Русско-турецкая война.

Том II, книга II

Русско-турецкая война.

Часть III

Накануне войны.

Глава I

Еще во время работы Константинопольской конференции, 3 января 1877 года было заключено тайное русско-австрийское соглашение, согласно которому в войне России с Турцией Австрия обещала России нейтралитет, ценою которого было присоединение к Австрии Боснии и Герцеговины и отказ распространять свои военные действия в сторону Сербии.

Эта цена казалась русскому правительству слишком дорогой, и оно еще раз попыталось уладить дело вместе со всей Европой. Граф Игнатьев едет по столицам великих держав, чтобы выяснить, чего можно достичь вместе с Европой. На континенте ничего, что обнадеживало бы Россию, он не нашел. И русское правительство еще раз пытается договориться с главным своим врагом – Англией. В результате долгих переговоров гр. Игнатьеву удается склонить английское правительство подписать протокол, на который согласилась остальные европейские державы. Этот протокол в окончательном виде содержал требования к Турции от имени Европы провести приблизительно те ублюдочные реформы, к которым скатилась Константинопольская конференция. Англия протокол уже во второй половине марта подписала, но с припиской, что если Порта не согласится принять протокол, то Англия считает его недействительным. Такая приписка, конечно, обесценивала весь протокол и совершенно не двусмысленно указывала Порте, что Англия не думает принуждать ее к чему-нибудь. Это, впрочем, было Порте ясно и без протокола, т. К. Англия весь этот период дипломатической болтовни использовала для деятельного вооружения Турции. И таким образом к началу войны армия «больного человека» была лучше вооружена, чем армия России. Учитывая все это, Порта отвергла и эти, по сути формальные только, требования, которые предъявляли ей Лондонский протокол (как стали называть этот документ).

России ничего более не оставалось, как только объявить войну. Далее отступать было некуда. И 12 апреля 1877 года царь манифестом объявил Турции войну. Время для объявления войны было совсем неподходящее, т. К. на театре военных действий наступила весенняя распутница, которая оттянула фактическое начало войны до 15 июня, когда русская армия смогла начать переправу через Дунай.

Все это ясно показывает, что русское правительство войны боялось и не хотело. Только боязнь потерять всякий кредит и внутри и вне страны толкнуло правительство на объявление войны.

 

Русская пресса накануне войны.

После Константинопольской конференции Каткову было ясно, что отступать России больше некуда, отвернуться от вопроса Россия тоже не может без большого урона для правительства и вне и внутри России. Вставал вопрос о необходимости действовать оружием, и Катков считал это единственным выходом. Но здесь поднимался вопрос о союзниках. Единственный надежный союзник – Германия внушала Каткову подозрения. Он пишет, что Германия обещает охранять тыл России и Австрии, но против кого же охранять этот тыл, если Россия будет действовать вместе с Австрией. Однако это невозможно, т. К. Австрия – враг. И реально позиция Германии означает, что она позволяет России действовать на Востоке в пределах, дозволенных Австрией. А что это за пределы, мы хорошо знаем. За это «содействие» нам Германия получает свободу рук на западе. Это выгодно Германии, но едва ли выгодно нам. И если нужно соглашение с Австрией, т. к. Австрия сильнее всех противится освобождению славян.[1]

Однако уже на следующий день, тоже в передовой, Катков писал, что из Вены подул другой ветер. Дай то Бог. При союзе с Австрией все легко все уладится. Германская пресса вдруг изменила тон и заговорила в дружественном тоне о силе русской армии. [2] Не задумываясь о причинах изменения тона германской прессы и настроения Вены, может быть потому, что не хотел задумываться, Катков теперь считает возможным вести линию на войну. 9 февраля «М. В.» пишут, что не может быть и речи об отступлении России. 17 февраля Катков считает, что войну необходимо объявлять поскорее, т. к. наступит весенняя распутица, которая очень затруднит военные действия. «Чего же мы ждем?» – спрашивает Катков.

Поездку Игнатьева по европейским столицам «М. В» считают последней попыткой России выяснить, намерены ли державы принудить порту улучшить быт своих христиан и тем самым выполнить Парижский трактат и если нет, то зафиксировать, что Парижский трактат утерял свою силу, и Россия имеет право действовать одна. [3]

В Высших кругах хорошо знали, что правительство войны не хочет, боится ее, поэтому слухи о подписании Россией протокола, в котором она якобы отказывается от вмешательства в дела Турции, принимаются как отражение действительности и «М. В.» 12 марта помещает статью А. Зиссермана: «Восточный вопрос», где автор говорит, что протокол подписан, и Россия признала, что мы побеждены, что время еще не настало. И Зиссерман призывает не падать духом , т. к. такое время все же не настанет и славяне в конце концов все равно будут свободны. Однако в дальнейших номерах Зиссерман с радостью отмечает, что он ошибся, что протокол не подписан. Потом газета сообщает, что протокол вовсе не такого опасного для России характера. Только 31 марта, когда стало известно, что порта отклонила протокол, стало известно, также и содержание его. И газета пишет, что протокол родился мертвым.

2 апреля, только за 10 дней до войны «М. В.» пишут, что туман рассеялся, от дипломатии больше ничего ожидать. Очередь за оружием.

5 апреля газета уже пишет: «Итак война»…

«М. В.» не хотят ограничивать целей России. «Восточный вопрос» выступает из тесных границ, в которых он доселе заключался, и никто не может предвидеть, как он разыграется».

Дело России газета считает правым, христианским. «Мы сильны правотою, бескорыстием, святостью нашего дела. Наши интересы в этом деле – интересы всего человечества и христианства.»

Как видим, «М. В.» занимают дипломатическую позицию. Гораздо более ярко проявляется реакционная мысль в писаниях «Гражданина».

Мещерский считал после Константинопольской конференции, что война для России необходима и неизбежна. [4] И «Гражданин» пропагандирует войну. Мещерский считал ее народной, видел в ней проявление русского народного духа. Русский народ душевными глазами видит светлую картину своего исторического бытия, – писал Мещерский. Если бы народ спросили хочет ли он ужасной кровопролитной войны со всей Европой во славу Христа, за свободу братьев из-за царя, – он поголовно ответил бы: «хочу». В восточном вопросе цель и средства жизни русского народа. [5] Эта народная война имеет целью полное освобождение славян. Россия положит оружие только тогда, когда последний славянин будет свободен. [6]  Однако «Гражданин» видит и другую цель войны: овладение ключом к Черному морю – Босфором. При этом «Гражданин» употребляет и обычную либеральную аргументацию об изгнании врагов цивилизации турок из Европы. [7]

Но вопрос о проливах пока остается все же в тени. Более всего журнал пишет о «народном», славянском деле, которое становится знаменем русского царя. [8] Друзья славянского единства в союзе со своими правительствами станут на страже против внутренних революционных брожений и под покровом церкви явят пример благочестия, чтобы устранить нравственное зло, проникающее под знаменем современных идей в семью, школу и народную жизнь. [9] Мещенский не со всеми мыслями здесь согласился бы, т.к. автор этого высказывания говорит о покорности славян свои правительствам (т. е. в том числе и австрийскому) и в дальнейшем призывает славян оценить по достоинству гуманные стремления европейских монархов.

Мещенский и «Гражданин» уже освободились от благоговения перед законными монархами и прямо иногда призывали австрийских слав\н сбросить иго немцев – Габсбургов. Однако православный характер славянской идеи был созвучен «Гражданину».

Такие идеи «народного» патриотизма пропагандирует «Гражданин». Мещерский считал, что люди, не верящие такому патриотизму и воодушевлению народа опаснее нигилистов. [10] Мещерский горячо ругает «петербургских умных людей», которые не хотят идти с народом. [11]

Здесь он имеет в виду тот слой русской правящей бюрократии, которая недоверчиво относилась к народному подъему в период сербской войны, и которую Мещерский изобразил в лице сановника Василия Онуфриевича в «Правде о Сербии». Он горячо полемизировал с такими людьми считая, что они не понимают возможности укрепления царизма, возглавляющего народную идею.

Как видим, в войне во имя народной, православной идеи, Мещерский видел основное и единственное средство спасения России.

В деле такой «патриотической» пропаганды свое веское слово сказал и один из любимых русских писателей Ф. М. Достоевский.

В январском выпуске «Дневника писателя», за 1877 год, Достоевский пытается подвести широкую историческую базу в пропаганде православной войны за славян.

Он пишет, что в мире борются три идеи. Одна католическая идея, воплощением которой является Франция с ее социализмом – ибо социализм французский есть не что иное, как насильственное единение человечества (т. е. не по любви. П. М.) – идея еще от Древнего Рима идущая, и потом всецело в католичестве сохранившаяся. Другая идея – протестантская, смысл которой протест против католицизма. Ее представляет Германия, которая со времени Арминия борется против католической идеи объединения человечества на материальной основе. Весьма возможно, что Германия, уничтожив Францию и католическую идею, сама исчезнет, т. к. не будет более против чего протестовать.

И, наконец, третья идея – это идея православия, которая засияла на Востоке, это идея славянская, осуществление ее в объединении славян. Как это произойдет еще неясно, но что готовится что-то новое, великое, в котором, возможно найдут свое разрешение судьбы всего человечества, это несомненно. [12]

Эта идея православия хранится в русском народе. Война за славян и будет осуществлением этой идеи. Достоевский несколько реальней смотрит на вещи, чем Мещерский и он не говорит, что если спросить народ хочет ли он смертельной войны за православие славян, за батюшку-царя, то он поголовно заявит «хочу», Достоевский пишет, что народ наш вообще никогда ничего не заявляет, «народ наш разумен и так», он только горячо сочувствует свои братьям во Христе, но коли раздастся великое слово царя, то весь пойдет, всей своей стомиллионной массой и сделает все, что может сделать этакая стомиллионная масса, одушевленная одним порывом и в согласии, как един человек… Да и Бог с ней, с войной, – пишет далее Достоевский, – кто войны хочет, хотя, в скобках говоря, пролитая кровь «за великое дело любви», много значит, многое очистить и омыть может, многое может вновь оживить и много, доселе приниженное и опакащенное в душах наших, вновь вознести. [13]

Это « в скобках», написанное в январе, когда возможности войны были еще сомнительны, разрастаются в апреле, когда война была уже объявлена, в широкое доказательство полезности войны для нравственного (самого основного для Достоевского. П. М.) духа страны. Эта идея подымается Достоевским еще в апрельском номере «Дневника писателя» за 1876 год. Но там эту идею поддерживает некий «друг «автора, которому сам автор довольно вяло возражает, с явной целью дать возможность «другу» высказаться. Этот друг говорит, что долгий мир вреден для общества. «Долгий мир производит апатию, низменность мысли, разврат, притупляет чувства…социальный перевес во время долгого мира почти всегда под конец переходит к грубому богатству…Богатство, грубость наслаждений, порождают лень, а лень порождает рабов. Чтоб удержать рабов в рабском состоянии, надо отнять от них свободную волю и возможность просвещения…» Наоборот – «Война развивает братолюбие и соединяет народы… Человеколюбие всего более развивается лишь на поле битвы… Развивается рыцарский дух… Экономические силы страны возбуждаются в десять раз, как будто грозовая туча пролилась обильным дождем над иссохшей почвой…» Но разве народ не страдает в войну больше всех? – спрашивает автор.

– Может быть, но временно; а зато выигрывает гораздо больше, чем теряет… Война равняет всех во время боя и мирит господина и раба в самом высшем проявлении человеческого достоинства, – в жертве жизнью за общее дело, за всех, за отечество… Война есть повод массе уважать себя, а потому народ и любит войну…

Нет, война в наше время необходима, без войны провалился бы мир, или, по крайней мере, обратился бы в какую-то слизь, в какую-то подлую слякоть, пораженную гнилыми ранами». [14]

Такая апология войны, самой по себе, очень характерна для реакционной мысли. Эту апологию войны Достоевский в апреле 1877 года принимает несколько видоизмененной, он придает ей православный характер. Он говорит, что есть войны буржуазные, ради захватов, ради «жалких биржевых интересов, словом ради «материализма», – эти войны несправедливы и вредны для человечества, они способствуют озверению людей и даже губят народы.

Тогда как христианская война, война ради бескорыстной и святой идеи – «такая война лишь очищает зараженный воздух от скопившихся миазмов, лечит душу, прогоняет позонную трусость и лень… уясняет идею, к осуществлению которой призвана та или другая нация. [15]

Западники говорят: «Вы лезете исцеляться и спасать других, а у самих даже школ не устроено.» «Что-ж, – отвечает Достоевский, мы и идем исцеляться. Школы важное дело, конечно, но школам надобен дух и направление, – вот мы и идем теперь запасаться духом и добывать здоровое направление. И добудем, особенно если Бог победу пошлет. [16] Таким образом в огне за освобождение «братьев во Христе», в войне христианской, православной по духу, Достоевский видит, как и Мещерский средство лечения России от ее болезней, ее спасение. Спасение нравственного организма страны, что для Достоевского и всех идеологов реакции было основным. «Да, конечно, – пишет Достоевский», – можно проиграть временно, обеднеть на время, лишиться рынков, уменьшит производство, возвысит дороговизну. Но пусть зато останется нравственно здоров организм нации – и нация несомненно более выиграет даже и материально. Надо, чтоб червонный валет (мошенник П. М.) не смел мне сказать в глаза: «веди и у вас все условно, веди и у вас все на выгоде. Надо, чтоб и юноша – энтузиаст возлюбил свою нацию, а не шел бы искать правды и идеала на стороне и вне общества» [17]. Вот к чему все время обращаются взгляды идеологов реакции.

Из всего этого ясно видно, что в своей пропаганде войны идеологи реакции исходили из тех же мыслей, которые высказаны Победоносцевым в письме наследнику 16 марта 1877 года: «Мое глубокое убеждение, – писал Победоносцев, – что у нас в России всего более дорожать надо нравственным доверием народа, верою его в правительство. У нас, в России нет другой движущей силы, кроме единства народа с правительством в нравственном сознании» [18].

Вот ради этого «единства», главным образом, и пропагандировалась реакцией война. После Константинопольской конференции «Н. В.», учитывая охлаждение общества, и трудное дипломатическое отношение России, писало, что положении совсем неопределенное. [19] Газета пишет, что Германия поддерживает Австрию и боится усиления России, – таким образом единственный «друг» России оказывается врагом. [20]

Однако газета понимала, что Россия не может совсем отступить. Газета 8-го февраля пишет, что по всем признакам Европа будет нейтральна, если мы вступим в войну. А 12 февраля газета уже находит союзника в … той же Германии, так как события на востоке теперь уже мало затрагивают Германию и она заинтересована в наших симпатиях, так как мы у нее в тылу. Сильная Германия по мнению газеты нам также выгодна, чтобы мы могли опереться на нее против различных врагов. Вполне возможно, что это возвращение газеты к «дружбе» Германии было вызвано, как такой же поворот на старую дорогу «М. В.», поворотом германской печати, ставшей вдруг «другом и советчиком», России.

В связи с поездкой Игнатьева и переговорами о лондонском протоколе газета продолжает оставаться в неизвестности относительно возможности войны. Однако в конце концов Суворин увидел, что с протоколом творится то же, что и с конференцией, и с берлинским меморандумом, и с нотой Андраши, видит, что война будет необходима [21] и газета пишет, что Россия вступит в войну и получит все, что ей может обеспечить покровительство славянам на Востоке. От своих прав на Востоке Россия не откажется. [22] Как видим «Н. В.» имеет в виду не православный, освободительный характер войны, а гораздо более «реальные» интересы России. Только 31 марта и для «Н. В.» «туман рассеялся», стало ясно, что война неизбежна. И газета пишет, что осталось подать руку одушевлению. Суворин опрокидывается на врагов войны – либералов, которые все время подчеркивали, что спасение не во внешней политике, не в войне, а во внутренних вопросах. И Суворин не совсем безосновательно спрашивает либералов, отчего же они до сих пор ничего не сделали, носясь со своими внутренними вопросами, «отчего, если у вас есть внутренние вопросы, вы не говорили о них, отчего вы никого не увлекли, не убедили».

И Суворин тоже выступает с апологией войны. Война – действие ужасное, но необходимое и неизбежное, пишет он. Она лежит в самой природе вещей, как гром и молния. Эта борьба за существование, за развитие, славу, народную гордость. [23]

Суворин применяет и доводы от христианства, в пользу войны. Любовь к ближнему покупается часто войной, пишет он. Христос внес в мир вместе с любовью к ближнему и меч. Применяет он доводы и от либерализма. Война одно из могущественнейших средств цивилизации. И возвращается он к тому, с чего начал – что война дело неизбежное и законное. «Идеальные истины, написанные в прописях, – пока на бумаге и до них далеко еще, ужасно далеко». Прольется еще много крови, пока человечество поклонится одному Богу, Богу истины и добра, а до тех пор война законна. [24] Так оценивает войну представитель русского «чумазого» в печати – «Н. В.».

Что касается конкретных целей войны, то реально смотрящая на вещи газета, не склонна их ограничивать. Как удастся. Может быть, мы только освободим болгар, а может быть… это последняя славянская война за свое преобладание на Востоке. [25]

Константинопольская конференция еще больше убедила «Голос» в необходимости мира. На конференции Россия была окружена интригами всей Европы, в том числе и Германии, пишет газета. [26] Враги толкают Россию в войну. Прусские офицеры так и распинаются о достоинстве и чести России и мощи ее армии. Поэтому газета считает, что если Европа не захочет действовать вместе с нами, мы должны отложить решение вопроса до более удобного времени. «Голос», между прочим, замечает, что в войне нам могут помешать и «внутренние враги». [27] Газета указывает и на опасные внутренние симптомы: Предварительная мобилизация прошла то при общем подъеме общества, однако железнодорожный транспорт показал неудовлетворительную работу. Торговля понесла большой урон, а правильное передвижение войск не было обеспечено. [28]

Все это свидетельствует о необходимости мирного исхода. И «Голос» довольно активно выступает против войны, против ее сторонников.

Опять громче, чем прежде раздаются воинственные крики, пишет газета. Война проповедуется не ради славян, а ради очищения атмосферы, ради нашего нравственного спасения. Но ведь опыт сербской войны ясно показал, что воинственное настроение вовсе не очищает атмосферы, а наоборот. Война заражает атмосферу. Мы истомились в ожидании и требуем войны, но этого только и желают наши враги. Здесь же газета отдает дань «патриотизму» и пишет, к войне мы готовы и если Россия выступит, то Европа увидит ее уже не как в 1853 г. порабощенной, а свободной, обновленной. Здесь же газета указывает и на нежелательность войны по внешним причинам. Газета пишет, что русские победоносные войска будут все равно остановлены перед Константинополем враждебной Европы. Враги указывают на внутренний крах России в войне.

Чтобы покончить счеты с Турцией, нам нужно внутренне собраться, а вне – подготовить союзы. Мы изолированы и нужен мир, а не война. [29] «Голос» во всем видит доказательства необходимости мирного решения вопроса. То он убеждает, что восточный вопрос перешел в руки европейского общественного мнения, и теперь можно быть спокойным [30], то он убеждает и Англию и Россию, что было бы противно здравому смыслу, если бы Англия теперь выступила в защиту турецких безобразий. И газета проповедует сближение с Англией, чтобы вместе с ней разделить влияние на Востоке. [31] «Голос» даже уверен, что Порта в конце концов выполнит сама по себе гуманные предписания Европы. [32] «Голос» просит у Европы уже не принудительных мер, а хотя бы формальный акт о принудительных мерах, чем Россия могла бы быть уже удовлетворена. [33] В конце концов «Голос» не измышляет хитроумный план, чтобы посрамить Европу и избежать войны. Нужно «переменить фланг», – т. е. обратиться к турецкому правительству с ультиматумом. При расстройстве Турции, она уступит нам, так как азиатцы уважают силу, и хорошо понимают, что Европа их не поддержит. («Зачем же в таком случае и к «азиатцам» обращаться?» П. М.) таким образом, дело закончится полюбовной сделкой с Турцией.

Спасение «Голос» видел и в Лондонском протоколе, пока не стал известен его текст. [34] Когда проникли в печать слухи о содержании протокола, то «Голос» увидел, что этот документ не решает вопроса. [35] Но он все же надеется, что Турция перестанет упрямиться, когда поймет, что Англия ее не поддержит. [36]

И только при слухах об отказе Порты принять Лондонский протокол, видя, что война неизбежна, «Голос» признает, что дальше отступать некуда, наступила пора действовать оружием. «Голос» считает, что Россия будет действовать в интересах мира и цивилизации. [37] Цель России – европейский мир, средство – улучшение быта христиан, – пишет газета. [38] Таким образом, Россия будет действовать в интересах Европы. «Голос» пишет, что материально мы к войне готовы. Реформы усилили Росси. Революции опасаться нам нечего. Россия едина. Русская армия тоже полностью готова к войне. [39] Но нравственный облик наш еще очень шаток. Наглое оплевание европейской цивилизации очень опасно. Нам предлагают, – пишет газета, – возвратиться встарь, к критическому труду независимой мысли «Домостроя» и «Кормчей книги». Нелепо ожидать, чтобы славяне, т. е. сербы, болгары, поляки «даровали» свободу Европе. Готовясь к борьбе не растлевать себя мы должны горделивыми самовосхвалениями. Европа засмеет нас, если узнает, что мы хотим вместе с освобождением славян пронести «по всей Европе», какой то особый светоч свободы. Во имя западной цивилизации и европейской свободы надеемся мы перейти турецкую границу. [40]

Так боролся «Голос» против славянофильской пропаганды и так он понимал характер войны.

