, “каждое право основано быть должно на предшествующей обязанности”, “право, без предварительной обязанности – есть ничто” /67, П4-Ы5Д/ Для Пестеля высота самосознания определяется сознанием своих обязанностей перед обществом. 5 этом отношении их самосознание было самым высоким. Эпистолярное наследие семьи Пестелей свидетельствует о том, что, ожидая казни, Пестель, пожалуй, более, чем о себе, тревожился об отце с матерью, так как осознавал себя главной их опорой в старости /93,422/. Но еще более важными он считал обязанности перед товарищами и перед Россией. “Настоящая моя история заключается в двух словах; я страстно любил мое Отечество, я желал его счастья с энтузиазмом, я искал этого счастья в замыслах, которые побудили меня нарушить мое призвание…” /93,421/, Ради них он с поразительным мужеством прошел все испытания, сохранив для себя только право погибнуть достойно своему самосознанию, своей совести. Такого же типа самосознание и Лунина. Он считал своей обязанностью при любых условиях стоять за товарища, вызвав на дуэль самого великого князя, наследника престола; считал себя в ответе за судьбы всей России, всего русского народа. И продолжал самую активную борьбу даже в Сибири, даже на каторге. Это та высота самосознания, при которой человек исходит из органического единства своего с великим своим народом, доходя до самоотвержения перед этим величием.

 

Совесть. Роль её в жизни человека с глубокой древности интересовала и мыслителей, и художников. В наше время в обстановке острейшей идеологической борьбы вокруг проблемы личности объяснение роли совести все более приобретает политическую значимость. Освобождение Гитлером своих молодчиков “от химеры, именуемой совестью” весьма поучительно. В буржуазной науке широко распространены идеалистические и вульгарно-материалистические теории совести /129,4-31/.

В советской, довольно богатой литературе по этике, категория совести относится к числу сравнительно мало разработанных. Отчасти такое положение объясняется, пожалуй, незавершенностью разработки теории личности. Сами философы (А.И.Титаренко) пишут о полезности участия историков в изучении сложной проблемы. История личности и особенно движение декабристов действительно представляют интереснейший в этом отношении материал.

К.Маркс как-то мимоходом высказал очень важную мысль о том, что совесть определяется как социально-политической позицией человека, так и глубиной и последовательностью его мышления /3,140/* Интересны в этом отношении и заключения много занимавшегося этикой Л.Фейербаха – по его мнению, при своем возникновении совесть представляла в сознании личности интересы общины /227,630/.

 

Сопоставление личности крестьянина-обшинника, образцового дворянина и дворянского революционера, если исходить из того, что уже установлено советскими философами, позволяет

разглядеть функциональные связи и зависимости совести с такими компонентами структуры личности как мировоззрение и самосознание. Совесть порождается мировоззрением личности параллельно с самосознанием в качестве двойника последнего” Можно даже сказать, что это мировоззрение личности, обращенное в себя, освещающее деятельность личности с точки зрения интересов тех, в социальном единстве с которыми личность убеждена. В характеристике совести той или иной личности необходимо, прежде всего, установить интересы каких социальных слоёв представляет, или, как можно сказать, социальное наполнение совести.  Не только высказывания, но и жизнь, и деятельность Пестеля свидетельствует, что в его совести были сильны интересы семьи, родных /93,422/, еще, пожалуй, сильнее были интересы товарищей, но доминировали интересы “общего блага народа”, если говорить языком программных документов, составлявшихся яри участии самого Пестеля /?Ва, 245/, “Благоденствие общественное должно считаться выше благоденствия частного, и ежели оные находятся в противуборстве, то первое должно получать перевес”1, – писал Пестель в “Русской Правде11 /68,115/. Сделавшись республиканцем, Пестель, как он показывал на следствии, *ни в чем же видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении”* “Когда с прочими членами, разделяющими мой образ жизни, рассуждал я о сем предмете, то представляя себе живую картину всего счастия, коим бы Россия, по нашим понятиям, тогда пользовалась, входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг что я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить вое то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению и утверждению сего порядка вещей…* /67,91/. И Лунин говорил, что разум и сердце его внушали жить, принося пользу людям /90,533/, “жить для общего блага независимо ни от каких обстоятельств наше! быстротечно! жизни” /85″ 50/. В эпохи переходные, писал он, люди, принадлежащие высшим сословиям, понявшие направление шествия народов к лучшему общественному устройству, обязаны платить за выгоды, “которые доставляли им совокупные усилия низших сословий* /85,63/” практическая деятельность – главный показатель самых глубоких, затаенных процессов человеческой души и соответствия слов убеждениям. Факты свидетельствуют, что со времени Отечественной войны, породнившей лучших людей России с народными массами, совесть, как Пестеля, так и Лунина, стала все более представлять интересы народа. Такое социальное наполнение их совести ясно определилось со времени вступления в тайную революционную организацию. Иными словами можно сказать, что социальным наполнением их совести стал наиболее последовательный тогда народный (национальный) патриотизм самого высокого типа, поскольку он не противостоял интересам других стран и народов. Монолитность их патриотического слова и дела убедительно доказана великими испытаниями, выпавшими на их долю.

 

Самое внутреннее, задушевное – совесть, определяет ту социальную точку зрения человека на жизнь, которую принято называть классовой позицией. Можно сказать, что совесть – наиболее человечный компонент личности, обеспечивающий выполнение главных, социальных функций человека – так как природа человека социальна. Изучение совести позволяет заглянуть в тайны имманентных для личности закономерностей её прогресса.

 

Совесть, как компонент структуры личности, является, пожалуй, самой внутренней первопричиной качественных превращений личности” Совесть порождается мировоззрением, но мировоззрение личности – всегда детерминировано историческими условиями. Пружиной развития самой личностью своего мировоззрения срабатывает, пожалуй, именно совесть. Такой механизм взаимодействия деятельности, мировоззрения и совести хорошо просматривается и при ознакомлении с эволюцией личности образцового дворянина” У Болотова были и обширные познания, и творческий ум (он выдающийся агроном-новатор своего времени), но Болотов был неспособен подняться над дворянской точкой зрения на общественные отношения и поэтому был совершенно неспособен творчески решать проблемы общественной жизни. Наиболее полно представляя в сознании личности интересы общества, совесть – основа нравственного сознания. Вместе с тем совесть – самокритичность личности с точки зрения определенных социальных сил, она, поэтому диалектическая пружина развития самосознания личности, ее социального саморазвития”.

 

Интересы, будучи осознанными потребностями, своеобразно выражают все ранее перечисленные качества (компоненты) личности. Интересы порождаются и социальным положением, и деятельностью, и картиной мира, и способностями, и самосознанием, и совестью. Доминирующий интерес – своеобразный вектор всех слагаемых личности, тем более важный, что он, наиболее полно высказывая социальную сущность человека, направляет его деятельность.

 

У Пестеля с детских лет проявился в качестве доминирующего глубокий интерес познания. Он реализовался в увлеченной учебной деятельности. Ростки семейного дворянского патриотизма под воздействием могучего и блестящего Просвещения преобразовались во все более глубокий теоретический интерес к благу России, русского народа. Это своеобразно проявилось еще до Отечественной войны во вступлении в масоны. Отечественная война породнила личные интересы Пестеля с народными, теоретическому интересу к судьбам Родины придала практический характер доминирующего интереса” Участие Пестеля в освобождении Европы от наполеоновского ига породнило его с интересами человечества. С этих пор, по мере того, как его изучение общественной жизни приобретало все более глубокий и творческий характер, доминирующим интересом становится революционное преобразование России, личные интересы все более подчиняются общественным, революционным.

 

Динамика интересов Лунина сложнее, противоречивее. Детские интересы сменились интересами военной службы, войны, забот и забав блестящего гвардейского офицера. И его Отечественная война породнила с русским народом, и интересы России сделала личными, и Лунина участие в освобождении Европы приобщило к интересам всего человечества. Из практики борьбы за освобождение России и всей Европы от наполеоновского ига вырос глубокий интерес к теории борьбы за освобождение России и других стран от ига крепостничества, деспотизма и всяческой несправедливости – ради практики борьбы за революционное преобразование общества. “Карьера свободы, по его словам, становится единственной для него, интереса революции доминирующими. И в этом его не сломили ни казнь товарищей, ни каторжная Сибирь. –  И доминирующие интересы Пестеля и Лунина в годы расцвета их деятельности стали тождественными.

 

Воля – завершающий компонент структуры личности, она важное условие преодоления личностью субъективных и объективных препятствий в осуществлении её интересов. И в этом отношении и Пестель, и Лунин – блестящие образцы не только силы, но и красоты человека. Воля Пестеля проявилась уже в детские годы учения, но во леей мощи и у Пестеля и у Лунина сказалась в Отечественной войне 1812 г., в умении сражаться насмерть за России, Еще ярче выразилась она в тайной революционной деятельности и особенно во время следствия, суда” казни, а у Лунина и в его изумительной по мужеству борьбе с самодержавием в Сибири, на каторге.

 

Выводы

 

Изложенное еще раз свидетельствует, что личности Пестеля и Лунина формировались под воздействием тех хозяйственных, социально-экономических, политических и культурных процессов, которые достаточно обстоятельно изучены исследователями движения декабристов. Однако учета названных процессов недостаточно, чтобы понять механизм возникновения и развития личностей наших первых революционеров. Ведь в тех же исторических, в ток числе и семейных, условиях жило большинство дворянской молодежи, составлявшей оплот самодержавия и крепостничества, М.Ф.Орлов стал декабристом, а его брат А.Ф. Орлов – шефом жандармов; П.И.Пестель возглавил Южное общество, а его брат Б.И.Пестель в строю кавалергардов атаковал каре на Исаакиевской площади,  был щедро награжден правительством и достиг высших должностей в государственной аппарате самодержавия. Эти факты еще одно свидетельство важности самообразования (самоформирования) личности. Чтобы уловить механизм и закономерности этого в случае с Пестелем и Луниным, на основании изучения их биографий была уяснена и рассмотрена в её динамике социальная структура их личностей. Она не включает некоторых очень важных свойств конкретной личности (например, отношения к любви), которые несущественны, когда речь идет о социальном типе личности. Был рассмотрен только минимум компонентов последней, позволяющий воссоздать “работающую” модель личности этих людей. То, что эта модель “работает” в согласии с уже известными историческими обстоятельствами – доказательство её верности.

 

Изучая взаимодействия компонентов структуры интересующих нас личностей можно разглядеть, как Пестель и Лунин в процессе деятельности по преобразованию современного им общества преобразовывали, творили сами себя.

 

В свете исследовании философами динамики структуры общественного сознания сопоставление развития личности образцового дворянина с формированием дворянских революционеров позволяет уловить тайну возникновения нового типа ЛИЧНОСТИ. Духовный мир каждого человека состоит из множества порожденных чувствами представлений об окружающем общественном мире; составляя сферу социального сознания, эти представления, более или менее осмысленные, хранятся памятью, выдаваемые по первому требованию мысли-воли. При “первичной” обработке эти представления обычно, еще с детских лет, осмысливаются с точки зрения классового положения под влиянием социальной психологии классовой среды индивида (“Почему мужики оброк неисправно платят? Потому что ленивы и пьяницы”). Так в сознании обычного дворянина с детства образуется множество классово направленных социально-психологических клише” При попытках каждого идеологически, систематически осмысливать жизнь эта система естественно складывается из уже готовых упомянутых клише в классово направленную теорию или теорийку.

 

Только люди мощного интеллекта, с развитой способностью творческого мышления, опираясь на передовую идеологию, оказываются в силах подняться над традиционно-классовой точкой зрения” оригинально, по-своему осмыслить окружающее. Если идеология образцового дворянина вырастает в основном из его социальной психологии, то в случаях с Пестелем и Луниным формирование личности дворянского революционера, поскольку речь идет об имманентных закономерностях её саморазвития, объясняется мощным интеллектом в сочетании с коллективистской “закваской” совести (Такая “закваска” может образоваться и в дружной семье, и в дружной детской среде учебного заведения. Пестель и Лунин (и Радищев) с детства были хорошими, самоотверженными товарищами). Разум этих людей, творчески овладев высшими достижениями современной мысли, настолько проницательно оценил современность, что осознал единство жизненных интересов собственных и своих потомков, с действительными интересами своего народа, с национальными интересами.

 

Сила такого интеллекта, направленная на преобразование общества, преобразовывала и самосознание с совестью, давая последней идеологическое обоснование. Передовая идеология становилась в таком случае основой социальной психологии и совести личности. Поскольку духовный мир этих людей качественно отличался от социальной психологии и идеологии народных масс и, вместе с тем, отрицал социальную психологию и идеологию дворянства, можно сказать, что они сами создавали себя. Здесь мы встречаемся с наиболее ярко выраженным самосознанием.

 

Выявлены в работе некоторые закономерности развития и саморазвития личности могут помочь дальнейшей разработке личностной структуры общества той эпохи, а также личностной истории, как общественного движения, так и истории народных масс. Вместе с тем, изложенное – историческое обоснование актуальнейших педагогических задач современности по воспитанию всесторонне развитой личности нашей эпохи.

 

Литература и источники:

 

  1. Маркс К. Передовица к № 179 “Кельнской газеты”. – Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т.1.
  2. Маркс К. К критике гегелевской философии права. – Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т.1.
  3. Маркс К. Тезисы о Фейербахе. – Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т.З.
  4. Маркс К. Процесс Готшалька и его товарищей. – Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т.6.
  5. Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта. – Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т.8.
  6. Маркс К. Наброски ответа на письмо В.И.Засулич. – Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т. 19.
  7. Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 г. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.42.
  8. Маркс К. Экономические рукописи 1857-1858 годов. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.46, ч.І.
  9. Энгельс Ф. Гражданская война в Швейцарии. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.4.
  10. Энгельс Ф. Карл Маркс. “К критике политической экономии”. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.13.
  11. Энгельс Ф. Марка. – Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т.19.
  12. Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.21.
  13. Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.21.
  14. Маркс К. и Энгельс Ф. Немецкая идеология. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.З.
  15. Маркс К. и Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии.- Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.4.
  16. Ленин В.И. Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов? – Полн. собр. соч., т.1.
  17. Ленин В.И. Что делать? – Полн. собр. соч., т.6.
  18. Ленин В.И. Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве. – Полн. собр. соч., т.1.
  19. Ленин В.И. Замечания на первый проект программы Плеханова.- Полн. Собр. соч., т.6.
  20. Ленин В.И. К деревенской бедноте. – Полн. собр. соч., т.7.
  21. Ленин В.И. О нашей аграрной программе. – Полн. собр. соч., т.9.
  22. Ленин В.И. Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905-1907 гг. – Полн. собр. соч., т.16.
  23. Ленин В.И. Лев Толстой, как зеркало русской революции. Полн. собр. соч., т.17.
  24. Ленин В.И. Л.Н.Толстой. – Полн. собр. соч., т.20.
  25. Ленин В.И. “Крестьянская реформа” и пролетарски-крестьянская революция. – Полн. собр. соч., т.20.
  26. Ленин В.И. Памяти Герцена. – Полн. собр. соч., т.21.
  27. Ленин В.И. Еще о крестьянских депутатах в ІУ Думе.- Полн. собр. соч., т.22.
  28. Ленин В.И. О либеральном и марксистском понятии классовой борьбы.- Полн. собр. соч., т.23.
  29. Ленин В.И. Роль сословий и классов в освободительном движении. – Полн. собр. соч., т.23.
  30. Ленин В.Ио Из прошлого рабочей печати в России. – Полн. собр. соч., т.25.
  31. Ленин В.И. О национальной гордости великороссов. – Полн. собр. соч., т.26.
  32. Ленин В.И. К вопросу о диалектике. – Полн. собр. соч., т.29.
  33. Ленин В.И. Доклад о революции 1905 года. – Полн. собр. соч., т.30.
  34. Ленин В.И. Удержат ли большевики власть. – Полн. собр. соч., т.34.
  35. Ленин В.И. Ценные признания Питирима Сорокина. – Полн. собр. соч., т.37.
  36. Ленин В.И. Тезисы ко П конгрессу Коммунистического Интернационала. – Полн. собр. соч., т.41.
  37. Ленин В.И. Задачи союзов молодежи. – Полн. собр. соч., т.41.