А. Градовский считал, что «всякая война только тогда будет оправдана чувством народов, когда она предпринята или для защиты своей народности, ил для освобождения другой». [41] В войне России он видел защиту ее против угроз Англии в первую очередь, и защиту славянских племен. Градовский видел смысл войны России в создании на Балканах ряда свободных славянских государств. Это обеспечит и интересы России на Черном море, которым грозит Англия. «Мы боремся за свое место на Балканском полуострове, за то место, с которого соединенные усилия Европы сбили нас 20 лет назад». [42] Пока мы не займем прочного положения на Балканах, мы не можем быть спокойны у себя дома, так как Англия грозит устроить Калькутту в Константинополе и Гибралтар на Дарданеллах. А существовать без великого водного пути, необходимого для великой державы, мы не можем. [43] Если мы не решим этого вопроса сейчас, то нам все равно придется доделывать это потом. [44]

Поэтому «если мы ради мира отдали все, то от войны мы должны желать также всего, т. е. прочного и окончательного обеспечения наших интересов на Востоке». [45]

Таким образом, Градовский тесно связывал вопрос освобождения славян с обеспечением интересов России, экономических и политических, на Балканах.

О. Миллер горячо приветствовал войну и ее освободительный характер. [46] Он считал, что война будет полезна и для внутренних вопросов России, так как народы растут вместе со своими целями. [47]

«Неделя» после Константинопольской конференции убедилась в трудности дипломатического положения в России в отсутствии у нее союзников. Однако она за то, чтобы добиться для славян независимости. Она иронически относится к дипломатическим переговорам и говорит, что жизнь не остановить бумажками. [48] Когда в начале апреля выяснилась неизбежность войны, то «Неделя» – с облегчением встретила это, как выход из неясного и тяжелого положения. [49] Войну «Неделя» считала освободительной, видела в ней проявление народного самоотверженного заступничества за других. [50] Газета понимала тяжесть задачи России, но считала, что как ни тяжело дело, но оно должно быть сделано.

«Вестник Европы», по его собственному выражению не накликал войну, видя сложность задачи. Журнал видел безнадежность дипломатических переговоров после Константинопольской конференции и считал, что нужно ввиду тягости для России тянуть такое положение, или дать Турции три года на проведение реформ и распустить пока армию или, если мы готовы, то занять Болгарию, чтобы освободить ее от турок – дать ей независимость, так как России все равно придется действовать одной. Последний путь, – вступление в Турцию, – журнал считает наиболее желательным. [51]

Когда же война была объявлена, то журнал писал: «Мы всегда указывали на войну, как на крайнее средство, – но признаемся, нам всегда казалось излишним предварительное исполнение «воинственной пляски» перед боем, в соединении с различными заклинаниями». [52] Журнал «с глубоким и безусловным» сочувствием встретил призыв к оружию. Он отмечает всеобщее убеждение в необходимости войны. [53] Журнал считает, что война не имеет никаких завоевательных целей и что она послужит развитию самодеятельности внутри страны. [54] Незачем здесь повторять, что война была встречена полными сочувствием либералов типа Драгоманова, сторонниками национальной политики.

«Общее дело» полностью одобряло войну. Журнал писал, что после болгарских ужасов Россия не могла остаться в стороне от борьбы. Русское общество поняло, что необходимо освободить славян и покончить с турками вековую борьбу, чтобы иметь возможность свободно заняться внутренними вопросами. [55]

Задачу войны журнал видит в освобождении славян и создании из них ряда политических самостоятельных государств, дружественных России. Начавшуюся войну журнал считал экзаменом для страны. «О.З» откликнулись на войну с полным сочувствием. Елисеев писал, что идея освобождения наиболее близка и понятна из всех возможных идей, как народу, так и обществу.[56] Елисеев считал, что лучшим результатом войны была бы полная свобода славянства и Константинополь, как вольный город. Но он считает, что Европа не допустит этого и желает достичь хотя бы административного самоуправления Болгарии под европейским надзором, так как все равно Турция лет через 10 сама развалится.[57] Он желает как можно более скорого окончания войны, так как «надобно быть большим романтиком или маленьким философом…, чтобы в самой войне, как войне, находить какое-нибудь нравственное обновление для общества». Елисеев говорит об огромном материальном вреде, который причиняют даже войны небольшие.[58] Отрицая положительное значение войны для нравственного обновления общества, Елисеев выражал ту мысль, которую Глеб Успенский высказывал в февральском номере журнала: «Война! – Никто не отвечает за себя, за свои поступки, миллионы людей получают разрешение ни о чем не думать, ни о чем не беспокоиться: никто не взыщет, да и не может взыскать, потому – война! Т. е. такое положение дел, в котором никто ничего не понимает, никто ничего не рассчитывает, никто ни за что не отвечает… Словом – положение, при котором люди начинают ходить распояской, неумывкой, неодевкой».[59]

Глава II

Общественный подъем периода начала войны.

 

Своей двойственной и непоследовательной политикой царское правительство дезориентировало общество. Общественный подъем лета и осени 1876 года повис в воздухе, несмотря на то, что все были уверены, что Россия больше отступать не будет. Константинопольская конференция ясно показывала обществу, что правительство войны не хочет. Для общества вопрос был сейчас не только в освобождении славян, но и в национальном престиже России. Многие в обществе с болью реагировали на отступление России перед «заносчивыми торгашами», однако относительно возможности для России вырваться на этих проворных закоулков дипломатии, о которых говорил И. Аксаков, все находились в тумане до самого начала апреля. Да это и не мудрено, так как в возможности войны сомневались даже в самых осведомленных кругах. Заместитель Горчакова Гирс, уже после заключения тайной конвенции с Австрией 8-го января 1877 года считал, что войны не будет и надеялся на миссию Игнатьева.[60] В верхах армии в зиму перед войной было глубокое убеждение, что все кончится миром.[61] Уже 10-го апреля Суворин писал, что некоторые еще верят в мир.[62] К. Головин вспоминает, что в войну многие не верили, хотя неожиданностью она не была.[63]

В наиболее осведомленных кругах общества видели, что правительство очень неохотно объявляет войну.[64]

Однако, когда война была объявлена, то она была встречена сочувствием большинства общества. Война была популярна.

Дворянско-реакционные круги видели в войне спасение чести России, высвобождение ее из тех сетей, которыми она была опутана хитростью «коварного Альбиона». Англию считали главной виновницей того трудного положения, в которое попала Россия. Городской голова в Бердянске после окончания поставки лошадей для армии пожелал, чтобы каждая лошадка, не умея стрелять, лягнула хотя бы одного турка в морду. Эти слова возбудили большой энтузиазм, однако слушатели заметили, что хорошо бы и англичанина в морду. [65] Видели возможность поддержать «славу России» в борьбе с «гнилой» Турцией, мечтали водрузить крест на святой Софии, мечтали о наградах и возможности поправить значительно пошатнувшиеся в последнее время дела. Представители этих кругов общества заполняли страницы реакционной печати шумной  и в большинстве удивительно бездарной пропагандой. Свои чувства изливали не только в статьях, но и в длиннейших стихах. Словоблудием грешил и князь Мещерский и многие другие. Вот характерный отрывок их таких стихотворений:

«Коварный предатель, британский наглец

С враждой ни на что не похож ей,

Знай гасят и жар благородных сердец,

И голос народа, и Божий!

За что ж они, коли ценят семью!

И видимо чтут христианство,

Не верят вдруг, нашему, братцы царю

И со свету гонят славянство?»

(С. Пономарев – «Гражданин» 8/IУ года, стр. 340)

Подобной, «ни на что не похожей» галиматьей заполнялись многие страницы реакционных органов.

Однако в «высших сферах» были люди, вроде министра внутренних дел Тимашева и некоторых других, которые на войне не сочувствовали, т. к. видели в этом «потакание» желаниям толпы, что они считали опасным, тем более опасным, что видели неподготовленность России к войне, ее внутреннюю слабость. [66]

Однако таких было немного.

Значительная часть крупной русской буржуазии сочувствовала войне, т. к. понимала необходимость обеспеченного выхода из черного моря, выхода на мировые торговые пути русских «ситцев и миткалей». Некоторые слои русской буржуазии, в том числе, связанные с биржевыми кругами, были недовольны производственным и торговым застоем. Е. Марков в «Голосе» писал об этом экономическом застое: – Всем тяжело, всем жутко. «Хлеб без цены, без движения. Торговля стоит. Промышленность стоит. Денег нигде нет». Среди этого глухого молчания лопаются только громко банки, конторы и фирмы. Лопаются самые солидные предприятия. [67] Круги буржуазии, страдавшие от такого положения были недовольны, конечно, войной, но они молчали и их было мало слышно в общем патриотическом подъеме.

Зато значительная часть буржуазии вместе с войной воспрянула надеждами поправить свои дела после застоя. Мерещились поставки, подряды и прочее. Буржуазия старалась всячески использовать общественный подъем и славянские симпатии и спекулировала на этом, как могла. Появились различие «сербские», «славянские», «черногорские» водки, папиросы. Эпитет «славянский» стал модной и доходной рекламой. Вот например красноречивое объявление, помещенное в «Голосе» ЗI/III-1877 года: «В общем собрании акционеров «Славянского пивомедоваренного завода» 20 марта сего года выбраны: в директоры: г. г. А. И. Грубе, и К. Кенигсбер; кандидаты – Г. А. Банг; члены ревизионной комиссии: г. г. А. Р. Гернгросс, Р. Д. Кирхнер и К. Г. Подменер.» (Подчеркнуто мной П. М.)

Даже наиболее воинственные круги русской буржуазии проявляли в большинстве свой патриотизм только пожертвованиям и купеческое «нраву моему не препятствуй» очень мало обращалось против турок. Купеческие сынки активно скупали рекрутские «фитанции», освобождавшие от воинской повинности. [68] В таких слоях немало было того, что прогрессивная печать называла «квасным патриотизмом». Термин «квасной патриотизм» возник раньше русско-турецкой войны 1877-78 годов, однако в период этой войны он получил очень яркие подтверждения своей жизненности и меткости. Например, Ю. Кашевская в брошюре «Женщины в восточном вопросе» [69] горячо доказывала, что наш русский освежающий класс гораздо полезнее тяжелодействующего на голову немецкого пива. Эта женщина, написавшая на своем знамени «Религия, раса и отечество», обнаружила истинно вулканические «патриотические» чувства. Горячо выступая против «торгашей» – англичан, она писала: – Мы позволили благодетелям Индии и Ирландии назвать себя варварами. «И не затряслась земля русская от гигантского хохота, и не пронесся этот хохот от края и до края империи, не разгромил он гор Уральских и не развеял прах их по лицу земли». [70] Эта поэтическая женщина предлагала очень практичные «патриотические меры» – исключить из своего круга турко- и англоманов и ездить не на западные, а южно-русские курорты.

Либеральные круги в большинстве приветствовали войну, т. к. видели в ней избавление от национального позора, в которой завело Россию царское правительство своей двусмысленной и нерешительной политикой. Евгений Утин вспоминает, что накануне войны «все струны общественной жизни были натянуты до последней возможности, везде и во всем чувствовалась какая-то неуверенность в будущем, все, что говорилось в Европе, казалось направленным к одной цели – к унижению нравственному и материальному, с одной стороны чести, с другой, значения России». [71] Даже пессимисты, которые указывали на внутреннюю слабость России и неподготовленность ее армии слились в едином горячем желании победы русской армии. [72] Офицерская молодежь, студенты и студентки с увлечением шли на войну, чтобы освободить братьев. Многие надеялись, что дав свободу Болгарии царь «увенчает здание» и в России. «Я был твердо убежден, что война благотворно отразится на нас. Начатая за освобождение других она кончится нашим социальным освобождением», – вспоминал Григорий де-Волан.

Что касается «простого» народа, трудящихся, то им идея борьбы за освобождение братьев была близка и понятна. Против «турка» воевали деды и прадеды. Органы всех направлений отмечали подъем, с которым отправлялись солдаты на фронт. [73]

Однако говорить о всенародном подъеме нельзя, т. к. огромная часть русского народа, крестьянство было задавлено режимом царского самодержавия. Глеб Успенский писал: «Я три месяца жил в деревне, в то время, как наши войска переходили Дунай, дрались, умирали, тонули, покоряли и покорялись; три месяца вся читающая городская Россия жила тревожными интересами войны, и в течение каких-то трех месяцев я ни от кого не слыхал здесь ни единого слова о том, что делается на белом свете… «Собрать рекрутов призыва…года», «Произвести приемку лошадей, выбранных тогда-то и тогда-то» – вот что доходит в деревню от самых крупных исторических событий… «Драться с турком» – это он (крестьянин) знает, но зачем, из-за чего и где все это делается – никому неизвестно… Никто не знает зачем, в чем дело, но всякий беспрекословно идет потому, что привык идти, когда ему скажут «иди!». Никакой общественной жизни, никакой общественной силы (тут в деревне) нет и проявить и практиковать ее не на чем… деревенская мысль ни капельки не участвует в направлении мысли, руководящей страною…

Всякая самая благороднейшая мысль, направленная на общую пользу, откуда бы она ни шла, дойдя до деревни превращается в простое требование денег… Из таких слов, как «образование», «развитие», «улучшение» в слепом – Литвине, неведомо каким образом образуются совершенно другие слова: «по гривеннику», «по двугривенному», «по полтине». [74] Таких деревень, таких слепых Литвинов в царской России было очень много. Однако та часть народа, до которой доходили сведения о борьбе славян, о их страданиях, проявляла самое теплое участие к ним. Наиболее активно проявлялись сочувствия к братьям-славянам у той части народа, которая так или иначе вырвалась уже из объятий «сельского мира», у наиболее развитой части народа, фабричных, городских низов. Пресса того времени очень мало писала о рабочих, т. к. их считали явлением незначительным и нехарактерным для России. Даже знаменитый Петр Алексеев считался крестьянином, согласно паспорту. Однако мы уже указывали, что у Щедрина есть заметка вскользь об активном реагировании «фабричных» на славянские события. Плеханов в своих воспоминаниях – «русский рабочий в революционном движении» рассказывает, с каким горячим увлечением рабочие читатели вести о русско-турецкой войне.

Таковы, в общих чертах, были составные части патриотического подъема начала войны. О силе и искренности этого подъема в ряде слоев общества свидетельствуют многочисленные факты.

Пензенский губернский предводитель дворянства охотников ушел добровольцем-рядовым в армию. [75] Добровольцем ушел в армию рядовым член русского посольства в Константинополе князь Церетелев, он в числе двух или трех людей получил наибольшее количество наград за храбрость. В армию ушел добровольцем крупнейший русский писатель Гаршин, который в то время был студентом и готовился к экзаменам. Экзамены были отставлены и Гаршин со своим товарищем – Афанасьевым отправился в армию. Если такие люди, как Пензенский предводитель дворянства в армии были все же исключениями, то уже таких как Н. Церетелев, – представители дворянской молодежи, так или иначе овеянной освободительными идеями шестидесятых годов и в большей или меньшей степени, но в довольно значительной части затронутой либерализмом, – таких было уже больше, особенно среди офицерской молодежи.

Таких как Гарщин, представителей разночинской молодежи было гораздо больше. Разночинцы и среди офицерского и среди рядового состава армии были элементами наиболее сознательными.

Но воодушевление охватило не только «зеленую молодежь». Знаменитый русский ученый-медик С. П. Боткин писал жене из армии, где он был лейб-медиком при императоре, что из Москвы в армию приехал профессор Новацкий «старик-холостяк, приехавший… с самыми светлыми чувствами потрудиться для хорошего дела…Держится он особняком, чрезвычайно мягко, вежливо относится к каждому, сам по-видимому, очень щепетилен и в высшей степени совестливо относится к своему делу; вместе с этим проникнут самыми светлыми чувствами и невольно вызывает к себе известного рода почтение, особенно своим спокойствием и добродушием». [76] Знаменитый Склифасовский, бывший во время сербской войны и в Сербии и в Черногории, теперь в русской армии показывал чудеса медицинского искусства и работоспособности. С. П. Боткин так записывал свои впечатления: «Вчера Московская дума поднесла Красному Кресту миллион, а сегодня московское купечество другой миллион. Какое время! Так делается история народа, так крепнет его мозг; в теперешнюю минуту народ развивается скачками». [77] Григорий де-Волан вспоминал об этом времени: «Последняя война была встречена с восторгом и воодушевлением…» [78] А. И. Кошелев вспоминал: «Общее одушевление было таково, что оно напоминало 1812 год, когда для отражения вторгнувшегося в наши пределы врага, вся Россия вооружилась и готова была идти для спасения отечества». [79]

Однако, как отмечали многие современники воодушевление было не столь сильным уже, как летом и осенью 1876 года. «М. В.» писали: «Одушевление великое, но не бьющее через край, а глубокое и спокойное». [80] «Неделя» писала, что объявление войны встречено в обществе с большим сочувствием, доходящим в некоторых местах до восторга, как например в Москве. [81] Характер воодушевления значительной части общества поясняет О. Миллер. Он писал: «Когда последовало, наконец, объявление нами войны, оно принято было в России прежде всего, как что-то такое, чего никак уже не могло быть. Но самая, даже увлекающаяся часть общества была далека от самонадеянности, от известного «закидаем шапками», которым сопровождалось начало последней восточной войны. После всего предшествовавшего мы уже очень хорошо понимали, что несмотря на всяческие «нейтралитеты», придется дело иметь не с одними турками, но и с друзьями». [82]

Однако, при несомненном подъеме общественного настроения было немало и скептиков, уже в самом начале войны. Их было немало среди «высшего» общества, часть которого вообще славянские симпатии считала нелепостью и причудой группы чудаков-славянофилов, которые вдруг взбаломутили всю Россию. Такие элементы указывали на слабость русской армии, изолированность России и особенно на жалкое финансовое положение. Об этом писали и «М. В.», об этом писал и «Гражданин», писала и «Н. В.», ругавшие хлыщей, франтов и барынь за отсутствие национального чувства. [83]

Скептически относились к войне и часть либералов, которые указывали на слабость России и нелепость национальной идеи войны для страны, которая угнетает Польшу. [84] Таков был характер общественного возбуждения начала войны.

 

Оценка общественного возбуждения русской печатью

 

Идеологи реакции, оценивая патриотический подъем начала войны, видели в нем подъем народный, проявление народной души. И. Аксаков говорил, что «эта война за веру Христову; эта война за освобождение порабощенных и угнетенных славянских братий; эта война праведная, – эта война подвиг, святой, великий, которого сподобляет Господь Святую Русь. [85] В связи и таким православным характером войны русский народ, который и является носителем православной идеи, видит в этой войне цель и средство своего существования, как писал Мещерский. Народ всей душой, всеми своими помыслами стремится к этой войне. «В настоящую минуту лишь послушанием царю сдерживалось нетерпение народа. Он, можно сказать, не призывается властью, а только после долгого ожидания, пускается ею наконец к войне». [86]

Народный, православный характер патриотического подъема всячески подчеркивается реакционной печатью. «М. В.» писали, что при известии о войне в Москве толпы народа осадили Кремль, церкви были переполнены, это было, писали «М. В.», всенародное молебствие.[87] Весь русский народ зашевелился, как один, писал «Гражданин». [88] Важнейшей чертой народного движения реакция считала его царистский характер, видя в этом проявление истинно-народной русской души. Мысль, что весь русский народ объединился вокруг царя, настойчиво подчеркивается идеологами реакции. Аксаков вспоминает даже реформы шестидесятых годов, которые он не всегда одобрял, вспоминает для того, чтобы сказать, что «пали многоразличные сословные средостения», что дало возможность нравственно объединиться в духе всем – «от царя до крестьянина». [89] Аксакову вторит Мещерский. Яростный противник реформы шестидесятых годов Мещерский пишет, что реформы объединили царя с народом. И теперь это единение проявляется в восточном вопросе. А «восточный вопрос – есть последнее слово русского бытия», – пишет Мещерский. И Мещерский энергично обрушивается на «петербургских бюрократов», которые не верят в православную душу народа и боятся поэтому народной политики царя. Мещерский пишет, что петербургские бюрократы таким образом делают одно дело с женевскими агитаторами, стремясь разрушить единение народа с царем, стремясь потушить патриотический подъем.