 

  1. Архив Русского географического общества (РГО), разряд б, опись I, № 4.
  2. РГО, р.6, оп.1, № II.
  3. РГО, р.6, оп.1, № 24.
  4. РГО, р.8, оп.1, № 7.
  5. РГО, р.8, on.I, № 8.
  6. РГО, p.10, on.I, № 52.
  7. РГО, p.19, on.I, № 28.
  8. РГО, p.19, on.I, № 30.
  9. РГО, p.19, on.I, N° 34.
  10. РГО, p.23, on.І, Ш 9.
  11. РГО, p.23, on.I, № 137.
  12. РГО, p.24, on.I, № 9.
  13. РГО, p.24, on.I, fe 26.
  14. РГО, p.29, on.I, № 58.
  15. РГО, p.32, on.I, № 8.
  16. РГО, p.36, on.І, Ш II.
  17. РГО, p.40, on.I, K” 5.
  18. РГО, p.40, on.І, Ш 32.
  19. РГО, p.40, on.I, № 33.
  20. РГО, p.42, on.I, № 6.
  21. РГО, p.42, on.I, № 22.
  22. РГО, p.42, опЛ, № 33.
  23. РГО, p.42, on.I, № 49/
  24. Отдел рукописей Центральной научной библиотеки АН УССР (г.Киев) (ОРЦ -НБ), Отдел П,  ед.хр.  2478.
  25. ОРЦНБ, отдел П, ед.хр.  3521.
  26. ОРЦНБ, ф.ХХХУ I, ед.хр. 139.
  27. ОРЦНБ, ф.ХХХУІ, ед.хр.  140.
  28. Рукописные фонды Института искусствоведения, фольклора и этнографии АН УССР, ф.1, коллекция 2, ед.хр.I.

65а. Сборник украинских народных песен. – Центральный государственный исторический архив УССР во Львове. Ф.309, оп.1, ед. хр.  770.

  1. Центральный государственный Военно-исторический архив СССР, ф.3445, оп.1, д.502.
  2. Центральный государственный исторический архив СССР в Ленинграде (ЦГИАЛ), ф.Ю24, оп.1, ед.хр. 20.
  3. ЦГИАЛ, ф.1652, оп.1, д.70.
  4. Аксаков СОТ. Воспоминание об Александре Семеновиче Шишкове. – Собр.соч. в четырех томах. М., 1955, т.2.

69а. Анимеле Н. Быт белорусских крестьян. – “Вестник Русского географического общества”, 1853, кн.6.

69б. Афанасьев-Чужбинский А.С. Поездка в Южную Россию, Часть I. СПб,    1861.

  1. Беларуски эпас. – МІнск: Выд-во АИ БССР, 1959.
  2. Белорусские пословицы. Сборник П.М.Шпилевского. – СПб, 1853.
  3. Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. Т.І. – СПб, 1870.
  4. Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. Т.П. – СПб, 1871.
  5. Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. Т.Ш. – СПб, 1872.
  6. Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. Т.ІУ. – СПб, 1873.
  7. Болотов А.Т. Избранные сочинения по агрономии, плодоводству, лесоводству, ботанике. – М.: Изд-во Московского общества испытателей природы, 1952.
  8. Болотов А.Т. Из неизданного литературного наследия. – Литературное наследство. М., 1933, № 9-10.
  9. Болотов А.Т. Памятник протекших времен, или Краткие исторические записки о бывших происшествиях и о носившихся в народе слухах. Ч.І. – М., 1875.
  10. Болотов А.Т. Памятник протекших времен или Краткие исторические записки о бывших происшествиях и о носившихся в народе слухах. Ч.П. – М., 1875.
  11. Болотов M. П. Андрей Тимофеевич Болотов. 1737-1833.-Русская старина, 1873, № II.
  12. Былины. T.I. – М.: Гослитиздат, 1958.

81а. Былины. М.: МГУ, 1957.

  1. Вигель Ф.Ф. Записки. Ч.П. – М.: Издание Русского Архива, 18920
  2. Волконская М.Н. Записки. – Красноярск, 1975.
  3. Волконский С.Г. Записки. – СПб., 1901.
  4. Волконский С.Г. Письма декабристов – Записки отдела рукописей Государственной библиотеки им.В.И.Ленина. Выпуск 24. М.: 1961.
  5. Восстание декабристов. Материалы. Документы. Следственные дела. Т.Ш. – М.-Л.: Госиздат, 1927.
  6. Восстание декабристов. Материалы. Документы. Следственные дела. ТЛУ. – М.-Л.: Госиздат, 1928.
  7. Восстание декабристов. Материалы. Документы. Следственные дела. Т.УП. – М.: Госполитиздат, 1958.
  8. Восстание декабристов. Материалы. Т.Х. – М.: Госполитиздат, 1953.
  9. Восстание декабристов. Материалы. Т.XI. – М.: Госполитиздат, 1954.
  10. Восстание декабристов. Документы. Т.ХП. – М.: Наука,1969.
  11. Восстание декабристов. Документы. Т.XI. – М.: Изд-во АН СССР, 1975.
  12. Вяземский П.А. Записные книжки (1923-1948). – М.: Изд-во АН СССР, 1963.
  13. Гангеблов А.С. Воспоминания декабриста. – II.: 1888.

94а. Добрыня Никитич и Алеша Попович. М.: Наука, І974.

  1. Документы ставки Е.И.Пугачева, повстанческих властей и учреждений. – М.: Наука, І975.
  2. Донесение о масонах. Летописи русской литераторы и древности, изд.Николаем Тихонравовым. ТЛУ. – М.: 1862.
  3. Думи. – Київ: Радянський письменник, 1969.

97а. Ефименко И.Я. Исследования народной жизни. T.I, M., 1884.

  1. Ефименко П.С. Приданое по обычному праву крестьян Архангельской губернии. – “Записки Русского географического общества по отделу этнографии”. Т.З, СПб, 1873.

97в. Ефименко П.С. Сборник народных юридических обычаев Архангельской губернии. Кн. I. – Труды Архангельского губернского статистического комитета. Вып.3. Архангельск, 1869.

  1. Жихарев СП. Записки современника. – М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1955.
  2. Завалишин Д.И. Декабрист И.С.Лунин. – Исторический вестник. T.I. – СПб, 1880.
  3. Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. T.I. – М.: Госполитиздат, 1951.
  4. Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. Т.П. – М.: Госполитиздат, 1951.
  5. Инструкция кн.М.М.Щербатова приказчикам его Ярославских вотчин (1758 г., с добавлениями к ней по, 1762 г.).-В сб.: Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. С6.УІ. – М.: Наука, 1965.
  6. Історичні ПІСНІ. Збірник. – Київ: Вид-во АН УРСР.І96І.

103а. Калевала.М. Художественная литература, 1977.,

  1. Калевала. Петрозаводск: Карелия, 1970.
  2. Калевипоэг. – М.: ГИХЛ, 1956.

104а. Карельские эпические песни. М.-Л.: АН СССР, 1950. 1046. Класова боротьба селянства Східної Галичини (1772-1849). Документи І матеріали,- Київ, Наукова думка, 1974.

  1. Клементій ЗІновІІв. Вірші. ПриповІстІ посполиті. – Київ: Наукова думка, 1971.
  2. Крестьянская война 1773-1775 гг. в России. – М.:Наука, 1973.

106а. Крестьянское движение в России в 1826-1849 гг. М.: Соцэкгиз,  1961.

106б. Крестьянское движение в России в 1850-1856 гг. М.: Соцэкгиз,  1962.

106в. Крестьянское движение в России Е 1857 – мае 1861 года. Сборник документов. – 11.: Соцэкгиз, 1963.

  1. Лорер Н.И. Записки декабриста. – М., 1931.
  2. Лунин М.С. Взгляд на дела Польши 1840 г. – В сб.: Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. Т.Ш. – М.: Госполитиздат, 1951.
  3. Лунин М.С. Общественное движение в России. Письма из Сибири. Под ред. С.Я.Штрайха.-М.-Л., 1926.

НО. Лунин М.С Письма Волконским из Акатуя. – В сб.: Атеней. – Л.,  1926.

III. Лунин М.С. Сочинения и письма. Ред. и прим.С.Я. Штрайха. – Пг., 1923.

 

  1. Любопытный сборник русской народной старины и современности. – Сб. С.Кораблева. – М., I859.

ИЗ. Львов Л.Ф. Воспоминания. – Русский Архив,  1885, № 3.

  1. Малороссийские пословицы. – Сборник В.Н.С. (Смирницкого).- Харьков, 1834.

114а. Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии, собранные П.С. Ефименко. Часть І.-М.,І877.

  1. Месяцеслов с росписью чиновных особ в государстве, на лето от рождества Христова 1784, СПб, 1784.
  2. Месяцеслов с росписью чиновных особ в государстве, на лето от рождества Христова 1785. СПб, 1785.
  3. Месяцеслов с росписью чиновных особ в государстве, на лето от рождества Христова 1786. СПб, 1786,
  4. Месяцеслов с росписью чиновных особ в государстве, на лето от рождества Христова 1787. СПб, 1787.
  5. Месяцеслов с росписью чиновных особ в государстве, на лето от рождества Христова 1788. СПб, 1788.
  6. Месяцеслов с росписью чиновных особ в государстве, на лето от рождества Христова 1789. СПб, 1789.
  7. Муравьев Н.Н. Записки. Русский Архив. 1885, № Ю. 121а. Народные песни Галицкой и Угорской” Руси, собранные А.Ф. Головацким. Ч.І. М.: 1878.
  8. Народные песни Галицкой и Угорской Руси, собранные А.Ф. Головацким. Ч.ІУ. М.: 1878.
  9. Народные русские легенды, собранные Афанасьевым.- Лондон, 1859.
  10. Народные русские сказки А.Н.Афанасьева в трех томах. Т.З. – М.: Гослитиздат, 1958.
  11. Новый сборник русских пословиц и притч, служащий дополнением к собранию русских народных пословиц и притч, изданных в 1848 году И.Снегиревым. – М.: 1857.
  12. Огарев Н.П. Избранные социально-политические и философские произведения. Т.П. – М.: Госполитиздат, 1956.
  13. Оже И. Записки. – Русский Архив, 1877, № 1-4.
  14. Оже И. Записки. – Русский Архив, 1877, № 5.
  15. Отрывок сборника пословиц ХУП в. – В кн.: Рукописное наследие древней Руси. – Л.: Наука, 1972.
  16. Пестель И.Б. Бумаги. – Русский Архив, 1875, № I.
  17. Пестель П.И. Из показаний. – В сб.: Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. Т.П. – М.: Госполитиздат, 1951.
  18. Пестель П.И. Русская Правда. – В сб.: Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. Т.П. – М.: Госполитиздат, 1951.

131а. Песни, собранные писателями. Новые материалы из архива П.В.Киреевского. – Литературное наследство. Т.79. М.: Наука,  1968.

  1. Письмо кн.М.М.Щербатова Екатерине П. 22 мая 1773 г. – Летописи русской литературы и древности, изд.- Николаев Тихонравовым. ТДУ. – М., 1862.
  2. Письмо KHoM.М.Щербатова Г.В. Козицкому. 22 мая 1773 г. – Летописи русской литературы и древности, изд. Николаем Тихонравовым. ТЛУ. – М., 1862.
  3. Повесть временных лет. ЧЛ. – М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1950.
  4. Пословицы и поговорки Галицкой и Угорской Руси (Сборник В.С.Вислоцкого). – СПб., 1868.
  5. Пословицы и поговорки Нижегородской губернии (Сборник Н.Д.Добролюбова). – В кн.: Пословицы, поговорки, загадки в рукописных сборниках ХУПІ-ХІХ веков. – М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1961.
  6. Пословицы русского народа. Сборник Владимира Даля. – М.: Госполитиздат, 1957.
  7. Пржецлавский О.А. Александр Семенович Шишков. – Русская Старина, 1875, № 7.
  8. Пугачевщина. Т.І. Подгот. к печати С.А.Голубовцевьш.- М.-Л.: Госполитиздат, 1926,
  9. Пушкин А.С. Из кишиневского дневника. – Собр. соч. в 10 т. Т.7. – М.: Художественная литература, 1976.
  10. Розен А.Е. Записки декабриста. – СПб., 1907.
  11. Роспись чиновных особ в государстве при начале сего 1774 года. 1774 0
  12. Роспись чиновных особ в государстве при начале сего 1784 года. (В. м. и б.г.).
  13. Русские народные пословицы и притчи, изданные И.Снегиревым. – И., 1848.
  14. Санкт-Петербургский Вестник. 1778, ч.І, январь-июнь.
  15. Санкт-Петербургский Вестник. 1779,-ч.Ш, январь-июнь.
  16. Сборник белорусских пословиц, составленный И.И.Носовичем. – СПб, 1874.
  17. Свистунов П.Н. Отповедь. – Русский архив,1870, №8-9.
  18. Свистунов П.Н. Отповедь. – Русский архив,1871, № 2.

І49а. Селянський рух на Україні. Середина ХУШ – перша чверть XIX ст. Збірник документів І матеріалів. – Київ, Наукова думка, 1978.

  1. Сочинения князя Щербатова М.М. T.I. – СПб., 1896.
  2. Сочинения князя М.М.Щербатова. Т.П. – СПб., 1898.
  3. Список находящимся в статской службе чинам. На 1775 год.”СПб., 1774.
  4. Сумароков А.П. О благородстве. – В кн.: Русская Литература ХУШ века. 1700-1775. Хрестоматия. – М.: Просвещение, 1979.
  5. Толстой Л.Н. Дневник помещика. – Собр.соч., в 20 томах. – М.: Художественная литература, 1969, т.19.

154а. Труды этнографически-статистической экспедиции в Западно-Русский край… Юго-Западный отдел. Т.2. СПб.:1878.

154б. Труды этнографически-статистической экспедиции в Западно-Русский край… Юго-Западный отдел. Т.5. СПб.: 1874.

  1. Українські народні ПІСНІ. – Київ: ДержлІтвидав,І963.
  2. Українські народні ПІСНІ. – Київ: Музична Україна,1967.
  3. Украинские народные думы. – М.: Наука, 1972.
  4. Українські приказки, прислів’я І таке Інше. Спорудив М.Номис. – СПб., 1874.
  5. Устим Кармалюк. Збірник документів. – Київ: Укрполітвидав, 1948.