Чем чаще русский царь выполняет желание народа, тем прочнее русский престол, пишет Мещерский. [90] Мещерский всячески подчеркивает связь народа и самодержавного государства в восточном вопросе и видит в этом наиболее отрадное и главное явление русской жизни. «В настоящую пору Восточный вопрос, инстинктивно понятый народом, в России слился воедино с Восточным вопросом правительственным». [91]

Катков в торжественных тонах говорил о губительном для врагов единении народа с царем, ведущим популярную войну. [92] Идеологи реакции, ликуя, отмечали, что восточный вопрос, соединив народ с самодержавным государством, вытеснили все остальные вопросы. Об этом таки и писал Мещерский. [93] «Внутренних вопросов больше нет», – с полным удовлетворением пишет «Гражданин» в другом месте. [94]

Таким образом, идеологи реакции оценивали общественный подъем, как народное православие, царистское движение, которое укрепляет престол и уничтожает ненавистные «внутренние вопросы».

«Н. В.» также говорит о народном характере движения и видит в этом народном движении инстинктивный характер. Газета ругает разных умников, которые сомневается в силе и способности России выполнить ее миссию. [95]

«Голос» тоже изображает патриотический подъем как всенародный. В характеристике этого подъема «Голос» часто невозможно отличить от реакционных газет. Газета так характеризует народный подъем: «С крестом в руках, с молитвою на устах, с любовью к родине в сердце и с верою в промысел божий русскому войску и русскому народу не страшны оборванные голодные полчища врагов». [96] Народ относится к войне как к подвигу, как к послушанию, повторяет газета Достоевского, Аксакова, Мещерского и др. «Народ не забудет слез государя, отправлявшего войска на войну». «Общий помысел, общая любовь – соединяют в одно дело все возрасти, все сословия, все отдаленнейшие друг от друга общественные положения». [97]

В славословии единения народа с царем «Голос» доходит до таких вершин красноречия, что и Мещерскому было только впору. Изображая встречу царя с народом в Москве, газета писала: «Казалось, объяви Государь тут войну не только Турции, но и всей христианской Европе, эти массы народа ринулись бы вперед, не рассуждая, и положили бы свои головы в борьбе с врагами своего царя». [98] Собственно, здесь «Голос» повторял Мещерского, когда тот писал, что если спросить народ, хочет ли он войны против всей Европы, то он поголовно ответит «хочу».

Однако у «Голоса» есть мотивы, которые значительно отличают его от Мещерского и ему подобных. Во всеобщем подъеме народа и общества «Голос» видит заслугу общества перед царем, которую нужно вознаградить. «Голос» считал, что общество, показав свою зрелость и активность, должно развернуть в ходе войны самодеятельность и борьбой против казнокрадов, «героев» Крымской войны, еще больше послужить государю. «Голос» указывал, что Францию разгромили не немцы, а ее интенданты. А Франция конца восемнадцатого века «погибла» потому, что государь не опирался на народ. [99] Однако государю такие «коварные» советы и предложения общественной помощи не понравились и «Голос» за них был приостановлен до 25 мая 1877 года.

«В. Е.» говорил о всеобщем, глубоком убеждении в необходимости войны. [100] Журнал считал, что общество в период войны еще больше проявит себя в развитии своей самодеятельности. [101]

Елисеев в «О. З.» считал, что идея освобождения братьев равно близка как русскому народу, так и русскому обществу. Поэтому едва ли когда-нибудь весть о войне даже с Турцией была встречаема с таким всеобщим одобрением. Однако народ, желая освободить братьев, знает, что все тяжести войны, если таковая начнется, падут на него, – «поэтому он желает, чтобы успех войны был более или менее рассчитан, чтобы ему не пришлось лить крови и разоряться напрасно без всякой пользы для себя и для своих братьев. А так как сам народ понимает очень хорошо свою темноту в политических делах и свою неспособность рассчитывать шансы успеха, то не может ни решать войны, ни убедиться в ее неотложной необходимости в то или другое время с такой очевидностью, чтобы желать или требовать ее с нетерпением. Только г. Аксаков, верующий в какой-то таинственный «исторический народный инстинкт» якобы чуящий в настоящее время, что вопрос о Турции и славянстве «подвинулся к роковому решению», может веровать в такое напряжение народного нетерпения, которое сдерживалось только якобы послушанием царю.

Нет, чувства народа были ровны и спокойны, и понимание его более трезво. Он, хотя более горит теперь желанием помочь своим братьям, чем во время его собственной неволи, но он и теперь как в прежнее время, будучи несведущ в политических делах «верит правительству на слово и повинуется его указаниям» относительно того вчинять или не вчинять войну, начать ее теперь или отложить на долгое время… Народ спокойно ждал исхода переговоров, он с готовностью встретил и приветствовал войну, но он еще с большим бы удовольствием встретил и приветствовал весть о мире, улажение дела мирным путем. Партия нетерпения, желавшая войны во что бы то ни стало, правда, была у нас, но только никак не в народе, а в некоторых кружках интеллигентного общества». [102]

Так Елисеев оценивал отношение народа и общества к войне.

Эти же мысли высказывал позже и «В. Е.», выступая против реакционных утверждений об инстинктивном понимании народом восточного вопроса. «Признаемся, эти ссылки на недра и тайники народного духа становятся, наконец, противны… Когда от имени народа начинает говорить не только невинный национальный мечтатель, но наконец всякий встречный, иной раз даже заведомо обскурант, это – злоупотребление… Народ не имеет никаких органов для выражения своих мыслей, – и кто знает, что сказал бы он, если бы его спросили о его действительных желаниях… Отчего это народолюбцы не расскажут нам народных мыслей о других предметах, касающихся непосредственно его собственной жизни… К сожалению народ до последней степени беден знаниями; ссылается на него в недоступных для него предметах, значит недозволительно лицемерить». [103] Большой интерес для нас представляют высказывания Щедрина об идеях патриотизма в русском обществе.

 

Глава III

Щедрин о патриотизме

 

Марксизм считает идею буржуазного патриотизма вполне правомерной, исторически оправданной и прогрессивной в период борьбы народов за образование независимых национальных государств. [104] Идея буржуазного патриотизма имеет смысл не только в борьбе за независимость политическую, но и в борьбе за независимость экономическую. Когда лозунги буржуазного патриотизма объединяли русскую буржуазию в ее борьбе за развитие русской промышленности, против порабощения России иностранным капиталом, то это было явлением прогрессивным.

Но в период семидесятых годов различные реакционные силы пытались использовать идею отчества в своих целях, и Щедрин с высоты своего революционного демократизма блестяще разоблачал всех этих «патриотов» от реакции. Щедрин не ограничивается Россией, он берет пример Германии, где находились самые пылкие и искренние патриоты . Он рассказывает читателю, что в германском рейхстаге выступил депутат недавно захваченной Германией у Франции Эльзас-Лотарингии-Тейч, который во имя любви к родине, которой для него и Эльзс-лоторингцев являлась Франция говорил, что нельзя разумных существ, какими являются эльзсцы присоединять к другой стране без спросу. Голос Тейча говорил самый искренний и чистый патриотизм, однако рейхстаг, где сидели «самые горячие в мире» патриоты, а не космополиты какие-нибудь засмеяли Тейча.

Читателю ясно было, что здесь дело в том, что под масками патриотов в германском рейхстаге сидели хищники-захватчики.

Щедрин рассматривает различные виды русского патриотизма.

Он очень ярко изображает патриотизм русской буржуазии. Вспоминая Крымскую войну он пишет: «Это была скорбная пора; это была пора, когда моему встревоженному уму впервые предстал вопрос, что же, наконец, такое этот патриотизм, которым всякий так охотно заслоняет себя, который я сам с колыбели считал для себя обязательным и с которым в столь решительную для отечества минуту, самый последний из прохвостов обращался самым наглым и бесцеремонным образом.

Теперь, с помощью Бисмарков, Наполеонов и других побортников отечестволюбия, я несколько уяснил себе этот вопрос, но тогда я еще был на этот счет новичок… И вдруг неслыханнейшая оргия взволновала наш скромный город. Словно молния блеснула всем в глаза истина… Требуется до двадцати тысяч ратников!

И вот весь маломальский смышленый люд заволновался. Всякий спешил как-нибудь поближе приютится около пирога, чтоб нечто урвать, утаить, ушить, укроить, усчитать и вообще, по силе возможности накласть в загробок любезному отечеству… Бессознательно, но, тем не менее, беспощадно, отечество продавалось всюду и за всякую цену. Продавалось и за грош и за более крупный куш; продавалось и за карточным столом, и за пьяными тостами подписных обедов; продавалось и в домашних кружках, устроенных с целью наилучшей организации ополчения, и при звоне колоколов, при возгласах, призывавших победу и одоление.[105] Щедрин показывает, что это положение вполне естественно, т. к. один из важнейших «столпов» общества – Разуваев – капиталистический хищник – имеет самые туманные представления об отечестве. «Разуваев, заспанный и пахучий, буйный, бесшабашный, безвременно оплывший, с отяжелевшей от винного угара головой и с хмельною улыбкою на устах! Подумайте! Да он в ту самую минуту, как вы, публицисты призываете его: иди и володей нами! – даже в эту торжественную минуту он пущает в раскос глаза, высматривая, не лежит ли где плохо? Знает ли он, что такое отечество слыхал ли он когда-нибудь это слово? Ах, отечество! По настоящему-то ведь это нестерпимейшая боль, непрестающая, гложущая, гнетущая, вконец изводящая человека – вот какое значение имеет это слово! А Разумаев думает, что это падаль, брошенная на расклеивание ему и прочих кропийственных дел мастерам!… На вопрос, что такое отечество, Разуваев сначала подумывает, что это слова пожалуй бунтовские, заключающие в себе «филантропию», потом отшучивается, но прижатый к стенке, кивает в сторону квартиры станового пристава Грацианова. «Исполнять приказания начальства – вот, по-твоему, что значит быть истинным сыном отечества. Ясно, что ты ровно ничего не понимаешь». [106] Другой хищник – Деринов считает, что любовь к отечеству заключается в пожертвованиях. Он пишет в совеем письме: «Что же касается наставления Вашего, что необходимо первее всего отечество свое любить и в пользу одного жертвовать, то сие, безусловно, верно. И мы любить оное готовы, только не знаем как. Посему, если бы начальство о нас в сем смысле руководило и прямо указывало, на какое полезное устройство жертвовать надлежит, то, мнится, великая бы от сего польза произошла». [107]

Образы хищников Разуваева и Дерунова у Щедрина здесь во многом верны, но они шаржированы, чтобы подчеркнуть основную мысль автора о недоступности хищникам настоящей идеи отечества.

Щедрин сам очень хорошо показывал, что представления русской молодой буржуазии об отечестве были вообще гораздо шире. В «Современной идиллии», которая написана годом или двумя раньше «убежища Монрено» купцы и фабриканты не ищут смысла отечества в начальственных предписаниях. Они очень хорошо понимают, что сильное отечество для них это гарантиях их экономической стойкости, это бойкий экспорт московских ситцев и миткалей.

Не обладая марксистским мировоззрением Щедрин не мог полностью дать правильную оценку русской буржуазии в этом вопросе. Но многие важнейшие черты подхвачены им чрезвычайно метко.

Щедрин был в основном прав, так как истинные судьбы отечества решались в конце не на путях сбыта московских ситцев и миткалей, не в Тегеране и Кашгаре, не в Босфоре и Дарданелах, а в Москве и Амченске, в Проплеванных и Погореловках, решался в зависимости от исхода социальной борьбы. Щедрин говорил о том, что лозунг отечества для правящих классов является ложью: «Я без умолку болтал о любви к отечеству – и в годину опасности дарствовал на алтарь отечества чужие тела, я требовал, чтобы отечественный культ был объявлен обязательным, но лично навстречу врагу не шел, а нанимал вместо себя пропойца. И в довершение всего я снабжал пожертвованных и нанятых мною «защитников» сапогами на картонных подошвах и, прося у бога побед и одолений, ни мало не думал о том, далеко ли уйдут на картонных подошвах мои ратнички…Я говорил себе: отечество – святыня! Об этом во всех стихотворениях упоминается. Но ежели мое личное процветание не поставлено в прямую зависимость от процветания отечества, то пускай оно остается святыней, а я буду процветать особо. Правда, в моей голове иногда мелькала мысль, что это вывод лукавый и постыдный, что, следуя Грановскому и Белинскому, его надлежит выворотить как раз наизнанку, т. е. сказать: «ежели мое личное процветание не поставлено в зависимость от процветания отечества, то я сам, по совести, обязан устроить эту зависимость». [108]

Щедрин издевается над патриотизмом дам высшего общества, которые ботинки заказывали теперь не у Auclaire, а у отечественного сапожника Дорохова. Разоблачив отношение правящих классов к патриотизму, Щедрин высмеивает литературных представителей их. В 1863 году он так иронически изображал спор либерала-западника Чичерина, славянофила Аксакова и правительственного публициста Каткова: «Скольких раздоров мы были свидетелями, скольких словесных упражнений были свидетелями, скольких словесных упражнений были читателями, в течение настоящего, благополучно оканчивающегося года! С одной стороны «Московские Ведомости» препирались с «Днем», с другой стороны тоже «Московские Ведомости» вели войну с «Голосом». Дело шло об том, кто больше любит отечество, и ведь и одному-то из этих почтенных органов русского печатного слова не пришло на мысль сказать себе, что все они равно любят отечество… Ну, какому же читателю дело до того, у кого г. Катков заимствовал свой проект всероссийского словоизвержения? Кому дело даже до того, что он позаимствовал этот проект у покойного К. С. Аксакова, счет тут же за долг уязвить славянофилов? Разве достоинство проекта теряется от этого? Разве он от этого делается менее прелестным?… На днях опять возник спор в том же роде между И. С. Аксаковым и Б. Н. Чичереным. Оба они любят отечество в равной степени и вот однако же, заспорили… и об чем же? О каком-то ничтожнейшем фестончике этого великого вопроса! О том, собственно, как приличнее любить… с участием ли языкочесания, как желает г. Аксаков, или без участия оного, как утверждает г. Чичерин!». [109] В сущности же, как показывает Щедрин, и славянофил Плешинцев и либерал Тебеньков сходятся в мнениях с господами сидящими в германском рейхстаге. В опоре с Тебеньковым Плешинцев доказывает, что немцы, как народ более высоконравственный имеют право насильно «просветлять» эльвасцев, освобождая их от разлагающего французского влияния. Тебеньков называет это «просветление» «административным воздействием», под которым в конце концов подразумевается военная эвакуация и утверждает, что по сути они приходят к одному. В конце концов, Плешинцев с этим соглашается. [110]

Исходя из такой «просветительной» точки зрения Тебеньков говорит, что турецкая империя имеет право заставить болгар и сербов любить себя. [111] Так Щедрин разоблачал ту ложь, которой либеральная, славянофильская и казенная Россия наполняла лозунг отечества.

Когда, в споре с Плешинцевым, Тебеньков просит его определить, что он понимает под отечеством, то славянофил Плешинцев ругается и говорит, что это нужно «нутром» понимать. Он ясно представлял себе, что связывается с этим словом, он ясно понимал, чего ему хочется. Критика патриотизма правящих классов вызвала ожесточенные нападки на Щедрина. Люди, рвавшие куски от отечественного пирога и накладывавшие в загробок любезному отечеству обвиняли великого писателя в отсутствии патриотизма. Щедрин писал в ответ на это: «Я знаю, есть люди, которые в скромных моих писаниях усматривают не только пагубный индифферентизм, но даже значительную долю злорадства, в смысле патриотизма. По совести объявляю, что это – самая наглая ложь. Я уже не говорю о том, что обвинение это – очень тяжелое и даже гнусное, но утверждаю положительное, что я всего менее в этом виноват. Я люблю Россию до боли сердечной и даже не могу помыслить себя где-либо кроме России. Только раз в жизни мне пришлось выжить довольно долгий срок в благорастворенных заграничных местах, и я не упомню минуты, в которую сердце мое не рвалось бы к России. Хорошо там, а у нас… положим, у нас хоть и не так хорошо…но, представьте себе, все-таки выходит, что у нас лучше. Лучше, потому что больней. Это совсем особенная логика, но все-таки логика, и именно – логика любви. Вот это культ, в основании которого лежит сердечная боль, и есть истиннорусский культ. Болит сердце, болит, но и за всем тем всеминутно к источнику своей боли устремляется. Но этот же культ, вероятно, и служит предлогом для обвинений, о которых идет речь. Есть люди (в последнее время их даже много развелось), которые мертвыми дланями стучат в мертвые перси, которые суконным языком выкликают: «звон победы, раздавайся!» и зияющими впадинами вместо глаз, выглядывают окрест»: кто не стучит в перси и не выкликает вместе с ними? Это – целое постыдное ремесло. По моему мнению, люди, занимающиеся этим ремеслом суть иезуиты. Разумеется, иезуиты русские, лыком шитые, вскормленные на почве крепостного права и сопряженных с ним: лганья, двоедушия, коварства и проч. Это – люди необыкновенно злые, мстительные, снабженные вонючим самолюбием и злою, долго задерживающую памятью, люди, от которых можно тогда лишь спастись, когда они, вместе с бесконечною злобой, соединяют и бесконечную алчность к ловлению рыбы в мутной воде. Тогда можно от них откупиться, бросить им кость в глотку. Но если они с адской злобою соединяют и адское бескорыстие, и если при этом свою адскую ограниченность возводят на степень адского убеждения, – тогда это уже совершенные исчадия сатаны. Они настроят мертвыми руками бесчисленный ряд костров и будут бессмысленными, пустыми глазами следить за предсмертными конвульсиями жертвы, которая подобно им не стучала в пустые перси…

Я желал видеть мое отечество не столько славным, сколько счастливым – вот существенное содержание моих мечтаний на тему о величии России, и если я в чем-нибудь виноват, то именно только в этом. По моему мнению слава, поставленная в качестве главной цели, к которой должна стремиться страна, очень многим стоит слез; счастье же для всех одинаково желательно, и, в то же время, само по себе составляет прочную и немеркнущую славу… Руководясь этими скромными соображениями, я и в мечтаниях никому не объявлял войны и не предпринял ни малейшей дипломатической компании. А, следовательно, не одержал ни одной победы и никого не огородил дипломатическим сюрпризом. Вообще, моя мысль не задерживалась ни на армиях, ни на флотах, ни на подрядчиках и поставках…

В самом деле, что нужно нашей дорогой родине, чтобы быть вполне счастливой? На мой взгляд, нужно очень немногое, а именно: чтобы мужик русский, говоря стихом Державина, «ел добры щи и пиво пил». Затем все остальное приложится. Если это есть – значит, у мужика земля приносит плод сторицею. Если это есть – значит, страна кипит млеком и медом и везде чувствуется благорастворение воздухов и изобилие плодов земных. Если это есть – значит, деревни в изобилии снабжены школами, и мужик воистину познал, что учение свет, а не учение – тьма. Если это есть – значит, казна государева ломится под тяжестью серебра и злата, и нет необходимости ни в «выбиваниях» ни в экзекуциях для пополнения казенных сборов. Если это есть – значит, в массе господствует трудолюбие, любовь к законности, потребность тихого житья, значит, массы действительно повинуются не только за страх, но и за совесть. Если это есть – значит, за границу везутся заправские избытки, а не то, что приходится сбывать во что бы то ни стало, вследствие горькой нужды: вынь да положь…». [112]

Здесь Щедрин рассматривает самую суть вопроса.

Дело в том, что представители реакции, заинтересованные в сохранении существующего внутреннего порядка вещей, считали его совершенным и борьбу за отечество видели в действиях внешнеполитического порядка, стремились к «славе» отечества. Лозунг отечества, обращенный внутрь государства, сводился к борьбе за сохранение существующего строя.

Представители сил революции и демократии в борьбе за отечество ударение ставили не на внешнеполитических вопросах, а на внутренних. Борьбу за отечество, его силу и счастье они видели в уничтожении реакционных сил, гнетущих народ и задерживающих его развитие. Во имя этой идеи отечества погиб Радищев, сложили свои головы на кронверкере Петропавловской крепости Пестель и Рылеев, во имя этой идеи погиб Лазо и Щорс, тысячи безвестных коммунистов времени гражданской войны и интервенции. Во имя этой идеи отечества боролся В. И. Ленин и борется товарищ Сталин.