І59а. Чубинский П.П. Очерки народных юридических обычаев и понятий в Малороссии. – “Записки Русского географического общества по отделу этнографии”. Т.2, Спб.,  1869.

  1. Шишков А.С. Записки адмирала А.С.Шишкова. – Чтения в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских при Московском университете, 1868, кн.З.
  2. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А.С.Шишкова. Т.І. – Берлин-Прага, 1870.
  3. Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А.С.Шишкова. Т.П. – Берлин-Прага, 1870.
  4. Щербатов М.М. Краткая повесть о бывших в России самозванцах. Изд. 2-е, – СПб.,  1778.
  5. Щербатов М.М. Неизданные сочинения. – М.:0ГИЗ,1935.
  6. Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. – СПб., 1906.

 

Исследования.

 

  1. Азадовский М.К. История русской фольклористики. T.I. – М.: Учпедгиз, 1958.
  2. Александров В.А. Сельская община в России (ХУШ – нач. ХІХ века). – М.: Наука, 1976,

І67а. Андрущенко А.И. Крестьянская война 1773-1775 гг. на Яике, в Приуралъе и в Сибири. – М.: Наука, 1969.

  1. Анисимов А.Ф. Духовная жизнь первобытного общества. М.-Л.: Наука, 1966.

167в. Анисимов А.Ф. Исторические особенности первобытного мышления. Л.: Наука, 1971.

  1. Анищенко А.И. Структура общественного сознания. – М.: Высшая школа, 1973.
  2. Архангельский Л.М. Категории марксистской этики.- М.: Соцэкгиз, 1963.
  3. Архангельский Л.М. Курс лекций по марксистско-ленинской этике. – М.: Высшая школа, 1974.
  4. Архангельский Л.М. Социально-этические проблемы теории личности. – М.: Мысль, 1974.
  5. Ахрыменко П.П. Беларуския загадк1,прыказк1 І примаукі. -М1нск:Выд-во Вышэш.сярэд, спец.1 праф.адукцыі БССР,1961.
  6. Бантьш-Каменский Д.Н. Щербатов, князь Михаил Михайлович. – В кн.: Словарь достопамятных людей Русской земли, составленный Бантыш-Каменским. Ч.Ш. – СПб., 1847.
  7. Батенин С.С. Человек в его истории. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1976.
  8. Бахтин М.М. Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренессанса. – М.: Художественная литература, 1965.
  9. Белинский В.Г. Взгляд на русскую литературу 1847 года. – Полн.собр.соч. в 13 томах. – М.: Изд-во АН СССР,1956, т.10.
  10. Белинский В.Г. Письмо к Гоголю. – Полн.собр.соч. в 13 томах. – M.I Изд-во АН СССР, 1956, т.10.
  11. Белинский В.Г. Сельское чтение, издаваемое князем В.Ф.Одоевским и А.П.Заблоцким. – Полн. собр. соч. в 13 томах.- М.: Изд-во АН СССР, 1956, т.Ю.
  12. Белкин А.А. Русские скоморохи. – М.: Наука, 1975.
  13. Бербешкина З.А. Проблема совести в марксистско-ленинской этике. – 1.: Изд-во ВПШ и АОН при ЦК КПСС, 1963.
  14. 181. Бердышев А.П. Андрей Тимофеевич Болотов. Первый русский ученый агроном. – М.: Гос. изд-во сельскохозяйственной литературы, 1949.
  15. Биография как историческое исследование (Отчет об обсуждении темы в редакции журнала). – История СССР, 1970, № 4.
  16. Большая советская энциклопедия. Т.14. – М.: Советская энциклопедия, 1973.
  17. Борев Ю. Комическое. – М.: Искусство, 1970.
  18. Буслаев Ф.И. Русские пословицы и поговорки. – Архив историко-юридических сведений, относящихся до России. Кн.2, половина 2. – М., 1854.

185а. Валлон Анри. От действия к мысли. – М.: Изд-во иностр. лит-ры,  1956.

  1. Бодарский Я.Е. Правящая группа советских феодалов в России в ХУП в. – В сб.: Дворянство и крепостной строй России ХУІ-ХУШ вв. – II.: Наука, 1975.
  2. Волк С.С. Исторические взгляды декабристов. – М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1958.
  3. Восстание декабристов. Библиография. Составитель Н.М.Ченцов. – М.-Л., 1929.
  4. Галин Г.А. Первенцы свободы. (Радищев. Декабристы). Рек. раз. литературы. – М”: Книга, 1971.
  5. Гегель Г. Феноменология духа. – Соч. М.: Соцэкгиз, 1959, т.4.
  6. Гегель Г. Философия права. Мораль. – Соч. М.-Л.: Соцэкгиз, 1934, т.7.
  7. Гегель Г. Философия истории. – Соч. М.-Л.:1935,т.8.
  8. Гегель Г. Эстетика. T.I. – М.: Искусство, 1968,
  9. Герцен А.И. О развитии революционных идей в России. (I8I2-I825). – Собр.соч. в 30 т. М.: Изд-во АН СССР, 1956, т.УП.
  10. Герцен Д.И. Русский народ и социализм. – Собр.соч. в 30 т. М.: Изд-во АН СССР, 1956, т.УП.
  11. Герцен А.И. Русский заговор. – Собр.соч. в 30 т. М.: Изд-во АН СССР, 1959, т.ХШ.
  12. Герцен А.И. Исторические очерки о героях 1825 г. и их предшественниках, по их воспоминаниям. – Собр.соч. в 30 т. М.: изд-во АН СССР, I960, т.XX, ч.І.
  13. Герцен А.И. Письма. – Собр.соч. в 30 т. М.: Изд-во АН СССР, 1962, Т.ХХ.УІ.
  14. Греков Б.Д. Тамбовское имение М.С.Ленина в I четверти XIX в. – Известия АН СССР, 1932, серия УП, № 6-7.
  15. Громыко М.М. Трудовые традиции русских крестьян Сибири (ХУШ – первая половина XX в.). – Новосибирск, 1975.
  16. Гулыга А.В. Эстетика истории. – М.:Наука,1974.
  17. 202. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры.-М.: Искусство,
  18. Гуревич А.Я, Народная культура раннего средневековья зеркале “Покаянных книг”.-В сб.: Средние века. Вып.37.-М.: изд-во АН СССР, 1973.

203а. Гуркій І. Боротьба селян І робітників України проти феодально-кріпосницького гніту (в 80-х років ХУШ от. до 1861 p.). Київ: Наукова думка, 1958.

  1. Гусев В.Е. Эстетика фольклора. – Л.: Наука, 1967.

204а. Давлетов К.С. Фольклор как вид искусства. М: Наука, 1966.