Не в том дело, конечно, что революционеры были космополитами, и для них значение родины среди других стран не было важным. Это не особенно умная выдумка и клевета представителей реакции. Революционеры считали совершенно верно, что решение всякого вопроса нужно искать внутри него самого. Они считали, что нужно добиться лучшего внутреннего устройства страны, «а все остальное приложится». Когда страна будет освобождена от реакционных, задерживающих ее развитие сил, когда она будет сильна внутренне, тогда она сможет постоять за себя и на внешнеполитической арене. Не в том дело, что идея освобождения славян от турок, или идея обеспечения для России Босфора были сами по себе идеями гнилыми, и реакционными. Совершенно наоборот. Идея освобождения славян, хотя ее и ставили на своем знамени реакционеры, была очень важным и прогрессивным делом. Босфор был необходим для правильного развития производительных сил России. Дело в том, что, не уточнив Аракчеевых, Победоносцевых, Николаев Вторых, нельзя было и думать о соответствующем развитии тех или иных важных для России внешнеполитических вопросов. И История блестяще оправдала мысли и поступки революционеров.

Отсталая царская Россия, которая при всех попытках разрешить тот же славянский вопрос или вопрос о проливах, всякий раз терпела поражения и получала постыдные для ее достоинства щелчки от «коварной и высокомерной Европы», как с горечью писали русские публицисты.

Однако четверть века существования Советской власти, период еле-еле достаточный для возмужания отдельного человека, а не только народа, за этот период страна настолько окрепла, что освободила не только славян, но и всю «коварную и высокомерную Европу», от ига гораздо более гнусного и гораздо более опасного и сильного чем иго турецкое.

История блестяще оправдала патриотизм революционеров, блестяще оправдала патриотизм Щедрина.

 

Глава IV

В ожидании перехода Дуная. Успехи.

 

Южная русская армия, предназначенная для действий против Турции, была мобилизована еще осенью 1876 года.

Видя нежелание правительства вступать в войну, к весне 1877 года в высшем обществе острили, что для южной армии чеканится медаль «Туда и обратно». [113]

Однако 12 апреля в Кишиневе царь огласил манифест о войне. Русская армия перешла границу Румынии, бывшей вассальным княжеством Турции. Румыния придерживалась дружественного нейтралитета и главным врагом русской армии в этот период была непролазная весенняя грязь, в которой пришлось оставить большую часть совершенно негодного, сделанного по немецким образцам обоза. Русская армия заняла позиции по течению Дуная, бывшего границей с Турцией. Переход Дуная в весенне время стояла у Дуная, перестреливаясь изредка с турецкими броненосцами и крепостями на том берегу.

Первое столкновение с турками имели русские моряки, которые на утлых, крохотных миноносках, атаковали с шестовыми минами на носу турецкие броненосцы. Нужно было подходить под выстрелами артиллерии и всего экипажа корабля к нему под борт и там взрывать мину. Русские моряки проделывали это с невероятным мужеством и хладнокровием. Турецкие броненосцы взлетали на воздух. Это вызывало огромный энтузиазм в России. Имена героев Шестакова, Дубасова, знаменитого художника Верещагина, ходившего добровольцем на миноносках, вызывали всеобщее восхищение. Общество опять убеждалось в замечательных боевых качествах русского воина. В начале мая пришло радостное известие о взятии нашими войсками Ардагана на Малоазиатском театре. Война обещала быть легкой. Англия объявила нейтралитет. Австрия молчала. Многие считали, что после перехода через Дунай, в первых же крупных сражениях Турецкая армия будет разбита, и турки запросят мира. В русском обществе знали, что турки – хорошие солдаты, но были уверены, что ни денег, ни офицеров хороших у них нет. Газенкампф записывал в дневнике: «Серьезного сопротивления от турок не ожидают, конечно, они будут драться при встречах с нами как львы, но сами встреч искать не будут». [114] Слова – «военная прогулка» часто произносились в начале войны, вспоминал Мещерский. В некоторых слоях общества появились даже радужные надежды. Даже мирный, всего боявшийся «Голос» писал, что Россия не может обещать не занимать Константинополя и оставит меч только тогда, когда все славяне будут свободны. [115] А. Градовский писал в передовой «Голоса», что Россия остановится только тогда, когда достигнет всего, чего она желает. «Недоделанная война хуже поражения». [116] «Н. В.» писало, что Россия должна выполнить свою историческую задачу. Нам нужно Черное море и проливы, писала газета. Мир может быть подписан только в Константинополе. [117] «Наэлектризованы были все», – вспоминал Е. Утин. [118] Однако в обществе кое-где уже зароптали, из-за того, что наши войска долго не переходят Дуная. Некоторые слои общества просто скучали, и Суворин считал напрасным уговаривать их о том, что решительные действия пока невозможны. [119] «Неделя» писала, что настоящая война начнется только с переходом через Дунай. Вдруг пронеслась весть об очень удачном форсировании русской армией Дуная, 15 июня. Е. Утин вспоминает, что когда Петербург молнией облетела весть об очень удачном переходе Дуная, то восторгам не было конца. Уже мало кто сомневался, что война окончится победным маршем в Константинополе, всем было известно, что у турок не армия, а сброд. [120] Еще сильнее ликовала Москва. [121] Весть о неудаче под Зевиным на Мало-азиатском театре войны прошла почти незамеченной. Сообщения с главного театра, Дунайского, были самые блестящие. В начале июля пришло известие о падении значительной турецкой крепости Никополя. Одновременно же пришло известие о смелом переходе генерала Гурко с небольшим десятитысячным отрядом Балкан, второй после Дуная крупнейшей бригады. Дорога на Константинополь, казалось, была открыта. Многие мечтали о хорошем генеральном сражении, где турки будут разгромлены и запросят мира. [122]

 

Неудачи

 

Командование вело русскую армию почти вслепую. Ни агентурной, ни армейской разведки в начале войны почти не было. Хотя для этого были все условия: дружественное наследие и большое количество кавалерии. Поэтому, получив приказание занять небольшой и малоизвестный город Плевну, корпус барона Криденера, совершенно неожиданно наткнулся на упорное сопротивление значительно превосходящих сил противника. Понеся большие потери, русские войска отошли. Это было 8-го июля. Весть о поражении быстро разнеслась в обществе и породила тревожные опасения. Печать старательно успокаивала общество, говоря, что это незначительная тактическая неудача, которой не следует придавать значения. Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, впал в конфуз, приказал взять Плевну немедленно. Русские войска, получившие незначительное для дела подкрепление, решительно атаковали Плевну вторично 18 июля. Русская пехота сомкнутым строем, по всем правилам николаевского еще устава во весь рост шла на позиции турок. Однако почти невидимый, хорошо окопавшийся на превосходных позициях, и во много раз превосходящий количественно враг осыпал русских солдат градом выстрелов и цепи наступающих таяли на полпути до неприятельских позиций. Выполняя приказ главнокомандующего, русское командование слало новые и новые резервы, которые так же совершенно бесполезно гибли. Совершенно потрепанные русские войска отступили. Некоторые тыловые части охватила паника. Распространился слух, что прорвались баши-бузуки. Обозы и лазареты ринулись к переправе. Какой-то генерал, удирая в карете, в 20 километрах от фронта кликнул клич: «спасайся, кто может!». Паника охватила даже квартиру императора, которая спешно «снялась с позиций» и только успокоительное известие от командующего, что турки сидят на месте, успокоило ставку императора.

Оказалось, что в Плевне засел 40 тысячный Виддинский корпус Османа – Наши, которого «не заметили». Есть некоторые данные, что рассерженный главнокомандующий хотел приказать немедленно опять атаковать и взять, во что бы то ни стало Плевну, и только «совет» императора охладил пыл великого князя. Участники вспоминали, что вторая неудача под Плевной была подобна удару лбом темной ночью в глухую стену.

Весть о втором поражении у Плевны произвела огромное впечатление в России. Положение усугублялось еще тем, что русское командование почти не информировало общество о ходе военных действий. Достоевский с горечью писал, что приходится узнавать о действиях русской армии из венских газет. На это сетовал и Победоносцев, и вся русская печать. Мещерский писал в «М. В.» о том тяжелом положении, которое охватило всю Россию. [123] Он всячески берегся против уныния и «нелепых слухов», которые овладели обществом. [124] Катков горячо опровергал слухи о неумении наших войск «действовать сообразно новой тактике».[125] Неудача под Плевной была очень неожиданная и произвела огромное впечатление. Вся Россия говорит только о Плевне. [126] «Голос» писал, что после первых смутных слухов о поражении под Плевной было невероятно тяжело. Ходили самые фантастические слухи, что турки заманили нас за Дунай по плану Абдул – Керим – паши, о чем писали газеты в свое время, но мы пренебрегли этим, поверив известному дипломату (гр. Игнатьеву), что с турками все можно. Говорили, что нам нужно уходить за Дунай, что мы оставляем болгар мстительному врагу. Говорили, что якобы вставал вопрос останется ли Кавказ нашим. [127] «Н. В.» уже после «первой Плевны» ругалась, что в Петербурге все критикуют, скептически оценивают положение русской армии и ищут виновных. [128] После второй Плевны Суворин писал, что небо заволокло тучами. [129] «В. Е.» отмечал, что известие о втором поражении под Плевной «вызвало большую перемену в настоящем обществе, сменив чрезмерную уверенность, порожденную первыми успехами, на преувеличенное расстояние». [130]

Победоносцев писал наследнику в действующую армию: «Мы здесь в ужасном состоянии все, в невообразимом волнении и страхе вследствие неожиданных неудач под Плевной. Вмиг доверие к… властям потрясено и теперь всевозможные неудачи представляются воображению. Он пишет, что нужно уговорить государя вернуться в Петербург, так как в случае крупной неудачи в Болгарии может произойти внутренний взрыв. И теперь уже появляются слухи, что государя взяли в плен. [131]

Однако вести о неудачах не поколебали патриотизма русского народа. Когда испуганное правительство объявило мобилизацию ратников в народное ополчение, то значительная часть ратников составляли добровольцы. В Москве добровольцев было не менее 40% общего количества ратников. [132] Во многих участках добровольцев явилось столько, что ополченский резерв оказался почти нетронутым. [133] Об этом газеты сообщали из многих городов России. Лучшие сыны России шли на выручку в беде своим братьям, отцам и сыновьям. Не обходилось без курьезов. В Кишеневе дети тайно собрали деньги, накупили оружия, в том числе и небольшую пушку и двинулись на турок. Только по дороге этот отряд был задержан полицией. [134]

Отличались только, в большинстве, купеческие сынки, которые всеми неправдами старались избежать призыва в ратнике. 22 летний московский купец Бабурин, имевший на Тверской обувной магазин, зарезался, испугавшись призыва. [135] В Москве купцы платили за рекрутскую квитанцию более 1000 рублей. [136] «Гражданин» писал в конце октября, что квитанции доходили до 12 тысяч рублей за штуку. [137] Человек 40 купчиков в Москве бросились вдруг записываться в консерваторию, узнав, что слушателей ее освобождают от призыва. «Голос» описывал, как уверенно подходили купеческие сынки на призывные участки с квитанциями в руках и как были растеряны, когда узнавали, что при наборе в ополчение квитанции не имеют значения. Собравшиеся призывники и зрители живо реагировали на растерянность купцов:

– Вот те и «фитанция»! вот те и ярмарка с мамзелями! – и смешавшиеся «герои минуты» ретировались при общем хохоте. [138]

Почти одновременно со «второй Плевной», 19 июля отряд Гурко, к тому времени уже спустившийся в Долину Роз и занявший Казанлык, неожиданно столкнулся с 40 тысячной армией Сулеймана. Столкнулся неожиданно, так как и здесь разведки не было. Уже с началом сражения обнаружились огромные силы турок. Вставив в Арьергарде заслон, большую часть которого составляли болгарские дружины, Гурко двинулся назад к перевалам, боясь быть отрезанным. Этот марш удался благодаря мужеству и стойкости Арьергарда, он стоял насмерть против всей армии Сулеймана. Русские солдаты и болгарские дружинники, совсем недавно обученные, плечом к плечу сражались, прикрывая отход отряда генерала Гурко. Большая часть Арьергарда погибла. Но армия Сулеймана была задержана, и Гурко успел возвратиться к перевалам. Русские войска укрепились в важнейшем перевале у деревни Шипка. Отряд Гурко был расформирован и на перевале Шипка остался только Орловский полк и болгарские дружинники. С 9 августа вся армия Сулеймана ринулась на эту горстку защитников перевала. Не жалея потерь Сулейман упорно атаковал русские позиции у Шипки. Ряды героических защитников Шипки быстро редели. Уже на третий день обороны почти иссякли боеприпасы. «Наконец дошло до того, что турки в одном месте так нажали, что нам приходилось отступая отбиваться камнями», – вспоминает один из участников войны. [139] Главное командование «забыло» о Шипке и со значительным опозданием послало помощь. Только находчивость одного из лучших русских генералов, командовавшего защитой Шипки, генерала Радецкого, который посадил шедшую на помощь пехоту на коней кавалеристов и днем и ночью гнал лошадей, спасла положение. Участники вспоминали, с каким воодушевлением русские солдаты спешили на выручку товарищам. Несмотря на бешеные темпы марша, отставших не было. К этому времени совсем поредевшие ряды Шипкинцев были уже вытеснены с некоторых важных позиций. Подоспевшая помощь с хода вступила в бой. Радостное «ура» разнеслось по русским позициям, когда солдаты узнали о прибывшей помощи. Шипка была спасена. Героические шипкинцы спасли честь России и судьбу компании, писали газеты.

Слухи о кровопролитных боях за Шипку еще больше встревожили русское общество. Мы переживаем, может быть, самые тяжелые минуты с начала войны, писало «Н. В.». Шипка у всех на устах. [140] Все внимание командования русской армии было сосредоточено, однако, на Плевне. Никакие дальнейшие операции не были возможны, так как плевненская армия могла в любое время отрезать русскую армию в Болгарии от ее операционной базы. Плевну нужно было взять, во что бы то ни стало, так как там гиб престиж единственного общепризнанного качества самодержавия – как военного кулака, как организатора военных сил России. Командование стягивает под Плевну все резервы, привлекли к участию даже румынские войска, хотя сначала хотели этого избежать. Румыния к этому времени, опираясь на Россию, объявила полную независимость от Турции и стала королевством. Румынский король Карл был назначен командующим войсками под Плевной, а начальником штаба к нему приставили генерала Зотова, который фактически и руководил осадой Плевны. Нужно сказать, что румынские солдаты неплохо сражались под Плевной. Однако румынская печать стала писать по этому поводу, что только румынская армия спасла Россию от гибели. Когда, по окончании военных действий, Россия высказала намерения возвратить себе Бессарабию, переданную Парижским трактатам Румынии, то румынская газета «Romania Libera» писала: «нам угрожают отнятием части нашего отечества те, которых м спасли от позорной гибели». [141] Стянув к Плевне силы, командование русской армии было уверено, что теперь, наконец, Плевна будет взята. Решительный штурм был назначен на 30 августа, день именин императора. План штурма Плевны был составлен с бездарностью достойной и великого князя и его штаба. Сама Плевна была небольшим городком и дело было не в самом городе, а в тех исключительно выгодных позициях, которые окружали город. Эти позиции были значительно улучшены многочисленными земляными работами. Здравые умы говорили, что для штурма нужно выбрать наиболее слабые места обороны. Однако у этих мест стояли войска Скобелева и Имеретинского, молодых генералов, которые и так уже значительно отличились. Великий князь вообще не любил Скобелева, который к тому времени стал уже личностью почти легендарной среди солдат и в России. Командование решило штурмовать со всех сторон одновременно. 26 августа началась артиллерийская подготовка. Однако она носила, можно сказать, формальный характер, так как рассредоточенная по всему фронту артиллерия не могла причинить значительного вреда земляным укреплениям турок. Все повреждения, которые русская артиллерия причиняла позициям неприятеля, турки легко исправляли за ночь. Таким образом, артиллерийский огонь не причинял туркам значительного ущерба. 30 августа русские войска пошли на штурм. Опять они были встречены ливнем вражеского огня невидимого за укреплениями врага, и опять русские войска быстро растаивали, не дойдя до турецких укреплений. Волна за волной исчезали русские цепи. Только Скобелев добился успеха. В решительную минуту он сам повел свою цепь в атаку и выбил турок из важной позиции на Зеленых горах, но он потерял при этом до 70 % своего состава. И, несмотря на настойчивые просьбы, подкреплений ему не прислали. Развить успеха он не смог. Русские войска опять отошли на исходные позиции.

Общество с нетерпением ждало вести о взятии Плевны. Знали, что туда собраны все лучшие силы русской армии. И известие о новой неудаче произвело колоссальное впечатление. «В пороховом дыму, перепаханная ядрами, залитая русской кровью, с могилами на каждом шагу, словно мрачный призрак Банко, стоит перед нами Плевна, заслоняя своею кровавою тенью все интересы минуты, все проявления общественной жизни», – писал «Голос». [142]

Тревога, уныние, разочарование, злость и ненависть охватили различные слои России сверху донизу. Царь испугался. «Вся Россия и все вокруг него ропщет и ищет козлов отпущения за все неудачи и разочарования, – один государь ни на что не жалуется, никого не упрекает и не винит, а только молится и плачет», – записывал в дневнике один из наиболее приближенных к главнокомандующему полковник Газенкампф. [143] Высшие круги были серьезно встревожены. К. Головин, писавший свои мемуары после революции 1905 года, вспоминал о «третьей Плевне»: «Кровавая неудача поразила нас, как неожиданный удар грома. Не помню, чтобы после какая-нибудь иная весть, хотя бы из хроники недавней революции, произвела такое ошеломляющее впечатление». [144]

В другом месте он пишет: «Никогда ни прежде, ни после такого дружного уныния мне не приходилось увидеть даже в ужасные дни, предшествовавшие  катастрофе 9 января».  [145]

«Очень уж стало нынче горько жить на свете русскому человеку с русским сердцем в груди», писал Победоносцев. [146] «Мы смотрим вперед каким то тупым бессмысленным взором, не видя конца страшному делу нами предпринятому». [147]

Все русское сообщество по тем или иным мотивам горячо искало виновных. Газенкампф записывал о петербургских сплетнях и пересудах: «Великого князя громко и резко бранят не стесняясь. Войну клянут. К неудачам наших войск относятся с злорадным торжеством, как будто это войска неприятельские. Высшие сановники не только потворствуют этому растленному направлению, но сами подают пример. Из среды высшего общества пущена в ход злобная острота: «нынешняя война неудачный пикник дома Романовых». [148] К военным бюллетеням придираются : то ропщут на недостаточность сведений, то на извещения, то все спокойно и ничего нового нет. А по поводу одной телеграммы, в которой было сказано, между прочим: «всюду холод и ненастье, на Балканах снег идет», сейчас же сочинили и пустили в ход ругательное четверостишье, о котором предпочитаю умолчать. Про Непокочицкого (начальника штаба Дунайской армии) говорят, что он купно с еврейским товариществом морит армию голодом. О Левицком (пом. нач. штаба Дунайской армии), – что он получил взятку у Османа – паши и поэтому Плевна не сдается. Всей этой бессмыслице охотно верят». [149] Виновных в неудачах искало все общество. «Рассказывали о какой то авантюристке Числовой (любовница главнокомандующего П. М.), шлявшейся всюду за армией, которая благодаря своему влиянию на одного из видных лиц являлась едва ли не самой высшей инстанцией в нашей армии. Об убийстве одного из князьков где-то возле Дуная… рассказывали, будто он был убит совсем не турками, а болгарами же за его романические похождения с болгарскими женщинами и т. д. – целая бесконечная вереница скандальных историй». Григорий де-Волан вспоминал: «Бывало едем в вагоне и начинается разговор. Начинают костить того и другого. Приходит полицейский и при нем продолжают те же ожесточенные нападки на правительство; кто-нибудь в это время покажет на полицейского – пускай доносит», – отвечали со злобою. [150]

«Говорят, что в проходящих через Румынию войсках происходят беспорядки, неповиновения, открытые возмущения по случаю нужды», – записывал Победоносцев. [151]

Под влиянием событий общество значительно полевело. Даже очень умеренный С. П. Боткин писал жене: «Я чувствую, что постепенно начинаю делаться «брюнетом» и теряю мои свойства «блондина», а вернусь, вероятно, совсем брюнетом: я буду иметь достаточное право на перемену цвета: я слишком много пережил за это время скорби и досады, чтобы сохранить свои свойства блондина»[152].

Революционные мысли бродят у большинства образованных людей. Ненависть к правительству всеобщая – писало «Общее дело». [153]

Л. Н. Толстой писал Н. Н. Страхову – «Чувство мое по отношению к войне перешло уже много фазисов и теперь для меня очевидно и несомненно, что эта война, кроме обличения, и самого жестокого и гораздо более яркого, чем в 54 году не может иметь последствия». [154]

 

Глава V

Причины неудач русской армии

 

Причины неудач русской армии крылись в самом строе России. Самодержавно-бюрократическая машина задерживала развитие страны, мертвила живые силы народа. Недостатки военно-феодального режима ярче всего сказывались в период экзамена, которым являлась война для государства. Командование армией было назначено не из соображений его годности для дела, а из соображений посторонних, враждебных интересам русского народа. Из соображений поднятия все более расшатывающегося престижа монархии. Главнокомандующим был назначен наиболее «способный» к военному делу представитель дома Романовых, младший брат царя великий князь Николай Николаевич, наиболее ярко проявивший себя до тех пор в кутежах и ночных попойках с цыганами, большим любителем которых был великий князь. Хорошо знакомый петербургским ночным извозчикам Николай Николаевич был совершенно неизвестен как военный. В войне проявилась его полная бездарность, которую никак иначе, ввиду огромных жертв, которые понес из-за нее русский народ, как преступную характеризовать нельзя. Близкий к высшим сферам А. А. Половцев записывал в дневник о главнокомандующем: «Мудрено иметь доверие к столь глупому человеку». [155] В октябре он записывал: «Николай Николаевич глупостью своих распоряжений вселил к себе презрение, близкое к ненависти». [156] Эта бездарность великого князя была широко известна в обществе. Главную вину возлагали на великого князя Николая, все хотели другого главнокомандующего. [157]

Рассчитывали, что при главнокомандующем «царской крови» будет начальником штаба, который фактически руководил бы делами. Но великий князь не захотел иметь около себя значительного человека, он ни с кем не хотел делить лавров и взял себе в начальники штаба дряхлого и безличного генерала Непокойчицкого. С. П. Боткин, который был, как лейб-медик с императором все время на театре военных действий, писал жене, что Непокойчицкого в главной квартире считают слишком старым и утерявшем способности», он многое забывает и только драпируется при этом в мантию таинственности». [158] Эти качества Непокойчицкого были настолько известны, что служили поводом для бесчисленных шуток при огромной квартире императора. Боткин вспоминал, что начальник обоза квартиры императора генерал Тучков назвал своего осла Керима своим начальником штаба. Это было источником уймы острот за обедом у общего стола. [159] Непокойчицкий стал притчей во языцех, – отмечал Боткин. [160] Об этой неспособности Непокойчицкого тоже хорошо знали в обществе. Всю черновую работу по руководству армией должен был осуществлять по мысли главнокомандующего помощника начальника штаба, которым назначили Левицкого. Он тоже на первых же шагах проявил полную бездарность, которая соединялась с удивительной способностью очень быстро перессориться со всеми. Газенкампф записывал в дневнике: «всеобщее озлобление против Левицкого все растет и распространяется. Военная репутация его уже теперь подорвана в корне. Великий князь перестал ему доверять и терпит его лишь по своему безграничному добродушию». [161] («Хорошее добродушие», стоившее жизней десятками тысяч людей. П. М.).

В обществе о Левицком говорили с проклятиями. [162]

Главнокомандующим Кавказской армией был другой брат царя Михаил. Бездарность еще большая, если это было возможно, чем Николай. Флотом командовал великий князь Константин, которого не совсем безосновательно обвиняло общество в том, что он лишил Россию флота на Черном море, прикарманив себе деньги, назначенные на его постройку. Отсутствие флота на Черном море оказало очень большое влияние на ход военных действий и на Кавказском, и на Дунайском театрах. Победоносцев писал наследнику, что ошибки начальства, упорные и все повторяющиеся у всех на устах. «У всех душа переполнена горечью и негодованием». Желчь и негодование обращаются прежде всего против великих князей. Особенно ругают Константина Николаевича, который лишил нас флота, якобы прикарманив деньги. Князь П. А. Крапоткин вспоминал, что царь говорил одному из своих сыновей: «флот находится в карманах такого-то». В обществе ходило стихотворение:

Горькая наша доля

Знать досталась свыше-

За Дунаем Коля

На Кавказе Миша.

Храбро, будто спяна

Смело наступая

Зевин да Османа

Сдуру прозевали.

И куда же бедным

В Византию в гости!

Отпустите ж флаги

Как уж сделал Костя.

Турок победим мы

Дайте умным волю

Да пошлите к черту

Мишу да Колю.[163]

Бездарность и негодность были характерны для большей части высшего командного состава царской армии. Это сказывалось на самой организации работы штаба и всей атмосфере вокруг него. «Главная квартира изумляет многочисленностью праздношатающихся дармоедов. Народу праздного, слоняющегося по целым дням без всякого дела и занятого одними пересудами – видимо невидимо», – писал полк. Газенкампф. [164] «Здесь идет такая вражда друг на друге, столько зависти разлито в виде какой-то гнусной клейкой жидкости, замазывающей все остальные человеческие свойства, что ко всякому факту надо относиться с осторожностью»,  – писал С. П. Боткин. [165] Представители высшего командования в большинстве очень мало думали о целях войны, о родине. Боткин приводит заявление одного из таких «героев» из среды высшего общества, взысканного царскими милостями на войне: «думаю, как бы поскорее отсюда выбраться, что же мне теперь здесь! Я получил все, что мог!» Это направление здесь до такой степени общее, – пишет Боткин, – что подобные заявления передаются без цинизма, а сообщаются как и всякая другая ходовая идея, встречающая общее сочувствие». [166]

Крупнейший русский ученый, гордость медицинской науки все свое время посвящающий своему совершенствованию, не пропускающий ни одного нового медицинского бюллетеня, ни русского ни заграничного, Боткин с удивлением отмечал полное невежество высшего командного состава в вопросах военной науки. «Военный человек в известном чине – это у них самое приятное свободное положение человека, дающее ему право заниматься всем, чем хочет». [167] Он с изумлением пишет, что за столом во время обеда императорской квартиры один полковник рассказал, что верит глазу и впрыскиванию через уголек, а потом признался, что верит в леших». [168] Победоносцев в письме к наследнику указывает как на главную язву армии, на фаворитизм и самоволие в командовании. Армия не составляет исключения из общего порядка, пишет он. Безответственность соединенная с чиновничьим равнодушием проникает в нее.

«Нет, кажется, такого идиота и такого негодного человека, кто не мог бы целые годы благоденствовать в своей должности в совершенном бездействии, не подвергаясь никакой ответственности и ни малейшему опасению потерять свое место». [169] «До сих пор Плевна обошлась нам вероятно в тысяч 15 раненых; сколько именно потерь до сих пор неизвестно! Но вряд ли и этот урок принесет пользу людям, лишенным от природы того, что нужно для ведения большого дела», – писал Боткин. [170] «Горько, можно заплакать и наяву, – так это горько, так больно за русского солдата, за русского офицера, силы и могущества которых заслуживают чего-нибудь посвежее и посолиднее!». [171]

Негодность командования отразилась на боевой подготовке армии. «Полевой устав» пехоты был составлен еще до Крымской войны. В то время, как «Правила о смотрах и парадах» были очень свежие, последнее издание их было в 1872 году. [172] Русское командование не учитывало возросшей мощи огнестрельного оружия и даже такой просвещенный и популярный генерал, как профессор военной академии Драгомиров был убежден в непререкаемости суворовского «пуля дура – штык молодец». «Представитель самоотверждения есть штык, и только он один», – писал Драгомиров. [173]

После переправы через Дунай особой похвалы удостоились те солдаты, которые оставили патроны в целости. «М. В.» писали, подчеркивая доблесть русских войск: «На Дунайском берегу работали начистоту – работа вся была на штыках». [174] Окапывание многие командиры в начале войны считали тоже признаком и попустительством трусости. Вооружение русской пехоты было хуже турецкого. Ружья били на гораздо более близкое расстояние. Артиллерия была слабее турецкой, т. к. у нас были еще медные пушки, а у турок уже стальные – крупновские. В результате всего этого турки, засев в укреплениях, снабженные огромным количеством патронов, осыпали русские войска ливнем огня и уничтожали большую часть их, не подпустив к своим позициям. Только к концу войны в русских газетах появились статьи о необходимости перемены тактики в связи с новыми условиями боя. Несмотря на то, что Россия вот уже более двухсот лет боролась с Турцией, тем не менее, русский штаб плохо изучил театр военных действий и русские войска вступили в Болгарию с австрийскими картами, которых было к тому же очень мало – шесть карт на полк. [175] Кроме этого, они были очень неточны. Русская кавалерия благодаря плохой боевой подготовке и желанию командиров сэкономить на корме лошадей была доведена до значительной потери своих боевых качеств. Генерал Гурко доносил, что кавалерия западного отряда в неудовлетворительном состоянии. [176] В результате чего армия оставалась без хорошей разведки и многие очень важные передвижения турецких войск были совершенно неожиданны для русского командования. На русской армии отразилось и зло, которое разъедало весь самодержавно-бюрократический строй России, которое тяжело отражалось на русском народе – воровство и казнокрадство.

Чумазный шествовал по России с единственной истиной – «распивочно и на вынос». Идеи наживы «куска» охватили значительные слои русского общества. Это зло сопровождавшее развитие капитализма усугублялось наличием самодержавно-бюрократической, военно-феодальной монархии. При полном отсутствии демократизма, в той темноте, в которой держал царизм русский народ, это зло принимало особенно грандиозные размеры. Россия страдала не только от развития капитализма, но и от недостаточного его развития, говорил Ленин.

В это время в стране происходил ряд громких судебных процессов по поводу казнокрадства, воровства, подлога: Струсберга, Овсянникова, Игуменьи и Митрофании и множества других гораздо более мелких. Уже после падения Плевны и других побед юмористический журнал «Стрекоза» помещает «шутливые извлечения из русских газет:

«Город А.

Ликуем победу! Свершилось!

Нет более Плевны! Ура!

Город Б.

В общественном банке случилась

Большая покража вчера.

Город В.

Восторг неописанный в массе!

Войскам и хвала и почет!

Город Г.

У нас в консфистории в кассе

Замечен большой недочет.

Город Д.

Ура! Победили мы снова!

Вперед же, Россия, смелей!

Город Е.

У нас из суда окружного

Украли сто тысяч рублей.

Город Ж.

На павших героев семейства

Решили мы дать капитал.

Город З.

Сегодня кассир казначейства

Из города тайно бежал…» и т. д.

(«Н. В.» 1878 год, 10/I).

В стихах этих не много остроумия, но много горькой правды. Эта горькая действительность тяжело отразилась на армии. Фабриканты, купцы, подрядчики – все стремились нажиться за счет солдата.

Еще в гоголевские времена Городничий критиковал купцов: «Обманываете народ… Сделаешь подряд с казною на сто тысяч, надуешь ее, поставивши гнилого сукна, да потом пожертвуешь двадцать аршин, да и давай тебе еще награду за это». Во времена русско-турецкой войны 1877-1878 годов «купцы» проводили такие операции в гораздо больших размерах. Получив новое обмундирование,  армия и гвардия по прибытии на фронт вдруг оказались очень скоро в очень старом и совершенно негодном обмундировании. Оказалось, что русские фабриканты брали негодное, гнилое сукно, слегка обрабатывали его соответствующим образом, и продавали казне за новое. Через самый короткий срок оно вытиралось и оставался один просвечивающий и «подбитый ветром» остов. В этом сукне легендарные герои Шипки замерзали насмерть целыми десятками в морозные вьюжные ночи рано наступившей на перевалах зимы. Об этом сукне «М. В.» и другие газеты поместили целый ряд статей. Но самая грандиозная афера была с продовольственными поставками армии. Командование, не зная театра войны и будучи уверено, что Болгария совершенно разоренная и нищая страна, в которой, как писали русские газеты придется кормить не только армию, но и население, заключило с товариществом Когана, Грегера и Горвица контракт, по которому товарищество за определенное вознаграждение соответственно поставленным товарам, бралось снабжать продовольствием Дунайскую армию. Однако уже после перехода на территорию Румынии в некоторых частях почувствовался  недостаток сена для лошадей, при переходе же через Дунай снабжение армии стало отвратительным. Болгария удивила русских своим богатством. Страна утопала в хлебе и сене. Однако товарищество ухитрялось кормить солдат гнилыми сухарями, поставлять гнилое сено. А через некоторое время и того не стало. Агенты товарищества скупали за безценок с поощрения высшего начальства хлебные и другие запасы и придерживали их до тех пор, пока не используют гнилых товаров, к этому времени и свежие загнивали. В то время как лошади гибли на подножном корму, на станции Раздельная обнаружили 180000 пудов гнилого сена, огромное количество гнилой муки и других товаров. Солдаты болели и гибли от гнилых сухарей и другой гнили. По временам и таких сухарей не было.

Невероятно гнусные, мерзкие дела творило «товарищество». Боткин вспоминал, что раненые голодали в лазаретах и в первую очередь просили поесть. «Товарищество», писал он, морит не только армию голодом, но и раненых. Люди молят о хлебе в стране, которая утопает в хлебе. [177] Русская печать поднимала завесу над всеми подобными махинациями. Писали о сене в Раздельной и о голодающем солдате.  Газеты даже подняли кампанию против «товарищества», но кампанию довольно робкую. В основном вся критика обращалась против еврейского происхождения мерзавцев. Дальше идти не осмеливались, т. к. за спинами «товарищества» и других воров стояли уже лица явно не еврейского происхождения, а русского и часто немецкого. Согласно договору с «товариществом» контракт с ними мог быть расторгнут, если «товарищество» не справится с поставками. Несмотря на самые вопиющие доказательства злоупотребления «товарищества», командование и не думало изменять положения. Великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий Дунайской армией официально приказом за № 46, 20 апреля 1877 года запретил командирам частей жаловаться на «товарищество». [178] Главный интендант армии Кауфман защищал «товарищество». [179] Полевой интендант Аренс симулировал…полное непонимание условий продовольствования войск. [180] Инспекторская и хозяйственная часть штаба Дунайской армии находилась в руках буквоеда Кучевского, вывезенного Непокойчицким из военно-модификационного комитета, где они оба работали. [181] Грегер, один из тройки «товарищества» был управляющим Непокойчицкого.

Газенкампф рассказывает интересный случай.  Весной 1878 года после окончания военных действий русская армия, раздетая и раззутая таяла от эпидемий и различных болезней. Нужно было поскорее вывезти ее в Россию. И вот Газенкампфу пришлось присутствовать при переговорах генерала Непокочицкого и Левицкого с представителем «Русского общества пароходства и торговли», капитаном I ранга Зеленым. «Можно подумать, – писал Газенкампфу, – что это не русское, а иностранное общество, пользующееся случаем подороже продать нам свои услуги. А между тем это общество создано и поддерживается в течении двадцати лет на казенные, т. е. народные деньги: за эти двадцать лет ему уплачены миллионы субсидиями и помильною платою, оно разжирело на казенный счет, и акции его стоят чуть не в десятеро против номинальной цены… Все эти жертвы принесены были именно для того, чтобы в случае войны обратить этот коммерческий флот в военный, который мы не имели права содержать на Черном море по Парижскому договору. И что же теперь, когда в первый раз приходится сослужить службу родине… – представитель общества требует плату по полному тарифу за перевозку, как офицеров, так и нижних чинов, отказывается принять на себя устройство пристани для погрузки артиллерии, обозов и лошадей, несмотря на предлагаемую за это особую плату». Газенкампф высказал по этому поводу свое возмущение Непокойчицкому, но тот «только загадочно, хотя и сочувственно покачал головой» и ничего не сказал. А великий князь развел руками и сказал: «Что делать, такие им даны права, что они могут нам ставить условия». «И действительно, – пишет Газенкампф, – по самоуверенному тону капитана I ранга Зеленого по пломбу, с которым он ставит свои условия и отвергает наши требования, чувствуется, что за ним стоит сила, которую не нам сломить». [182] Вся верхушка царского самодержавия было опутана круговой порукой воровства народных средств. В поставке провианта участвовала любовница великого князя – Числова и управляющий Непокочицкого Грегер, записывал А. А. Половцев, хорошо осведомленный о делах высшего круга. [183] «Ах, верить не хочется, что люди во власти сущие падают так низко», – писал Победоносцев. [184] Александр  II был окружен ворами. Его отец, Николай I, всю жизнь всеми средствами боролся с ворами и казнокрадами, он даже водил своих министров на «Ревизора», однако самые близкие и доверенные люди вроде Клейнмихеля изумляли его «неожиданным» воровством. Так и погиб, провожаемый проклятиями всех лучших людей этот рыцарь самодержавия, сломленный непосильной борьбой с морем злоупотреблений, обнаружившихся в период Крымской войны. Его сын Александр II, как записывал Газенкампф, говорил великому князю Николаю, что опасается умереть во время этой войны, как умер Николай II, и делал по этому поводу разные сближения и сопоставления. [185] Это зло, воровство и казнокрадство, проявлялось наиболее ярко в верхушке аппарата самодержавия и командования, распространялось и на всю государственную и военную машину самодержавия. Не было интендантского чиновника, который бы не подозревался в злоупотреблениях, – писал под свежим впечатлением Е. Утин. [186] «Зло, охватившее русскую армию, которое зовется казнокрадством, целым морем разлилось по Болгарии». [187] «Везде воровство является исключением, у нас же, к сожалению, во всем, что касалось продовольствия армии исключением являлось честное отношение к делу». [188] Интендантство оказывалось хуже даже, чем в Крымскую войну, т. к. тогда хотя и воровали, но все же умели армию обеспечить необходимым. [189] Другой современник и свидетель событий вспоминал, что среди военных господствовало воззрение, что взять у казны не предосудительно. [190] Один из интендантов, из «сознательных» признавался корреспонденту одной газеты, которого он принял за подрядчика, что по его мнению так: – взять у казны возьми, казна-матушка не пострадает, но возьми так, чтобы и солдат сыт был. Это была какая-то дикая вакханалия грабежа, вспоминает тот же современник. [191] Он вспоминает об оргиях кутежа и разврата в Бухаресте, куда съезжались все пауки, напившиеся солдатской крови. [192] «У нас кто не грабит, того называют дураком и умный человек не может быть не плутом. Начиная с ротного командира и до главнокомандующего, в военное время все грабят без зазрения совести» – писал заграничный орган русского либерализма». [193] Такова была гнилая атмосфера самодержавия, таково было разложение в правящих слоях общества. «Если бы один человек все портил, это было бы полгоря и при том легко устранимого. Настоящая беда в том, что куда ни повернись – везде недомыслие и беспомощность», – писал верный слуга самодержавия полковник Газенкампф. [194] Все это отражалось на самых разнообразных сторонах жизни армии. Русская печать различных направлений много писала об отвратительной постановке санитарного дела в армии. Никуда не годны были и перевозочные средства для транспортировки раненых, да и их было недостаточно. Раненые по несколько дней оставались на поле боя, а когда попадали на совершенно не приспособленные для перевозки раненых подводы, то переживали невыразимые мучения и многие оказывались при доставке в лазареты уже мертвыми от перенесенных в дороге страданий. Многие свидетели описывали те страшные мучения, которые переносили раненые при транспортировке. «Перевозка больных и раненых есть самая печальная сторона медицинского дела в течение этой войны», – писал Боткин. [195] Но с прибытием в госпитали мучения раненых и больных далеко не кончались. Известный тогда корреспондент и писатель В. И. Немирович-Данченко так описывал «быт и нравы» некоторых госпиталей: «Иногда в тифозных отделениях солдаты лежали голыми за неимением рубашек. По неделям пили чай без сахару. Ели Бог знает что и черт знает как. –Довольны ли пищей? Солдаты молчат. Если нет – на больных накидываются и чуть не бьют их служителя. Воровство было самое беззастенчивое. Крали все, смотрителя, комиссары, до последнего солдата…» [196] Госпиталей было мало, медицинского персонала было мало, медикаментов было мало. Многих раненых по нескольку дней не перевязывали и в ранах ползали черви, вспоминает один из многих очевидцев Е. Утин. Многие раненые в необразимой грязи и вони валялись под открытым небом, т. к. не хватало мест в палатках. [197] Даже Мещерский писал, побывав в Кавказской армии, что военное  ведомство не имеет и тысячной доли того, что необходимо из медико-санитарных средств. [198] Даже отправка раненых из госпиталей на родину производилась в отвратительных условиях – в товарных вагонах, очень часто просто на полу, даже без подстилки из сена, с одной или двумя медсестрами на весь состав.

Эти и многие другие недостатки хорошо знало общество. Их горячо обсуждали. Некоторые из недостатков освещала и печать, которая много писала и о недостатках нашего вооружения, и о недостатках снабжения войск продовольствием и обмундированием, и о недостатках в медико-санитарном деле и др.

Но оценку все эти явления встретили различную, соответственно различию политических течений.