  1. Движение декабристов. Библиография (1929-1959 гг.).- М.: Изд-во Всесоюзной книжной палаты, I960.
  2. Дворянство и крепостной строй России ХН-ХУШ вв. Сб.статей,поев.памяти А.А.Новосельского.-М.:Наука,1975.
  3. Декабристы. 86 портретов. Ред. П.М.Головачева. – М., 1905.
  4. Декабристы и русская культура. Сборник.-Л.:Наука, 1975.
  5. Декабристы. Неизданные материалы и статьи под ред. В.Н.Моздалевского и Ю.Г.Оксмэна. Труды Пушкинского дома при Российской АН. – М., 1925о
  6. Демин М.В. Проблемы теории личности.-М.: Изд-во МГУ, 1977.
  7. Джеджула К.В. Россия и Великая Французская революция конца ХУШ века.-Киев: Изд-во Киевского ун-та, 1965.
  8. Дружинин Н.М. Государственные крестьяне и реформа П.Д.Киселева. T.I. – М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1946.
  9. Дружинин Н.М. Государственные крестьяне и реформа П.Д.Киселева. Т.2. – М.-Л,: Изд-во АН СССР, 1958.
  10. Дружинин Н.М. Декабрист Никита Муравьев. – М.,1933.
  11. Дружинин Н.М. Федоров В.А. Крестьянское движение в России в XIX веке. – История СССР, 1977, № 4.
  12. Евгений (Болховитинов ЕЛ.), Словарь русских советских писателей, соотечественников и чужестранцев, писавших в России, сочинение митрополита Евгения. Т.2. – М.: Изд. Московитянина, 1845.
  13. Итоги и задачи изучения генезиса феодализма в Западной Европе. – Средние века. Вып.31. – М.: Изд-во АН СССР,1968.
  14. Индова Е.И. Инструкция князя М.Н.Щербатова приказчикам его Ярославских вотчин (1758 г., с добавлениями к ней по 1762 г.). – В сб.: Материалы по истории сельского хозяйства и

крестьянства СССР. Сб.УІ. – М.: Наука,  1965.

  1. Кавелин К.Д. Взгляд на юридический быт древней России. – Современник, 1847, № 1-2, отд.2.
  2. Кавтарадзе Г.А. К истории крестьянского сознания периода реформы 1861 года. – Вестник Ленинградского университета, № 14, История-язык-литература. Вып.З. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1969.
  3. Кавтарадзе Г.А. Крестьянский “мир” и царская власть в сознании помещичьих крестьян (конец ХУШ в. – 1861 год). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата

исторических наук. – Л.,  1972.

  1. Каган М.С. Лекции по марксистско-ленинской эстетике. 4.2. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1964.
  2. Каган М.С. Морфология искусства. – Л.: Искусство, 1972.
  3. Каган М.С. Человеческая деятельность.- М.: Госполитиздат, 1974.
  4. Каменский З.А. Философские идеи русского Просвещения. – M.: Мысль, 1971.
  5. Келле В.Ж. Ковэльзон М.Я. Курс исторического материализма. – М.: Высшая школа, 1969.
  6. Кемеров В.Е. Проблема личности: методология, исследования и жизненный смысл. – М.: Политиздат, 1977.

227а. Кессиди Ф.Х, От мифа к логосу. М.: Мысль, 1972.

  1. Кизеветтер А.А. Русская утопия ХУІІІ столетия. – В кн.: Кизеветтер А.А. Исторические очерки. – М., 1912.

228а. Клибанов Д.И. Народная социальная утопия в России. Период феодализма. – М.: Наука, 1977.

  1. Клибанов А.И. Народная социальная утопия в России. XIX век.-М.: Наука, 1978.
  2. Клибанов А.И. Протопоп Аввакум как культурно-историческое явление. – История СССР, 1973, № I.
  3. Ковальченко И.Д. Русское крепостное крестьянство в первой половине XIX века. – М.: Изд-во МГУ, 1967.
  4. Кон И.С. Открытие “Я”. – М.: Политиздат, 1978.
  5. Кон И.С. Социология личности. – М.: Политиздат,1967.
  6. Корф С.А. Дворянство и его сословное управление за столетие 1762-1855 гг. – СПб, 1906.
  7. Краснобаев Б.И. Некоторые проблемы становления истории культуры как научной дисциплины. Круглый стол “Истории СССР”. – История СССР, 1979, № б.

234а. “Крикманн А.А. К проблематике исследования содержания пословиц. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Таллин: 1975о

  1. Круглый A.Q. П.И.Пестель по письмам его родителей.- Красный Архив, 1926, № 16.
  2. Крупп А.А. Фольклорный материал в русской историографии начала XIX века. – Русский фольклор. ХШ. – Л.: Наука, 1972.

236а. Куусинен О.В. Эпос “Калевала” и его творцы. – В кн.: Калевала. Петрозаводск: Карелия, 1970.

  1. Ланда С.С. Дух революционных преобразований. – М.:Мысль, 1975.
  2. Лебедев Б.К. Исторические формы социальных типов личности. – Казань: Изд-во Казанского ун-та, 1976.
  3. Лебедев Б.К. Социальный тип личности. – Казань: Изд-во Казанского ун-та, 1971.

239а. Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. – М.: Академия педагогических наук РСФСР, 1959.

  1. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность.- М.: Политиздат, 1975.
  2. Личность в XX столетии. Анализ буржуазных теорий (Авт.: Митин М.В., Гайденко П.П., Давыдов Ю.Н., Гуревич П.С, Борев Ю.Б., Стафецкая М.П., Осипова Е.В.).-М.:Мысль,1979.
  3. Литвак Б.Г. О некоторых чертах психологии русских крепостных первой половины XIX века. – В кн.: История и психология. – М.: Наука, 1971.
  4. Литвак Б.Г. Опыт статистического изучения крестьянского движения в России XIX века. – М.: Наука, 1967.
  5. Лифшиц М.А. Карл Маркс. Искусство и общественный идеал. – Художественная литература, 1972.
  6. Лифшиц М.А. Предисловие. – Б кн.: Гегель Г. Эстетика. Т.І. – М.: Искусство, 1968.
  7. Лотман Ю.М. Декабристы в повседневной жизни (Бытовое поведение как историко-психологическая категория). – Б сб.: Литературное наследие декабристов. – Л.: Наука, 1975.
  8. Любомиров Г. Князь Щербатов и его сочинения. – В кн.: Щербатов М.М. Неизданные сочинения. – М.: ОГИЗ, 1935.

247а. Мавродин В.В.  (Ответственный редактор). Крестьянская война в России в 1773-1775 гг. Восстание Пугачева. Т.З. Л.: ЛГУ, 1966.

  1. Мавогоненко Г.П. Радищев и его время. ~ М.: Госполитиздат, 1956.

248а. Максимов СВ. Избранное.-М. Советская Россия,1981. 2486. Максимов СВ. Крестная сила. Собр.соч., т.17.-СПб /б.д./.

  1. Медведовская Л.А. П.И.Пестель. – М.: Просвещение, 1967.
  2. Мелетинский Е.М. Клод Леви-Отросс и структурная типология мифа. – Вопросы философии, 1970, Ш 7.
  3. 251. Мелетинский Е.М. Происхождение героического эпоса. – М.: Изд-во восточн. литературы, 1963.
  4. Мильнер-Иринин Я.А. Этика или принципы истинной человечности. – М.: Изд-во АН СССР, 1963.
  5. Миненко Н.А. К изучению семейной этики сибирского крестьянства первой половины XIX века. – В сб.: Крестьянство Сибири ХУШ – начала XIX века. – Новосибирск, 1975.
  6. Миненко И.А. Русская крестьянская семья в Западной Сибири (ХУШ – первая половина XIX в.). – Новосибирск: Наука, 1979.
  7. Мирошниченко П.Я. Возникновение утопического социализма в России. – Киев-Донецк: Вища школа, 1976.
  8. Мирошниченко П.Я. Народные пословицы, поговорки, приметы, загадки как источник по истории сознания крестьянства периода разложения и кризиса крепостничества. – Донецк, 1977.

Депонированная рукопись, см.: Новая советская литератора по общественным наукам (история, археология, этнография). 1977, октябрь, деп. I

  1. Морозов И. Болотов – публицист. – Литературное наследство. – М., 1933, № 9-Ю.
  2. Морозов Ф.М. П.И.Пестель. – В кн.: История русской экономической мысли. Т.І. Ч.2. – М.: Соцэкгиз, 1958.
  3. Мякотин В.А. Дворянский публицист Екатерининской эпохи. (Князь М.М.Щербатов). – Русское богатство, .1897, № I.
  4. Нечкина М.В. Движение декабристов. Т.І. – М.: Изд-во АН СССР, 1955.
  5. Нечкина М.В. Движение декабристов. Т.П. – М.: Изд-во АН СССР, 1955.
  6. Нечкина М.В. “Русская Правда” и движение декабристов. – В сб.: Восстание декабристов. Т.УГГ, – М.: Госполитиздат, 1958.
  7. Никандров П.Ф. Мировоззрение П.И.Пестеля. – Л.:Лениздат, 1955о
  8. Носова Г.А. Язычество и православие. – М.:Наука,1975.
  9. Носович В.И. Научный атеизм о религиозной психологии. – М.: Наука, 1975″
  10. Общественное движение в России в первой половине ХІУ в. – СПб., I9C5.
  11. Огарев Н.П. Избранное. – М.: Худож.лит., 1977.
  12. Окуджава Б.Ш. Глоток свободы. – II.: Политиздат,1971.
  13. 269. Окунь СБ. Декабрист М.С.Лунин.-Л.:Изд-во ЛГУ,1962О
  14. Окунь С.Б. Очерки истории СССР (вторая четверть XIX века). – Л.: Изд-во ЛГУ, 1957.
  15. Ольшанский П.Н. Новые документы о русско-польских революционных связях. – М.: Изд-во АН СССР, 1959.
  16. Очерки по истории движения декабристов. – М.: Политиздат, 1954,
  17. 273. Паремиологический сборник. – М.: Наука, 1978.

273а. Перцева Т.А. Польский вопрос в публицистике М.С.Лунина .-В сб.: Сибирь и декабристы, – Иркутск. Восточно-Сибирское книжное издательство,1981.

  1. Петров П.Н. История родов российского дворянства. Т.І. – СПб., 1886.
  2. Познанский В.В. Очерк формирования русской Национальной культуры (первая половина XIX века).-М.:Мысль, 1975.
  3. Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен. Т.Ш. – М.: Соцэкгиз, 1943,
  4. Покровский С.А. Фальсификация истории русской политической мысли в современной буржуазной литературе. – М.: Изд-во АН СССР, 1957.
  5. Померанцева Э.В. Мифологические персонажи в русском фольклоре, – М.: Наука, 1975.

278а. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. – М.: Мысль, 1974.

  1. Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. 2-е изд. М.: Наука, 1979.
  2. Поршнев Б.Ф. Феодализм и народные массы. – М.: Наука, 1964.
  3. Предмет и метод истории культуры. Круглый стол “Истории СССР”. – История СССР, 1979, № 6.
  4. Прокофьев Е.А. Военные взгляды декабристов. – М.: Военное издательство министерства обороны. 1953.

282а. Прокофьева Л.С. Крестьянская община в России во второй половине ХУІІІ – первой половине XIX века. – Л.: Наука, 1981.

  1. Пропп Б.Я. Жанровый состав русского фольклора”,- Фольклор и действительность. Избранные статьи.-М.:Наука,1976.
  2. Пропп В.Я. “Калевала” в свете фольклора. – Фольклор и действительность. Избранные статьи. – М.: Наука, 1976.
  3. Пропп В.Я. Об историзме фольклора и методах его изучения. – Фольклор и действительность. Избранные статьи”-М.: Наука, 1976.
  4. Пропп В.Я. Принципы классификации фольклорных жанров. – Фольклор и действительность. Избранные статьи. – М.: Наука, 1976.
  5. Пропп В.Я. Русский героический эпос. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1965.
  6. Пропп В.Я. Специфика фольклора. – Фольклор и действительность. Избранные статьи. – М.: Наука, 1976.
  7. Пропп В.Я. Фольклор и действительность. – Фольклор и действительность. Избранные статьи. – М.: Наука, 1976.
  8. Путилов Б.НО Предисловие к книге В.Я. Проппа “Фольклор и действительность”. – М.: Наука, 1976.
  9. Пыпин А.Н. Общественное движение в России при Александре I. – СПб., 1900.
  10. Пыпин А.Н. Российское Библейское общество. – Вестник Европы, 1867, кн.П.
  11. Пыпин А.Н. Российское Библейское общество. – Вестник Европы, 1868, кн.12.
  12. Пыпин А.Н. Русское масонство. ХУШ и первая четверть XIX в. – П г.: Огни, 1916.
  13. Раскин Д.И. Русские пословицы как отражение развития крестьянской идеологии. – В сб.: Русский фольклор. Вып. 13.- Наука, 1972.
  14. Рожков Н.А. Декабристы. – Русское прошлое. Исторические сборники. – М.-Пг., 1923, № I.
  15. Романов В.А. Изыскания о русском поселении эпохи феодализма. – В сб.: Вопросы экономики и классовых отношений в русском государстве ХП-ХУП веков. – М.-Л.: Изд-во АН СССР, I960.
  16. Романович-Славатинский А. Дворянство в России от начала ХУШ века до отмены крепостного права. 2-е изд. – Киев,1912.
  17. Русский фольклор. Учебное пособие.-М.:Учпедгиз,1941.
  18. Рыбаков Б.А. Задачи изучения культуры русского крестьянства XIX в. – В сб.: Из истории экономической и общественной жизни России. – М.: Наука, 1976.
  19. Рыбаков Б.А о Языческое мировоззрение русского средневековья. – Вопросы истории, 1974, № I.
  20. Рыльский Ф.Р. К изучению украинского народного мировоззрения. – Киевская старина, 1890, №10.
  21. Рындзюнский П.Г. Вымирало ли крепостное крестьянство перед реформой 1861 года? – Вопросы истории, 1967, № 7.
  22. Савелов Л.М. Библиографический указатель по истории, геральдике и родословию российского дворянства. 2-е изд,- Острогожек, 1897.
  23. Салтыков-Щедрин М.Е. За рубежом. – Полн.собр.соч..- Л.: Гослитиздат, 1936, т.ХІУ.
  24. Салтыков-Щедрин М.Е. Мелочи жизни.-Полн.собр.соч”.- М.: Гослитиздат, 1937, т.ХУІ.
  25. Связи революционеров России и Польши (ХІХ-нач.ХХ в.). М.: Наука, 1968О
  26. Семенова А.В. Декабрист П.И.Пестель и его семья.- И.: 1975, № II.
  27. Семенова А.В. Николай I и П.И.Пестель.- Исторические записки № 96, Изд-во АН СССР, 1975.
  28. Сказкин С.Д. Очерки по истории западно-европейского крестьянства в средние века. – М.: Изд-во МГУ, 1968.
  29. Скатов Н. Лучезарная точка в русских летописях.- Вопросы литературы, 1975, № II.
  30. Словарь достопамятных людей русской земли, составленный Д.Н.Бантыш-Каменским. Ч.Ш. – СПб.: 1847.
  31. Смирнов Г.Л. Советский человек. – М.: Госполитиздат, 1971.
  32. Соколов Ю.М. Русский фольклор.-М.:Учпедгиз, 1941.
  33. Соколова В.К. Фольклор как историко-этнографический источник.-Советская этнография, I960, № 4.
  34. Солодкий Б.С. Русская утопия ХУШ в. и нравственный идеал человека.-Философские науки, 1975, № 50

3І6а. Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка, Т.II,  СПб,  1895о

  1. 317. Стоюнин В. Исторические сочинения В.Стоюнина. Ч.І. Александр Семенович Шишков. – СПб., 1880.
  2. 318. Сыроечковский Б.Е. Дело П.И.Пестеля” – В кн.: Восстание декабристов. Материалы, Т.ІУ – М.-Л.:Центрархив, 1927.
  3. 319. Сыроечковский Б.Е. Из истории движения декабристов.-М.: Изд-во МГУ, 1969.
  4. Сэв Люсьен. Марксизм и теория личности. Пер. с французского.- М.: Прогресс, 1972.
  5. Титаренко А.И. Структуры нравственного сознания.- М.: Мысль, 1974.