 

 

Глава VI

Отношение к неудачам

 

Реакционная печать стремилась сначала умалить значение неудач русских войск, отнести их к случайностям войны. [199] Потом стали указывать как на главную виновницу наших неудач, на Австрию, которая своим запретом вступить в войну Сербии дала возможность туркам бросить Виддинский корпус против России. [200] Потом стали писать, что причина неудач в том, что русское командование было слишком смело и бросило против турок мало сил, изображая таким образом неудачи, как нечто почетное. [201] Здесь же Катков решительно отвергает мысль о неумении наших войск действовать сообразно новой тактике. Только после третьей Плевны «М. В.» пишут – не будем отрицать наших ошибок, и говорит все о том же, о малочисленности наших войск, видя теперь в этом ошибку («нашу» ошибку, т. к. «мы» пошли на войну как на игрище). Теперь уже газета стала помещать статьи генерала Попелло-Давидова, который указывал на недостатки нашей тактики и недостатки вооружения. [202] Сетовали реакционеры и на отсутствие официальных известий с театра войны, т. к. это считали очень опасным. «Россия недоумевает… отчего же так до сих пор бессильны силы, что слышал и не перестает слышать в себе теперь ее великан народа Света, как можно более света, вот что нужно теперь России… В самом деле, не лаконическими же официальными депешами, к тому же всегда запаздывающими, может быть утоплена законная праведная жажда сведений, которою мучаются семьи, которою томится Россия», – говорил И. Аксаков. [203] У многих реакционеров, беспокоившихся за судьбу существующего строя, возникало резкое недовольство действиями правительства. Победоносцев в письмах к наследнику осуждал действия министра внутренних дел Тимашева, давшего «Голосу» два предупреждения за статьи о войне « в сущности не содержавшие в себе ничего особенно резкого». «Нельзя же в самом деле требовать, чтобы никто не дерзал иметь никакого суждения по поводу явных ошибок в ведении военных действий. [204] Победоносцев считал положение очень опасным, и он с возмущением писал наследнику, что в такую пору, полную напряжения, правительство начало громадный политический процесс. (Это был знаменитый «процесс 198» П. М.). «Неправда ли только совсем ошеломленное или совсем безумное и неспособное правительство может возбудить такой процесс в такое время!» [205] «Одна земляная сила, одна крепкая грудь массы, грудь русского солдата, на которого мы привыкли полагаться исключительно, не выдержит, не вынесет. Надобен разум, надобно направление, распоряжение, экономия сил». [206] Что касается глупости и «разума» отдельных представителей правительства, то здесь все ясно, что же касается направления деятельности правительства, то относительно того, что Победоносцев понимал под правильным направлением дает ясное представление одно из более ранних писем его, периода кануна войны. Резко критикуя уже тогда правительственных лиц, причину недостатков Победоносцев видел в отсутствии хороших хозяев и в увлечении реформами. Он, заботливо предостерегая наследника от возможной уступки конституционным требованиям. [207] Таким образом, что понимали реакционеры под ошибочным направлением правительства, становится ясно.

Однако в публичной пропаганде реакционеры объясняли неудачи России иначе. И. Аксаков обвинял в них либералов, которые отговаривали от войны и призывали к разрешению внутренних задач. «Кто ж как не они, помимо случайных военных ошибок, главные виновники неудач, бедствий, того множества жертв, которое они оплакивают». [208] Аксаков, как на главную беду указывает на отрыв интеллигенции от народа. «Вот, вот где кроется главная причина и объяснение понесенных нами до сих пор неудач! Виною всему отчуждение от народности!» [209] Противники славянофилов из лагеря либералов не безосновательно говорили, что когда славянофилам указывали на недостатки общественного строя России, в том числе и на язву воровства и казнокрадства, они в ответ на это призывали… молиться. Однако идеологии реакции признавали, что такое объяснение не может всех удовлетворить. И в реакционной пропаганде с самого начала пробивается другая сильная струя: стремление отрицать всякую виновность царизма за неудачи и указывать на их неизбежность и невозможность до начала определить готовность страны к войне. Это познается в ходе самой войны, писал Мещерский. [210] «Гражданин» писал даже о необходимости неудач, ссылаясь на священное писание: «только претерпевый до конца спасется». [211] Идеологи реакции доходят до воспевания неудач, и в гибели десятков тысяч сынов русского народа, по вине самодержавия, по вине негодного командования, видят признак истинно народной войны. Если бы мы с самого начала сосредоточили на фронте много сил, то быстро добились бы успехов, писал Катков. Стратегия не дала бы обнаружиться своими успехами всей святыне народного духа, а для решения великой задачи требуется победа духовная. [212]

«Понадобилось много крови и много страданий, чтобы война вступила, так сказать, в свои права русской народной войны с ее историческим заветом, больших жертв, тяжелых усилий и глубоких испытаний». (Для реакционера страдания народа являются историческим заветом. П. М.) И Мещерский призывает к самому главному, к объединению всех слоев России. Он пишет, что наступает время, где все будет зависеть «от дружных и ежеминутных усилий всего русского войска, всего русского отечества и всего русского народа», – подчеркивает Мещерский. [213] Это объединение мыслилось как объединение всего русского народа вокруг царя. «Сердца всех русских соединены и нити их всех сходятся в сердце Царевом», – писал Мещерский. [214] Эту же затаенную боязнь отрыва правительства от народа высказывает и Достоевский, который убеждает, что народ по прежнему с правительством. «Недовольных на правительство за объявление войны в народе нет никого, даже в самых злорадных типах, а злорадные есть, но тут особенного рода злорадство… Смотришь ораторствует какой-нибудь паренек, лицо его выражает какое-то зловещее упоение, и вовсе не то, чтобы он был рад, что наших легло семнадцать тысяч, нет, тут другое, тут вроде того, как если бы вдруг погорел человек, все сгорело – изба, деньги, скот. «Смотрите, дескать, на меня православные христиане, все пропало, в лахмотьях, один как перст»[215].

Народ действительно не выражал никакой радости поражениям. Народ стоял под игом эксплуататоров во главе с царем. А идеологи реакции эти поражения изображали как необходимость и пытались использовать их еще для вашего прославления государя императора. «Плевна была нашею как бы искупительною и очистительною жертвою, – писал Катков, – Плевна пребудет святым воспоминанием в нашем народе; она пребудет величайшею славою нашего возлюбленного государя, нашего Царя-Освободителя, как подвиг перед Богом, как крест, который он нес в царственном смирении перед целым миром». [216]

«Новое время» тоже писало об ошибках и злоупотреблениях в русской армии. Однако, что касается ошибок, то газета всячески успокаивала общество, указывая, что и сам Наполеон ошибался. [217] Что касается злоупотреблений, то газета писала: «война показала с очевидностью, как была права печать, указывая на господство железнодорожников и плутократов, на бессовестную эксплуатацию, на подкуп и растление». [218] Поэтому газета поддерживает реформы в области продовольствования войск, поддерживает передачу снабжения армии в руки общества. [219] Направив общественное негодование против «господства железнодорожников и плутократов», против еврейского «товарищества», «Н. В.» призывало, чтобы все слои, все классы пробудились в едином порыве. [220] Газета призывает брать пример с русских солдат, которые «умирают, как мученики, без стона и сожаления, никого не обвиняя, ни на кого не жалуясь». [221] Газета указывает, что унывать вовсе незачем, под Плевной мы потеряли только 16 тысяч, а немцы под Мецом потеряли еще больше – 36 тысяч. Нужно энергично вести войну до полной победы. [222] «Н. В.» верит, что проливы будут наши, что Константинополь не будет турецким. [223]

«Голос отмечал ряд ошибок командования. Основу ошибок он видел в том, что самонадеянность т презрение к врагу повели к манкированию правилами стратегии, к привлечению недостаточных сил, использованию кавалерии, недооценке самоокапывания. [224] Но «Голос» своими указаниями на ошибки командования вовсе не хочет подливать масла в огонь и еще больше колебать доверие народа к правительству. И он писал, что наряду с недосмотрами и ошибками война выдвинула и великих полководцев, которых он видел в … наследнике престола, который командовал отрядом блокировавшим Рущук. Качество русских войск обеспечило успех этой блокады и попытки турок оттеснить Рущукский отряд ни к чему не привели, однако наследник в этом очень мало роли играл, т. к. и у него был начальник штаба, который и руководил фактически делами. Однако «Голос» увидел в деятельности наследника признаки военного гения. И газета «со слов одного компетентного корреспондента» писала, что стягивание войск в одну массу, проведенное наследником – подвиг выше легких и непрочных успехов. Газета удивлялась, что за стягивание войск до сих пор не назначено ордена. Говоря о мнении, что у нас не было полководца крупнее Суворова, «Голос» замечал, что «судя по упомянутым распоряжениям начальника Рущукской армии, можно надеяться, что наши современные военачальники не дадут обидеть себя вконец турке». [225]

Таким образом, наследник престола оказывается не уступает в военном гении Суворову. При этом «Голос» сохраняет всю солидность и независимый вид. А между тем до такого холопства не смог додуматься ни князь Мещерский, ни другие «без лести преданные».

«Голос» писал о различных злоупотреблениях в снабжении войск, в помощи раненым. Но он и здесь не хотел, чтобы обвинения за это пали на правительство и газета писала: «в конце концов, не бывает ли все общество, т. е. никто, виновно в неудачах. И он осуждал публику, которая ищет виновных в то время, когда никто не виноват». [226] Разоблачая деятельность «товарищества» и других, «Голос» считал необходимым передать дело снабжения армии в руки общества, в руки земства. [227] Однако этим газета никак не хочет высказать недоверие правительству, «Голос» выражал трепетную надежду, что во главе этого дела общественной помощи станет государыня – императрица. [228]

«Голос», так же как и реакционеры был обеспокоен волнением и возмущением общества, он так же, как и реакционеры сетовал на то, что правительство, ничего не сообщая о ходе военных действий, способствовало распространению различных ложных и вредных слухов. «Голос» так же, как реакционеры требовал света и света. И под этим светом он понимал правительственную пропаганду, освещавшую бы известия с театра войны в соответственном правительственном духе. Народ должен получать подробные отчеты о ходе военных действий, пишет «Голос», тогда он будет относиться сознательно к событиям. Нужна хорошо организованная горячая пропаганда. Нужно с теплым словом идти в гущу народа. [229] «Голос» очень заботился, чтобы общество не волновалось. Когда князь Черкасский, официальное лицо, обратился к русскому обществу через газеты с заявлением, что в связи с наступлением зимы армия находится в бедственном положении из-за отсутствия теплых вещей, что нужна помощь общества, то «Голос» с возмущением писал, что князь Черкасский, официальное лицо, обратился не по инстанции, что он не имел права волновать русское общество. [230] К чему эта судорожная телеграмма из-за Дуная, которая приводит многих и многих в смущение. И газета указывала, как государыня августейше заботиться о помощи войскам. [231] Эта подлая заботливость о том, чтобы не нервировать общество очень хорошо показывает, о чем больше всего беспокоился «Голос» в период подъема общественного возмущения правительством.

«Неделя» указывала как недостаток, на отсутствие общественной самодеятельности. [232] Выход она видела в привлечении к активному участию в событиях широких слоев народа и общества, пробуждении общественных сил, чтобы полностью освободить славян от власти турок. [233]

«В. Е.», как и большинство русского общества, считал, что причиной ошибок были не отдельные лица, Е. Утин писал в журнале, что слишком много виноватых оказывается, должна же быть какая-то общая причина недостатков, причина, не зависящая от воли отдельных лиц. [234] Это понимали даже люди из среды близкой к правительству: «Причины наших неудач не в частных ошибках, а гораздо глубже», – писал полковник Газенкампф. [235] «Сами по себе и Грегер, и Горвиц, и Коган – нули. Они были сильны развратом наших хозяйственных учреждений, продажностью людей, на обязанности которых лежала забота о том, чтобы армия была сыта, одета и обута», – писал В. И. Немирович-Данченко. [236] «Корень зла лежит… не в лицах, а в недостатках нашей общей организации». [237] Злоупотребления «товарищества» и других вытекают из исторически сложившихся обстоятельств. [238] Если бы «товарищество» было составлено из людей, которых общество знало, и которым бы доверяло, то таких злоупотреблений не было бы. [239] «Всегда существовали и будут, быть может, еще многие века существовать люди, для которых нет другого бога, кроме золотого тельца; весь вопрос заключается в том, чтобы та общественная система, тот порядок, при котором они действуют, не потворствовали их самым грубым инстинктам». [240]

Такой справедливый общественный порядок «В. Е.» видел в буржуазных свободах, в буржуазных реформах. Все недостатки, обнаружившиеся в период неудач русских войск. «В. Е.» объяснял недоконченностью реформ, не доведенных до конца после шестидесятых годов. Это оказалось и в вопросах экономики России, в вопросах финансовых затруднений, это оказалось и в области общественной деятельности. [241]

«Итак, война застала нас, как мы видим, еще в том самом переходном положении, которое началось двадцать лет назад», – заключал «В. Е.» [242]

Гораздо конкретнее высказывали свои мысли либералы-конституционисты в бесцензурных выступлениях. Политический строй России почти не изменился после 1854 года, писал Драгоманов. [243] Реформы у нас не доведены до конца, общественного контроля за действиями правительства и администрации нет. [244] Русские мужики в солдатском платье показали себя, как и всегда «львами, которыми однако же командуют ослы»[245]

Чтобы у нас не отняли плодов войны, чтобы нам не перессориться с освобожденными славянами, нужно начать немедленно внутреннее самоосвобождение. Всероссийское самодержавие должно быть отменено. [246] Нужно потребовать созвания всех выборных от всех племен и краев России на Земский собор. Установив политическую свободу, нужно организовать местное самоуправление с предоставлением местностям права объединения в союзы. Нужна неприкосновенность личности без суда, отмена административных наказаний и III отделения, свобода печати, собраний, науки и обучений, свобода вероисповеданий и отсутствие национальных ограничений для всех без исключения. Необходима амнистия политических преступников.

Как видим, Драгоманов требовал буржуазных реформ, в том числе в вопросах национальной политики. Свобода национальностей укрепит государство, – писал он. [247] Под влиянием событий вместе с обществом Драгоманов левеет и даже требует, как главного, перехода всей земли и орудий производства в руки работников. [248] В этом требовании отражается воздействие на него русских революционеров. Однако, требуя буржуазных реформ, либерал Драгоманов предлагал типично либеральные меры для их осуществления.

Каждый должен ставить эти вопросы о реформах, требовать и, наконец, отказывать в повиновении, гнать жандармов и не слушать цензоров, выступать публично «и тогда теперешние порядки не просуществуют и двух недель». [249]

«Общее дело» писало: «Страшные, оскорбительные вещи происходят с нашим войском». На ошибках учатся, но в наших ошибках поражает страшное однообразие. Мы лезли на непреступные укрепления, не использовали кавалерию, несмотря на тяжелый опыт поражений. Значит, в основе поражений лежит какой-то коренной порок. Этот порок заключается в русском правительстве. Печать старческой дряхлости лежит на всех действиях русского правительства. Никогда еще в войнах с Турцией русская армия не была в столь печальном положении, как теперь. Реакционная власть как проклятие тяготеет над нами. Слепой ведет зрячего – как же им не спотыкаться. Когда же мы потребуем у впавшей в идиотизм власти дать место народившейся общественной силе. [250] Если мы и добьемся успеха, то потому, что реакция еще не успела иссушить все здоровые силы России. Огромные силы России подавляются самодержавной бюрократией. Корень такого положения заключается в том, что Россия свернула с дороги, на которую она стала после Севастополя. [251]

Необходимо добиваться судимости администрации, свободы прессы, чтобы земства могли собраться и обсудить меры помощи армии. [252]

Таким образом, журнал требует буржуазных реформ, как средства лечения против обнаружившихся недостатков. Орган либерализма выражает надежду, что «впавшее в идиотизм правительство», по его собственному выражению, само уступит обществу. Не лучше ли добровольно сложить атрибуты самодержавия в руки Земского собора, чем ожидать внешнего разгрома или внутреннего взрыва, – писала газета. [253]

Если бы правительство было умно, оно бы провело все эти меры и объявило бы о сборе представительного собрания после войны, писал журнал в другом месте. [254] Не сомневаясь в уме правительства, журнал писал, что только дружные усилия общества вытащат власть из реакции. [255] Таким образом, никаких конкретных шагов, кроме «требовать» и «дружными усилиями вытаскивать власть из реакции», орган либерализма не предлагал.

Правое, либеральное крыло «О. З.» видело причину неудач русской армии в отсталости России, в отсутствии буржуазных свобод. [256]

Исходя из неудач русской армии и тяжелого положения народа вследствие войны, «О. З.» подымали вопрос об ограничении целей войны, соразмерно народным средствам того времени. Указывая на истощение народных сил, Елисеев писал о необходимости отложить задачу войны до того времени, когда окрепнут силы народа. [257] Правильно указывая на тяжелое экономическое положение народа, журнал доходил до утверждений, что болгарам вовсе неплохо жилось под владычеством турок. Не смея отрицать турецких зверств, журнал приписывал их ожесточению военного времени. [258] На основании рассказов болгарского кулака – чорбаджи, у которого работало 10-15 рабочих, автор статьи, помещенной в «Щ. З.» доказывал, что Болгария была цветущей страной, жившей в благоденствии, которого никогда не видел русский крестьянин. «Политических подозрений и политического надзора никакого: свобода в этом отношении полная… никто не препятствует болгарам публично развивать свои национальные идеи». [259]

Неправильно истолковывая экономическое состояние Болгарии, автор совершенно извращает вопрос о политических свободах, вопреки истинному положению Болгарии, которое к тому времени было достаточно освещено русской литературой, чтобы не делать таких выводов.

«О. З.» били отбой в отношении к войне и с другой стороны. Журнал поместил в январском номере за 1878 год статью Е. Карновича «Об участии России в освобождении христиан от турецкого ига», – где автор нападал на мнения об исторической задаче России в освобождении славян. Правильно отмечая, что в истории нет предопределенных задач, автор старался доказать, что идея освобождения славян привнесена в Россию с Запада, а не зародилась в самой России. [260] Карнович писал в период разгоревшейся полемики по этому вопросу, что на сборе 1642 года Москва не помогла Донским казакам удержать Азов против турок не потому, что опасалась сильной орды, – сильная орда была и при Петре I, а потому, «что на этот сбор не проникло посторонних внушений с Запада». [261] Не особенно умный либерал доказывал, что идея освобождения славян принесена к нам из Польши, которая подталкивала Россию все время на союз против Турции. Видя в истории развитие идей, как основную движущую силу ее, либерал не понимал самых очевидных вещей. По поводу этого выступления Карновича в русской печати разгорелось ожесточенная полемика, в которой приняли участие Костомаров, О. Миллер и другие. А. Градовский верно отвечал на такие отрицания исторической задачи России: «Подобные рассуждения дают право думать, что наши мудрецы под словом «историческая задача» понимают задачу, созданную еще во времена Рюрика. Прием забавный, вообразите, что во времена Ивана III, кто-нибудь провозгласил бы, что война с татарами не есть «историческое призвание Москвы», на том основании, что современники Ярослава Мудрого ничего об этом не говорили. История рождается постоянно и постоянно рождает новые вопросы и цели. Действовать исторически – значит действовать с пониманием условий своего времени, т. е. условий, созданных предшествующей историей». [262]

Таким образом, правильно указывая на тяжелое положение русского народа в связи с войной и необходимость учитывать это положение, правая часть «О. З.» впадала с одной стороны в оправдание турецкого варварства, доказывая его терпимость, а с другой стороны – дискредитируя освободительную задачу России.

 

Отношение Щедрина к войне.

 

Гениальный сатирик сочувственно относился к борьбе славян за независимость. Одновременно он с колоссальной силой разоблачал всю ложь «помощи» братьям-славянам со стороны тех слоев общества, которые спекулировали на славянских симпатиях русского общества. Однако позицию Щедрина нельзя признать полностью правильной. Щедрин не понимал и не мог понимать истинной исторической роли буржуазно-национальных движений славян. Правильно показывая бедствия, которые угрожали русскому народу в войне, которую вел царизм, Щедрин и не понимал объективно-прогрессивной роли войны и общественного движения в пользу славян.

Ленин писал: «При сохранении классового господства нельзя оценивать войны с одной только демократически сентиментальной точки зрения; при войне между эксплуататорскими нациями необходимо различать роль прогрессивной и реакционной буржуазии той или другой нации». [263]

До конца правильно оценить события Щедрину мешало и непонимание роли буржуазии в истории, прогрессивного характера развития капитализма в тот исторический момент.

Положительные и отрицательные стороны мировоззрения Щедрина ярко проявились и в оценке им событий русско-турецкой войны 1877-78 годов.

Война, в которую вступила Россия, была трагедией для народных масс, которые всю тяжесть ее выносили на своей спине. Н. Щедрин, оценивая войну, все время не теряет из виду народные массы.

Мы уже знаем, что славянский вопрос Щедрин считал кровным делом русского народа, «чистым делом», которое требовало «чистых» средств», знаем, как Щедрин отрицательно оценивал те средства, которое применял русский царизм. Однако с объявлением войны на первый план как действующая сила в разрешении вопроса, выступил русский народ, одетый в солдатские шинели. Это и привлекло пристальное внимание Щедрина к событиям войны.

В оценке событий войны Щедрин исходил из оценки внутреннего положения России. И в этом отношении Щедрин не видел никаких новых явлений, которые он изображал и до войны. «Мы переживаем время, – пишет он, – которое, несомненно, представляет замечательно полное осуществление хищничества». [264]

В другом очерке он варьирует эту же мысль: «Мы переживаем время, которое, несомненно, представляет самое полное осуществление ликующего бесстыдства. Бессовестность, заручившись союзом с невежеством и глупостью выбросила на поверхность целую массу людей, которые до того упростили свои отношения к вещам и лицам, что не стесняясь возводят насилие и хищничество на степень единственных жизненных регуляторов». [265]

«С некоторых пор мне кажется, что я вращаюсь среди смешанной атмосферы бойни и дома терпимости». [266] И Щедрин ясно различал отдельные голоса в этой симфонии хищничества. Он хорошо показал капиталистическое хищничество уже во время сербской войны, когда одно упоминание о подрядах приводило купечество в состояние безграничного возбуждения. Он зло иронизировал над патриотизмом «чумазых». «Недаром во время сербской войны, один кабатчик и столп потчевал гостей водкой под названием «Патриотическая», а другой кабатчик – столп, соревнуя первому, утвердил на выставке бутыль с надписью «на страх врагам». И все, которые пили обе эти водки, действительно чувствовали, что им море по колена». [267]

В «Госпадах Ташкентцах» Щедрин изображал финансиста, который еще в 1853 году написал проект: «Древнейший способ продовольствия армий и флотов! Или колбаса из еловых шишек с примесью никуда не годных мясных обрезков!!» [268] Теперь эти финансисты заработали вовсю. Вот картинка характерная для того времени. При повороте на Вознесенский проспект на гуляющих героев Щедрина наскочил Балалайкин.

– Куда? Зачем? – На войну, господа, еду!

Я, признаюсь, хотел было поздравить его с таким благородным решением, думая, что вот и Балалайку, стало быть, за живое зацепило, коль скоро кровь проливать идет, но Глумов и тут оказался проницательнее меня.

– Гешефт нашел? – спросил он кратко.

– наши там… сухари… галеты… по сту тысяч в сутки зарабатывают… зовут! [269]

Болит сердце Щедрина, когда Балалайкин развивает проект накормить «солдатиков» тухлыми кильками. «Изобретатели гнилых сухарей, – писал он, – в более или менее близком будущем не избегнут, конечно, должного возмездия, по крайней мере, вся образованная Россия с надеждой ожидает этого». Герой Щедрина говорит Балалайкину, что он злодей и достоин петли, на что Балалайкин весьма резонно отвечает: «Ведь нынче человек, у которого нет денег – это что такое? Ведь это – презренный, это больше, чем презренный, это – каналья, которая наверное ворует и которая следовательно, рано или поздно непременно попадает на скамью подсудимых!».

«Так «Балалайка бесструнная» очень мудро показывает, что дело не в нем одном, – дело в таком положении вещей, когда «одно только воровство может еще спасти собственность». (Маркс).

Изобразив подоплеку патриотизма Деруновых, Разуваевых и Балалайкиных, Щедрин добавлял к этому еще ряд характерных штрихов.

Почтенный мещанин, владелец питейного заведения, едучи в вагоне железной дороги, говорит: – Кажется, пусти меня тепереча в сражение, так я один десяти туркам – чуркам головы поснесу!… – Так зачем же стало? – спросил я. – А затем и стало, что дома своих делов много». [270] В то время газеты, бывшие на откупу у тех же владельцев питейных заведений – Деруновых и Разуваевых много писали о патриотизме купечества. Щедрин писал об этих газетах: «Из каждого листка выглядывала зияющая пасть, которая кого-то неведомо в чем обличала и в то же время вопрошала читателя: а нутко сказывай – во сколько рублей ты оцениваешь свой патриотизм». [271]

Щедрин разъяснял этот патриотизм русских хищников. Он писал, что купечество от ратничества всеми правдами и неправдами откупается, а деньги купцы жертвуют в большинстве общественные, те которые собирались со всего общества в ящичек, и объясняет, что если бы купцы в это ящичек по окладному листу не уплатили, то у них бы имущества на определенную сумму писали бы. [272] Не лучше оценивал Щедрин и роль интеллигенции в войне. Только нужно иметь ввиду, что под интеллигенцией Щедрин понимал людей, которые умеют гран-пасьянс раскладывать; сюда входило и дворянство и интеллигенция в смысле людей, зарабатывавших умственным трудом. Глумов, устами которого Щедрин высказывал свои мысли говорит: «Я нашу так называемую интеллигенцию даже и сравнить ни с чем другим не умею, кроме как с ветхой печкой, у которой нутро выгорело. Хоть целый лес там спали – ничем ты ее не разожжешь! Живет на остатки от выкупных свидетельств; заявляет о своем существовании – тем, что превратные идеи разыскивает да строчки в книжках подчеркивает… Сосед у меня по деревне, штатский генерал… И сердце у него-то изболело, и не раз-то он предсказывал, что война до добра не доведет, и проливов-то ему хочется, и Константинополь… Отчего, говорит, они прямо туда не идут? По-моему, говорит, сначала на Филиппополь, потом на Адрианополь, а оттуда – уж рукой подать! Только беседовал это, беседовал, да вдруг как брякнет: а знаете ли, говорит, все таки настоящая язва наша не здесь! Внешних-то врагов мы, с божею помощью, рано или поздно победим, а вот внутренние враги…О! [273]

Вот в этом вся суть.

Здесь, в борьбе царизма с внутренними врагами, Щедрин видел центр тяжести событий. С этой точки зрения он оценивал и содержание газетной пропаганды. «Утром я наглотался в газетах столько пыли, что в горле першило. Иронизировали насчет англичанина и без церемоний называли его торгашом; пускались в тонкие соображения по вопросу о проливах и обращались к начальству с просьбою обратить на этот предмет серьезное внимание; полемизировали со своими литературными и политическими противниками и укоряли друг друга в неимении надлежащей теплоты чувств; взывали к пожертвованиям и тут же обличали такую-то думу или такое-то земство в своекорыстии, отсутствии патриотизма, узости взглядов и т. д.» [274] Все это пыль. А за этой пылью, за либеральными веяниями, Щедрин различал оскаленную пасть реакции.

Корреспондент Подхалимов I следующим образом аргументирует необходимость свободы мнений: «Во-первых, всякий друг перед другом, наверное, будет стараться, чтобы мысль его была по возможности восторженная и патриотическая; во-вторых, если бы в общем строе голосов и оказались некоторые диссонансы, то можно бы таковые отметить в особых списках и, по окончанию войны, с выразителями их поступать на основании существующих постановлений. Тогда как теперь, при общем молчании, невозможно даже определить, где кончается благонамеренность и где начинается область превратных толкований». [275]

В общем хоре газетной пропаганды Щедрин ясно различил голоса реакции, ложь и фальшь буржуазной печати. Справедливо критикуя эти стороны газетной пропаганды Щедрин, однако, делал ошибку недооценивая объективно прогрессивных требований и положений, которые выставляла печать. А эти требования и положения в славянском вопросе, во всяком случае, были по своему удельному весу, как мы уже знаем, гораздо более значительны, чем голоса реакции. Критикуя русскую буржуазию и дворянство, Щедрин однако видел и другую силу, силу, которой он горячо сочувствовал, ради которой он жил. Этой силой был русский народ. Глумов говорит у Щедрина: «Столько нынче по городу анекдотов про этих христопродавцов ходит, что другой наслушавшись, невольно скажет: какая однако ж распутная страна! – Да, голубчик! Даже уж и говорит! – Завелась эта шайка проходимцев да девиц международного поведения, впились, сосут… Осыпала сетью наши Заманиловки, Погореловки, Проплеванные; бьются там люди, словно рыба в мотне, ничего не понимают, только чувствуют, что их сейчас жрать будут… Бьютя и только! Как будто в этом одном и состоит их провиденциальное назначение. Кто отомстит за это – вот ты мне что скажи! История после все разберет. – Нет, не разберет, потому что история только верхоглядничает. Ей даже и узнать неоткуда, что в Заманиловках честные люди живут». [276] Щедрин и рассматривал события с точки зрения интересов честных людей, Россия ожидала 4-й и решающей Плевны, все с напряжением следили за событиями вокруг маленького города в Болгарии, где по вине царственного лоботряса великого князя Николая Николаевича и ничтожеств его окружавших, по вине царизма гибли десятки тысяч лучших сынов русского народа. Боль и беспокойство за судьбы народа, за судьбу его сынов, в далекой Болгарии сквозит в строках Щедрина. «Наконец, тучи скопились. В обычное течение жизни врывается несомненно чуждый элемент, который заметным образом спутывает и замедляет его; вся деятельность ума и чувства стягивается исключительно к одному предмету, к которому с судорожным вниманием устремляются помыслы всех. Тоскливо до боли. Чувствуется, что эти тревожные минуты не пройдут даром, что они и на дальнейшее существование человека положат неизгладимые отметки. Нет личных утрат, нет личных опасений, ничего такого, что заставляло бы страшиться лично за себя, но есть суеверное предчувствие какой-то громадной угрозы, которую даже не можешь назвать по имени. Точно стоишь перед необъятной ставкой, и эта ставка вот-вот унесет все дорогое, все любезное сердцу – все. И в это же время слышишь, как кругом раздаются возгласы ликования. Ликуют посетители ресторанов и трактиров, ликуют гранители мостовых, ликуют досужие русские барыни. Газетчики наперерыв друг перед другом, стараются показать до каких геркулесовых столбов может дойти всероссийское долгоязычие». [277]

Щедрин тревожился за судьбу и тех свобод, которые были отвоеваны у царизма – «всего дорогого», тревожился, предвидя наступление реакции.

«Толпа имеет право даже заблуждаться в своих увлечениях, потому что она же несет на своих плечах и все последствия этих увлечений. Совсем другое дело – ликование культурное… культурный слой стоит в стороне от русла народной жизни и, следовательно, лишь в слабой степени чувствует на себе отражение ее трудностей и невзгод. Чтобы получить право ликовать в виду предстоящего необходимо сознавать себя материально привлеченным к его выполнению и материально же обязанным нести на себе все его последствия. А это для большинства культурных людей почти недоступно. Поэтому, когда посетители ресторанов, гранители мостовых, газетчики и прочие начинают ликовать, то невольно возникает вопрос: справедливо ли поступают эти люди, принимая деятельное участие в легчайшей части подвига, т. е. в ликовании по его поводу, и не осознавая себя в тоже время материально ответственным за его последствия? Не знаю, ошибаюсь ли я, но думаю, что самого слабого проблеска совести достаточно, чтоб ответить на этот вопрос отрицательно». [278] Далее Щедрин писал: «Зачем я буду кричать: молодцы! Не выдавай! Когда и без моих подстрекательств все исполнено сознания своего долга? Какое значение может иметь моя безответственная, хотя бы и восторженная болтовня, в виду трудностей предстоящего подвига! Подумайте: ведь это, наконец – назойливость, которая не только претит нравственно и материально мешает, разбивая на мелочи силу в тот самый момент, когда она требует наибольшей сосредоточенности. Ведь эта назойливость, от которой каждый из этих людей, так серьезно и просто смотрящих в лицо подвигу, имеет полное и законное основание отмахнуться, как от чего-то не только бесполезного, но и несносного». [279]

В то время, как русский солдат с присущим ему всегда беззаветным мужеством готовился к подвигу, в это время заниматься восторженной болтовней Щедрин считал вредным. Устами «человека сороковых годов», честного, но бессильного Глумова, Щедрин рассказывал: «В народе, любезный друг, не хвастаются, не долгоязычничают и даже ничего не знают о проливах, а просто несут свои головы. Только вою уж очень много… Ехал я нынче из деревни до железной дороги, так и до сих пор в ушах звенит. Все двадцать верст, как нарочно, партии ратников тянулись, а за ними толпами бабы… всю жизнь этих звуков не позабыть!… Мы этих картин не видим, а потому даже лучшее из нас представляют народ в виде громадного и упругого кокона, от которого отскакивают всякие бедствия или, по крайней мере, не так мучительно вонзаются. Так это неправда. Никакого кокона нет, а есть мириады отдельных единиц, из которых каждая за свой собственный счет страдает и стонет. И даже больше, нежели, например, мы, потому что ей, этой безвестной единице, приходится прямо кровь проливать и голову нести, а не морально только изнывать. Да, господа, коли издали слушать, так и стон в общей массе не поразителен, – даже гармонию своеобразную представляет, а вот как выхватить из этой массы отдельный вопль… ужасно! Ужасно! Ужасно!»

Ленин писал, что японская война показала великое свойство войны: «разоблачение на деле, перед глазами десятков миллионов людей, того несоответствия между народом и правительством, которое видно было доселе только небольшому сознательному меньшинству». [280]

Щедрин на опыте русско-турецкой войны ясно увидел несоответствие между народом и правительством, он видел, что не народ делает политику, что враждебные народу и бездарные правители ввергают его в неисчислимые бедствия. «Мрет русский мужик, мужик, одевшийся в солдатскую форму, мрет поилец-кормилец русской земли! Не долгоязычничает сидя на печи, не критикует, не побуждает, а прямо несет свою голову навстречу смерти! Можно ли «разговаривать», когда сердце истекает кровью? Да и об чем? Разве мы что-нибудь знаем?». [281]

И Щедрин пишет, что одно достоверно – это то, что из всех бедствий, в которые попадает страна спасет ее народ. «Народ и теперь, как всегда ведет себя сдержанно и степенно. Он всякую тяжесть выдержит на своих плечах, из всякой беды грудью вынесет! Теперь мы и сами готовы признать, что народ, в самом деле, есть нечто, имеющее собственную физиономию, а не просто объект для экономических и административных построений». [282]

В русско-турецкой войне народ действительно оправдал веру Щедрина.

 

Отношение революционеров к войне

 

Ко времени начала русско-турецкой войны, русское революционное движение переживало новый этап своего развития. Неудача пропаганды в народе наталкивала на необходимость искать новых путей подготовки революции. Бродячая пропаганда и агитация была заменена ведущими революционными группировками поселениями в народе постоянного характера с целью систематической работы с крестьянством. Уже некоторые революционеры в период 1873-75 годов имели ввиду такую работу. Самым характерным и важным в этот период развития русского революционного движения было основание к концу 1876 года Петербургскими «троглодитами» [283] дисциплинированной и строго конспиративной революционной организации, которая в 1878 году получила название «Земли и воли», по имени газеты, которую выпускала эта организация. В этой организации шли большие споры по поводу программы. В это время грянула русско-турецкая война. Она вызвала живейший интерес среди русских революционеров, в особенности у тех, кто не был загружен работой в России. К таким «безработным» относились арестованные, которые не будучи погружены во внутренние русские дела внимательно следили за событиями русско-турецкой войны. Вот как описывают отношение политических заключенных в знаменитом ДПЗ (Доме предварительного заключения), который был тюрьмой для революционеров по преимуществу, Н. В. Васильев: «Время моего сидения в «предварилке» совпало с разгаром русско-турецкой войны. Газеты, хотя и были запрещены, но получались регулярно. Ежедневно около четырех часов прочитывались громогласно телеграммы. Это был торжественный миг. Все молчало и напряженно слушало товарища Лазарева Е., который обыкновенно громовым голосом читал депеши и другие газетные новости. Для стены, на которой находилось окно Лазарева, его голос пропадал; телеграммы опять повторялись одним из товарищей, сидевших на противоположной стороне». [284]

В общем, русские революционеры относились двояко у койне. С одной стороны, как мы уже выяснили, они сочувствовали освобождению славян, а с другой стороны они видели, что войну ведет руками народа царизм, свержение которого было основной задачей русских революционеров.

Благородные цели войны заставили вначале часть русских революционеров разделить с русским обществом увлечение благородной миссией освобождения славян. Вот как описывает впечатления того времени народоволец П. Торгашев [285] : «Когда… русское правительство решило окончательно освободить братьев-славян от турецкого ига и в апреле 1877 года Александр II объявил войну Турции, то энтузиазм еще сильнее и шире охватил русскую публику. Забыты были собственные болячки и все что было лучшего, самоотверженного, честного, под тем или иным видом двинулось на театр войны вслед за армией. Веря в освободительные намерения правительства, публика полагала, что принесенные ею жертвы за освобождение славян от неверных не пропадут даром. Неужели, дав политическую свободу славянским народам, русский царь – освободитель оставит свой народ в неволе, в рабстве, в темноте? Так думали, так верили многие, и шли на убой, на тяжелые жертвы, лучшие силы молодой России… Хождению в народ были поставлены препоны. И многие, имевшие целью революционную пропаганду в России, тоже двинулись на помощь славянам».

Часть русских революционеров приняла участие в русско-турецкой войне из желания облегчить страдания русскому солдату. В этом деле огромную роль сыграла студенческая молодежь и особенно женщины. О замечательной роли передовых женщин в войне писали много уже современных событий. Кропоткин в своих воспоминаниях писал, что замечательное движение женщин к образованию в начале семидесятых годов проявилось в русско-турецкой войне, где они много сделали в организации медпомощи армии. Кропоткин вспоминает о двух сестрах нелегальных, которые пошли на войну с подложными паспортами. Одна из них, самая крупная «злодейка» С. М. Лаврова была даже назначена старшей сестрой.

Самоотверженно работала сестрой в госпитале при эвакуации раненых известная позже народоволка А. П. Прибылева-Корба. Из воспоминаний брата нам известно, что София Перовская должна была работать сестрой милосердия в бараках для раненых солдат, и этому помешал только ее арест. [286] Известная революционерка Людмила Волкенштейн готовилась стать сестрой милосердия и во время войны прослушала трехмесячный курс перевязок, приготовлявший сестер милосердия для русской армии. Но ее намерения не осуществились по независящим от нее обстоятельствам. [287] Приведенные выше имена крупнейших русских революционеров дают возможность с уверенностью полагать весьма значительный процент среди женщин в русской армии 1877-78 х годов более или менее близких единомышленниц Софии Перовской, Прибылевой-Корбы, Л. Волкенштейн, Лавровой и др.

Из революционеров-мужчин активное участие в войне принимал доктор О. Э. Веймар, увезший на извозчике Кропоткина при его знаменитом тогда бегстве из заключения и широко известный среди революционеров 70- х годов. За самоотверженную работу на театре военных действий императрица подарила ему свой портрет, украшенный бриллиантами. [288] Это не помешало ему быть сосланным в 1880 году как народовольцу.

М. П. Сажин вспоминая о революционном кружке офицеров-артиллеристов последователей Чернышевского («Чернышевцев», как они себя называли), писал, что член этого кружка, один из братьев Черновых «погиб геройской смертью во время Турецкой войны на судне «Веста». [289] Н. Д. Похитонов, артиллерийский офицер, будущий народоволец, член военной организации «Народной воли» за 4 Плевны имел несколько орденов. [290]

Несомненно, что в военных действиях участвовало немало людей так или иначе близких к революционному движению. Однако было бы неправильно делать отсюда выводы о поддержке революционерами войны, которую вел русский царизм. Русские революционеры, поскольку они сочувствовали войне – сочувствовали уничтожению наиболее дикой и варварской турецкой деспотии и освобождению славян.

Значительная часть революционеров и примыкавшей к ним молодежи приняла участие в войне, так как видела, что война ведется царизмом, но ведется она руками русского солдата, русского народа. Горячо сочувствуя ему и желая облегчить его страдания, представители передовой молодежи шли на фронт сестрами милосердия и врачами.

Однако русские революционеры хорошо видели разницу между русским народом и русским царизмом. Подавляющее большинство из них было занято делом свержения этого царизма.

Вскоре даже и те, кто с восторгом кинулся освобождать славян, увидели, что царизм запятнал своими грязными лапами и это «чистое дело». И. Торгашев, который описывал, с каким воодушевлением приняли войну «лучшие силы молодой России» писал, что вскоре «стали возвращаться сербские добровольцы, порассказали они про виденное, слышанное и перенесенное под командой «разъясненного» как теперь говорят, героя-генерала Черняева… А вскоре раскрылась вся картина нашего похода за освобождение славян. Картина, перед которой ахнули даже видавшие виды севастопольцы. Все, кто шел на театр войны с верою, возвращались назад разбитыми в своих верованиях. Все, кто туда шли самыми благонадежными, возвращались назад уже протестующими, возмущенными, а то и просто революционерами». [291]

Если в период герцоговинского восстания орган бакунистов «Работник» высказывался за поддержку борьбы славян, то теперь, после вступления России в войну орган бакунистов «Община» выступает против войны, присоединяясь таким образом к органам лавристов и ткачевцев – газете «Вперед» и «Набату». «Община» писала, что абсолютная монархия выступает с миссией освобождения подавленных национальностей, в роли борца за права угнетенной части славянства, в то время, как его собственное, преимущественно славянское население задыхается в оковах рабства и невежества. «Община» критикует и позицию царской России в 1876 году. Она пишет, что тогда посыпались пожертвования мужицкими грошами. Появились сотни добровольцев для борьбы с исконным врагом русского народа. Но предводители дела опозорили имя русского добровольца, они принесли в среду сербского народа розги, произвол, разврат. Держиморды не могут стать Гарибальди славянства. Русское правительство, уступая только голосу народа говорило в дипломатических нотах о варварствах турок. Иначе, почему русское правительство оставалось безучастным зрителем целый год.

Для истинной свободы славянства, делала вывод «Община», нужно иное миросозерцание, иные руки. [292]

Таким образом, сочувствия борьбе славян, «Община» не видит положительного смысла в войне, которую ведет царская Россия. Это характерно для всех органов русских революционеров всех направлений. Это было характерно для большинства революционного народничества.

Один из самых замечательных революционеров того времени Александр Михайлов с иронией писал о «Российской империи, которая…, сама не зная, каким манером это случилось стала защитником угнетенных и слабых». [293]

Использовать русско-турецкую войну как повод для действительной пропаганды своих идей русские революционеры не смогли. И революционная пресса того времени отмечает только отдельные спорадические случаи революционной пропаганды на почве войны, в армии. Как, например, «Вперед» [294] отмечал революционную пропаганду унтер-офицера Аарона Гобста в девятой роте, 60 Замосцского полка 15-й дивизии. Небезынтересно сообщение священника Вакха Гурьева о пребывании в Сан-Стефано, после разгрома турецкой армии: «В Сан-Стефане, в ресторане Боско, куда я ходил обедать и ужинать, между прочим продавались так называемые у нас запрещенные книги: сборники, журналы, газеты, мелкие брошюры и целые объемистые социальные трактаты, издаваемые за границей нашими русскими выходцами известного направления. [295] Это сообщение дает возможность предполагать, что революционеры делали попытки вести пропаганду в войсках. Но более подробных данных по этому вопросу в нашем распоряжении нет».

В общем же, в русском революционном движении в период войны наблюдается некоторое затишье. «В конце лета 1877 года, – пишет М. Фроленко, – я жил в Одессе. Дел не было. Скука страшная». [296] П. Л. Лавров отмечал [297], что в 1877 году наступило некоторое затишье в революционной деятельности. В это время, писал он, вырабатывается революционная организация. Это же затишье отмечает и «Вперед». [298] Автор статьи говорит, что затишье объясняется не увлечением войной, «бессмысленным походом на Турцию», а тем, что наступил необходимый этап работы, менее громкий, но не менее важный.

Действительно, революционное народничество переживало кризис. Совершенно неудовлетворительные итоги революционной деятельности заставляли задумываться о правильности программы. Эта программа «отрицавшая политическую борьбу», как вредную, так как политическая свобода без экономического равенства, повела бы только к консолидации и усилению буржуазии, вполне понятно не могла метко определить значения такого политического события, как война. В то время как конституционалисты, которых революционеры считали своими противниками, на опыте войны доказывали необходимость политических изменений, революционеры, не смогли использовать войну в должной мере для революционной пропаганды.

Однако война заставляла пересматривать свои позиции. И уже к зиме 1877-78 года Ольга Натансон и Оболешев ставят вопрос в введении политических моментов в программу землевольцев. Такие же тенденции высказывал и Валериан Осинский, Аарон Зунделевич, Желябов и Волошенко. [299] Однако эти политические тенденции пасти революционеров были тогда большинством осуждены.

Этими недостатками народнической теории в значительной мере и объясняет тот факт, что часть революционеров, которая находилась в условиях очень удобных, чтобы использовать войну для революционной работы «ужасно скучала», как Фроленко в Одессе.

Тому, что революционеры не смогли в достаточной мере использовать войну для революционной работы, способствовало и отсутствие революционной периодической прессы в России периода войны. Поэтому принципиально отрицательное отношение к войне, которую вел царизм, выработанное уже ранее не получило должного развития и популяризации. Когда же после окончания войны, такая периодическая революционная пресса появилась в России, то она с достаточной энергией использовала этот опыт для революционной пропаганды. Это принципиальное отношение к войне, которую вел царизм, хорошо выражено в стихотворении, которое помещено в непериодическом издании «Вперед» 1877 г.

Сочувствуя освобождению братьев-славян, русские революционеры указывали, что этого освобождения ожидать от царизма нельзя, так как «с русскими полками свобода рядом не идет».

В наше время эти слова звучат странно, так как братья славяне свою свободу получили именно от русских полков. В 1877-78 году царизм постарался испоганить эту свободу, но дело сотен тысяч жертв русских солдат не пропало даром, славяне все же были освобождены от враждебного ига турок, и дело в дальнейшем стало уже за самими славянами.

Братья славяне, как и вся Европа, получили свободу от русских полков и в самый опасный период мировой истории, когда германский и итальянский фашизм ринулись на завоевание мира. Однако говоря эти горькие слова русские революционеры исторически были правы, так как без такой яростной борьбы с царизмом, без разоблачений попыток царизма использовать всякое дело для своего усиления, ни освобождение славян, ни освобождение Европы, действительно не могли бы пройти вслед за русскими полками.

 

 

Глава VII

Успехи

 

Несмотря на неудачи, большая часть общества не сомневалась в окончательной победе русской армии.

В борьбе с Турцией нам следует опасаться не за окончательную победу, а за истощение нашей страны. Мужество солдат и офицеров одолеют, конечно, Турцию, – писало «Общее дело». [300]

В начале октября с Кавказа пришло радостное известие, что армия Мухтара под Карсом разбита и отступила в беспорядке. В обществе небезосновательно приписывали успех вмешательству в стратегическое руководство Кавказской армией Обручева, одного из самых образованных и культурных военных, помощника и сотрудника наиболее умного из министров царя – военного министра Д. А. Милютина. Начальником штаба Дунайской армии великий князь его не захотел взять, несмотря на настаивания Милютина, мотивируя это тем, что Обручев в 1863 году «изменнически» отказывался принять участие в подавлении польского восстания, как в братоубийственной борьбе. В начале ноября пришло радостное известие, что Карс пал. Радоваться было чему, так как Карс считался после работ европейских инженеров в нем, неприступной крепостью. Однако крепость, благодаря геройству русского солдата, была взята ночным штурмом. Эти победы очень радовали общество. Однако помыслы его неизменно обращались на Плевну. После «третьей Плевны» туда был послан герой обороны Севастополя – Тотлебен. Великий князь Николай был фактически отстранен от руководства осадой Плевны. Она была окружена нашими войсками и уже к концу октября – в начале ноября в русском обществе появились слухи, что Плевна должна пасть. Общество очень настороженно следило за известиями из-под Плевны. Появлялись тревожные слухи, что Плевна пала, что Скобелев и Гурко, наиболее популярные генералы, убиты, говорили, что Плевна взята, но Осман с армией выскользнул: говорили, что Осман с армией ушел из Плевны подземными ходами. [301]

Положение окруженной у Плевны турецкой армии становилось действительно безвыходным, и Осман-паша решил пробиться из окружения. 28 ноября, сосредоточив силы в одном направлении, турецкая армия ударила по кольцу русских войск, разгорелась кровопролитная битва, однако русские войска, несмотря на количественное превосходство и внезапность нападения дрались с геройским мужеством и не выпустили турок. Осман – паша был ранен. Видя безуспешность сопротивления, он вместе со всей Плевненской армией сдался. Плевна пала. Известие о падении Плевны было встречено в России с огромной радостью и облегчением. Кровавый призрак тяготевший над Россией исчез. Когда в антракте во время спектакля в Александринском театре в Петербурге пронесся слух, что Плевна пала, то весь театр был охвачен невиданным восторгом, многие плакали от радости, стоял стон от рукоплесканий и криков «ура». Как описывает «Н. В.», вся публика  и артисты с необычайным подъемом трижды пропели гимн.

В день падения Плевны, писал «Голос» весь Петербург преобразился. Это были не клики ликования, это был вой, неудержимого, безграничного чувства счастья. Это повторялось во многих городах России. Каждый по своему, но все в России радовались падению Плевны. Поэт Голенищев-Кутузов писал:

«Итак, исчез тяжелый сон!

Смущая дух и сердце муча,

Четыре месяца, как туча,

Висел над головою он,

Бывало солнце встанет рано

Проснешься, взглянешь – все блестит…

А Плевна! И живая рана

В душе мгновенно заболит…» [302]

«Н. В.» писало, что порыв радости, охвативший Россию в связи со взятием Плевны можно сравнить только с общественным подъемом периода добровольческого движения. [303]

К этому времени на Балканах наступили холода, снежные бураны, вьюги. В такое время нечего было и думать переходить Балканы.

Едва ли в связи с холодами возможно продолжение кампании в этом году, писал «Голос». Отстаивать Шипку против стихии наши солдаты могут, но преодолеть стихию – это невозможно. [304] Одновременно «Голос» с логикой либерала писал, что так как зимнюю кампанию можно было предвидеть, а официальных жалоб на продовольствие нет, то значит все обстоит благополучно. Нельзя поэтому не отдать должной справедливости полевому интендантству. [305] Это и есть логика либерала, возлюбившего свое начальство, как самого себя.

Как ни внезапно наступили морозы, но надо надеяться, что наши войска обеспечены теплой одеждой. [306]

Однако «Голос» совершенно безосновательно успокаивал публику. Наступившие холода русская армия встретила раздетая и разутая. Летняя одежда, часто из гнилого сукна, совсем истрепалась. У многих шинелей совсем не было, так как их побросали во время невыносимой летней жары. Что касается героических защитников Шипки, то они находились в ужасном положении. Одежда у них была такая же, как и у всей армии, костров нельзя было разводить, так как турки просматривали наши позиции с окружающих высот и сейчас же открывали по кострам бешеный огонь. Днем подняться во весь рост в траншеях нельзя было. За водой можно было ходить только ночью с опасностью для жизни, так как источник обстреливался турками. Когда наступили зимние вьюги, стало совсем плохо. Ночами люди замерзали насмерть. «Целая траншея была найдена с замороженными солдатами, а в одну ужасную ночь оказалось, что всю западную позицию защищало несколько солдат, все прочие замерзли на снегу», – вспоминал один из участников войны. [307] В такие морозы русская армия неожиданно для врага совершила почти невероятное.

В середине декабря вновь сформированный отряд генерала Гурко с невероятными трудностями перевалил за Балканы. Люди карабкались на обледеневшие скалы, таща на себе орудия, «зубами втаскивали», как приказывал Гурко, скатывались в пропасти, замерзали, но Балканы преодолели. Русский солдат совершил невероятное. Турки были ошеломлены. Отряд Гурко оказался в тылу армии Сулеймана, стоявшей под Шипкой. Генерал Радецкий, руководивший героической обороной Шипки и деливший с солдатами все тяжести ее, атаковал армию Сулеймана в лоб. Войска Скобелева и Шаховского, подчиненные Радецкому, ударив с двух сторон по туркам, ошеломили их и заставили сдаться. Вся 30-40 тысячная армия Весселя-паши 28-го декабря 1877 года сложила оружия. Быстрыми маршами русская армия двинулась вперед. 9-го января 1878 года был уже занят Адрианополь. Турки собрали силы и пытались преградить дорогу русской армии, но были разбиты и рассеяны. Военные силы Турции были полностью разгромлены. Путь на Константинополь был открыт. Газенкампф описывает, как великий князь главнокомандующий, загоревшись мыслью о взятии Константинополя мчался за армией, забыв обо все. А подумать было о чем. Армия перевалила Балканы с незначительной артиллерией, боезапасов было очень мало. Об этом горько пожалели несколько позже. Армия была раздета и разута. Газенкампф записывал, в каком обтрепанном виде шла гвардия: «По костюмам, головным уборам, обуви – настоящие баши-бузуки. Шинели порыжелые и дырявые, погоны оборванные, вместо фуражек болгарские овчинные шапки, фески, чалмы, платки! А на ком сохранились фуражки – нельзя распознать цветов. Сапогов почти ни у кого нет – все опанки, опорки, какие-то подобия лаптей, какие-то суконки, обвязанные веревочками, а то и просто босиком». [308] Газенкампф записывал далее: «Наше победоносное шествие совершается теперь войсками в рубищах, без сапог, почти без патронов, зарядов и артиллерии, без обозов, без обеспеченного продовольствия, без всякого сообщения не только с Россией, но даже с Румынией и придунайской Болгарией». [309]

Картина осла, возглавлявшего армию львов, хорошо символизировало бы соотношение самодержавия и народа.

Впрочем и в таком состоянии армия заняла бы Константинополь, если бы не телеграмма царя 12 января. На первый план выступила дипломатия.

 

Герои войны

 

Героям войны, вынесшим всю ее тяжесть на своих плечах, был русский солдат. Таково было единогласное мнение русского общества. В этом вопросе разногласий не было.

«Что за народ! Подлинно – душа умиляется перед простотою и доблестью русского солдата», – писал будущий вождь «победоносцевской» реакции. [310]

«Русские солдаты благодаря находчивости трех-четырех генералов, заменили своей выносливостью и лучшее ружье, и лучшую пушку, и лучшую пищу, сами сделали себе обувь, согревались вместо полушубка терпением, здоровые везли на себе пушки на обледеневшие скалы, заменяя волов, а раненные безропотно умирали на стоверстном пути в телегах», – писал «В. Е.». [311] «Победили, разбили, несокрушимую Плевну взяли, 40 тысяч пленных захватили, а сами зуб на зуб не попадаем… И что это за чудное создание наш русский солдат! Холоден, голоден, у самого еле душа в теле, а он песни распевает и голодного турку последним сухарем кормит». [312] Этот же мемуарист рассказывает, как 40 больных дизентерией и лихорадкой сибирцев, лежавшие в лазарете, узнав, что турки нажимают из Плевны, побежали во главе с больным фельдфебелем Антипкиным на позиции и геройски сражались. Антипкин и еще трое больных получили георгиевские кресты. [313] С. П. Боткин писал жене: «Не могу передать, до какой степени мне симпатичны наши раненые: сколько твердости, покорности, сколько простоты, терпения, видно в этих героях и как тепло и дружно они относятся друг к другу, как утешаются в своем несчастии тем, что вытеснили или прогнали врага… больных привозят с ружьями и нередко тифозный, почти без сознания при вытаскивании из телеги первым вопросом делает: «а где мое ружье?» [314]

Русская армия проявила необычайное мужество, поистине не знавшее никаких преград, писал Е. Утин. [315] Он, как и многие другие наблюдатели и участники событий восхищался понятливостью и сметливостью русского солдата.

Самые высокие отзывы о русском солдате высказывали иностранные наблюдатели. Газенкампф записывал, что вернувшиеся с Шипки прусский майор Лигниц и американский офицер Грин с восторженным изумлением отзываются о русском солдате. [316] Такие же отзывы давал и известный английский журналист, противник России, Форбс. [317]

Общее восхищение в русском обществе вызывали и русские моряки. С. П. Боткин писал: «Моряки опять отличились, они взорвали большой турецкий пароход в Сулине… Что за лихой народ! Это положительно герои нынешней кампании». [318]

Русский флот был «в кармане у такого-то», как говорил русский император. Но русские моряки на утлых катерках и на торговых судах проявили свои традиционные качества.

Что касается русского офицерства, то были среди него «дантисты», «бурбоны» – воспитанники Николаевской системы, особенно среди высших слоев, однако в подавляющем большинстве русское офицерство, особенно офицерская молодежь, проявило себя с лучшей стороны и оказалось на высоте задачи. Это были в большинстве воспитанники 60-70 х годов, на которых так или иначе сказалось влияние передовой русской литературы, влияние Чернышевского, Добролюбова, Писарева. Большую роль сыграл здесь тот новый дух воспитания в кадетских корпусах, который поддерживал умнейший министр царя, Д. А. Милютин. В то время, как реакция повела наступление на воспитание молодежи, засадив ее за латинские и греческие глаголы, чтобы «дисциплинировать ум» в кадетских корпусах воспитанники проходили полный курс наук не изуродованный катковским классицизмом. Программа кадетских корпусов была настолько обширна, что знаменитый Александр Гумбольд, ознакомившись с ней иронически воскликнул: «Как счастлив я был бы, если бы мог знать все то, что знает русский кадет». Все это привело к тому, что русское офицерство в подавляющем большинстве оказывалось на высоте задачи.

Таково было мнение и русской печати и всего русского общества.

С самой лучшей стороны проявили себя во время войны и представители интеллигенции – медицинский персонал. В ужасных условиях, при огромном наплыве раненных и больных, при отсутствии медикаментов и перевязочного материала, они проявляли чудеса работоспособности». «Врачи наши – друзья человечества, работают с 8 утра до 3 часов ночи», – вспоминал свидетель событий.[319] С. П. Боткин с восхищением знатока писал, что Склифасовский с помощником с 27 августа по 3 сентября отпустили в Систовском госпитале около 6 тысяч раненых. [320] Е. Утин писал: «Много приходилось мне во время пребывания в Болгарии, встречаться с русской молодежью, явившейся туда в качестве студентов-медиков, докторов, вольноопределяющихся, и я видел, что эта молодежь производила всегда и на всех самое отрадное впечатление. На мрачном фоне картины общей безурядицы, часто бездарности и даже подчас бесчестности, русская молодежь, да русская боевая сила представляли собой светлые пятна, поддерживавшие в тяжелые минуты, – а их было так много, несокрушимую веру в будущее русского народа». [321]

Русский генералитет, как об этом писал Победоносцев, разъедался язвой фаворитизма, местничества, в большинстве бездарности представителей сходящего со сцены класса. Однако и здесь русский народ выдвинул людей, которые в других условиях могли бы проявить себя крупнейшими представителями военной мысли. К таким людям относился легендарный «белый генерал» Михаил Дмитриевич Скобелев. К началу русско-турецкой войны Скобелеву не нашлось места в действующей армии, хотя он к тому времени был хорошо известен. В ожидании легких успехов и наград, протежируемые разными родственниками, все места позанимали «паркетные» генералы. При переправе через Дунай 15 июня Скобелев «напросился» помогать Драгомирову и один из первых переправился на ту сторону. Однако получив под свое командование часть, Скобелев быстро заставил говорить о себе. Доверие солдат и офицеров к нему было безгранично. У солдат бесстрашный «белый генерал» еще при жизни стал легендой. Офицеры, особенно молодежь, обожали его. Боткин с некоторым удивлением записывал восторженные рассказы офицеров и солдат о Скобелеве. [322] «Доверие ко всем начальствующим лицам сильно подорвано. Одного Скобелева все единогласно восхваляют», – записывал Газенкампф 26 июля. [323] 3-го ноября он записывал: «Хуже всего то, что Скобелев сильно контужен в поясницу и теперь лежит. Смерть его была бы всероссийским бедствием, ибо сомнений нет, что он уже сделался народным героем». [324]

Скобелев сейчас – излюбленнейшее лицо в России, его гибель была бы народным бедствием, писал «Голос». [325]

Скобелев сделался полубогом у своих солдат и офицеров, записывал Газенкампф 11 ноября.

Став еще при жизни легендой в солдатской массе, он через десятки лет после своей неожиданной смерти останется любимым героем солдатского фольклора. А. И. Куприн в одном из своих шедевров, который называется, кажется, «В казарме», очень ярко изображает, как старый, бывалый солдат «дядька Сабашников» рассказывает, как Скобелев со своими голодными солдатами одолел несметное войско турецкого султана.

В Дунайской армии было распространено восьмистишье о Скобелеве:

Кто скачет, кто мчится на белом коне

Навстречу свистящих гранат?

Стоит невредимый кто в адском огне,

Без брони, без шлема, без лат?

Вот кто он тот всадник на белом коне,

Народной любовью хранимый

Герой из героев в Восточной войне

Он – Скобелев непобедимый!» [326]

Это стихотворение, скорее всего вышедшее из среды образованной офицерской молодежи хорошо иллюстрирует ее отношение к нему.

А. А. Половцев в дневнике за 13 октября писал об огромной популярности Скобелева среди солдат. Из такого теста был Цезарь и Наполеон. Николай Николаевич его ненавидит и поэтому не дал ему подкреплений под Плевной, когда Скобелев мог взять ее, – писал он. [327]

Главнокомандующий и многие из многих бездарностей генералитета и высшего света не любили Скобелева – слишком он выдавался вперед. Поэтому в «свете» распускались самые невероятные сплетни об оргиях и кутежах Скобелева, о его разврате. Небезынтересна одна из версий о смерти Скобелева, которая показывает отношение к нему высших кругов, видевших в нем опасное лицо, могущее возглавить государственный переворот. С. А. Муромцев – председатель первой Государственной Думы рассказывал, что правительство, узнав, что Скобелев якобы хочет сделать государственный переворот учредило тайны ссуд из 40 человек высших сановников, 33 из них высказались за его смерть. И поэтому приговору он