322а. Токарев С.А. Религиозные верования восточнославянских народов ХГХ-начала XX века. М.-Л.: АН СССР, 1957.

  1. Троицкий СМ. Русский абсолютизм и дворянство. ХУШ в. Формирование бюрократии. – М.: Наука, 1974.
  2. Тройский И.М. История античной литераторы. – Л.: Учпедгиз, 1957.
  3. Уледов А.К. Структура общественного сознания. – М.: Мысль, 1968.
  4. Успенский Глеб. Власть земли. – Полн.собр.соч.- СПб”: Изд. А.Ф.Маркса, 1908, т.У.
  5. Успенский Глеб. Крестьянин и крестьянский труд.- Полн.собр.соч. – СПб.:Изд. А.Ф.Маркса, 1908, т.У.

326а. Федоров В.А. Историография крестьянского движения в России периода разложения крепостничества.-“Вопросы истории”, 1966, № 2.

  1. Федоров В.А. Помещичьи крестьяне Центрально-Промышленного района России. – М.: Изд-во МГУ, 1974.
  2. Федоров В.А. Русский крестьянин накануне революционной ситуации І859-І86Ї гг. – В кн. Революционная ситуация в России I859-I86I гг. – М.: Наука, 1974.
  3. Федосов И.А. Из истории русской общественной мысли ХУЩ столетия. М.М.Щербатов. – М.: Изд-во МГУ, 1967.

ЗЗО. Фейербах Л. Эвдемонизм. – Избранные философские произведения. T.I. – М.: Госполитиздат, 1955.

  1. Фуреенко В. Щербатов Михаил Михайлович. – Русский биографический словарь. Т. “Щапов-Юшневский”. – СПб.: 1912.
  2. Цуприк Р.И. М.С.Лунин – читатель. – В сб.: Памяти декабристов. – Иркутск, 1975.

332а. Чепко В.В. Классовая борьба в белорусской деревне в первой половине XIX века.-Минск: Наука и техника, 1972.

  1. Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в ХУІ-ХУ вв. – М.: Соцэкгиз, 1960.
  2. Чечулин Н.Д. Хронология и список сочинений кн.М.М.Щербатова. – Журнал Министерства народного просвещения, 1900,ч.СССXXX (июль-август).
  3. Шахнович М.ЇЇ. Краткая история собирания и изучения русских пословиц и поговорок. – В сб.: Советский фольклор, № 4-5.-М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1936.
  4. Шахнович М.И. Русские пословицы и поговорки как исторический источник. – М.: Изд-во АН СССР, 1937.
  5. Шахнович М.И. Пословицы и поговорки” – В кн.: Русское народное поэтическое творчество. Пособие для вузов. – М.: Учпедгиз, 1954.

 

  1. Штаерман Е.М. Мораль и религия угнетенных классов Римской империи. – М.: Изд-во АН СССР, 1961.
  2. Штранге М.М. Русское общество и Французская революция 1789-1794 гг. – М.: Изд-во АН СССР, 1956.
  3. Щепаньский Я. Элементарные понятия социологии. Перевод с польского. – М.: Прогресс, 1969.
  4. Щепкина Е.Н. Популярная литература в середине ХУПІ века. (По запискам Болотова). – Журнал Министерства народного просвещения, 1896, ч.СССХ, ІУ, № 4.
  5. Щепкина Е.Н. Старинные помещики на службе и дома. Из семейной хроники (1578-1762). – СПб., 1890.
  6. Щипанов И.Я. Воззрения декабристов. – В сб.: Избранные социально-политические и философские произведения декабристов.
  7. 344. Эйдельман Н.Я. Апостол Сергей. – М.: Политиздат,1975.
  8. Эйдельман Н.Я. Лунин М. – М.: Молодая гвардия, 1970.
  9. Эйдельман Н.Я. Смерть Михаила Лунина. – История СССР, 1969, № 5.

346а. Эфроимсон В.П. Родословная альтруизма.-Новый мир, 1971, № 10.

  1. Леви-Брюлль Л. Первобытное мышление. – М.: Атеист, 1930,
  2. Леви-Стросс Клод. Структура мифов. – Вопросы философии, 1970, № 7.
  3. Bakunina Tatiana. Le repertoir biografike des frank-macons russes. Bruxelles: Les Edition Petropolis, 1938.
  4. Barrat Glyn. M.S.Lunin catolik Decembrist. Ottava: Carleton University, 1976.
  5. Tailor Archer. Stolen Fruit is always the Sweest. – Proverbium, Helsinki, 1967, №7.
  6. Tailor Archer. The Studi of Proverbs. – Proverbium, Helsinki, 1965, №1.

 

Содержание.

 

Введение.

 

Глава I. Личность крестьянина-общинника эпохи разложения крепостничества (от последней  крестьянской войны до первой революционной ситуации).

 

  • I. Литература и источники.
  • 2. Социальное положение и деятельность крестьянина.
  • 3. Духовный мир крестьянина.
  1. Круг знаний.
  2. Мировоззрение.

а. Правда “мирской” жизни.

б.            Правда патриархальной семьи.

в.            Крестьянский патриотизм.

г. Правда внеобщинной жизни.

  • Отношение к барину и властям.
  • Монархические иллюзии.
  • Отношение к церкви и религии.
  • Город и товарно-денежные отношения.

д. Идеалы крестьянина.

ж. Представления о способах преобразования жизни.

  1. Самосознание.
  2. Совесть.
  3. Интересы.
  4. Воля.
  5. Заключение о структуре личности крестьянина.

 

Глава II. “Образцовые дворяне” /М.М. Щербатов, А.Т. Болотов/

 

  • I. Литература и источники
  • 2. Социальное положение и деятельность
  1. Воспитание и учеба
  2. Военная служба
  3. Хозяйственная деятельность
  4. Штатская служба
  5. Способности
  • 3. Духовный мир
  1. Круг знаний
  2. Мировоззрение

а. Религиозность

  1. Характеристика сословий

в. Оценка хозяйства России

г. Отношение к классовой борьбе, к французской революции

д. Оценка политики самодержавия

е. Общественные идеалы

  1. Самосознание
  2. Совесть, честь
  3. Интересы
  4. Воля

 

Глава III. Возникновение личности первых революционеров России /П.И. Пестель, М.С. Лунин/

 

  • I. Литература и источники
  • 2. Жизнь П.Я. Пестеля
  1. Детство
  2. Отрочество
  3. Отечественная война и заграничные походы
  4. Служба в армии и деятельность в тайном обществе
  5. В крепости
  • 3. Жизнь М.С. Лунина
  1. Домашнее воспитание
  2. Военная служба и войны
  3. Отечественная война и заграничные походы
  4. Тайные общества
  5. Следствие, суд и каторга
  • 4. Базисные компоненты структуры личностей П.И. Пестеля и М.С. Лунина
  1. Социальное положение
  2. Деятельность
  3. Способности
  • 5. Духовный мир П.И. Пестеля и М.С. Лунина
  1. Картина мира П.И. Пестеля

а. Круг знаний

  1. Методологические основы мировоззрения

в. Оценка действительности

г. Способы преобразования общества

д. Общественные идеалы

  1. Картина мира М.С. Лунина

а. Круг знаний

б. Методологические основы мировоззрения

в. Оценка действительности

г. Способы преобразования общества

д. Общественные идеалы

  1. Самосознание П.И. Пестеля и М.С. Лунина
  2. Совесть П.И. Пестеля и М.С. Лунина
  3. Интересы П.И. Пестеля и М.С. Лунина
  4. Воля П.И. Пестеля и М.С. Лунина

Заключение

Литература и источника

 

 

 

 

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *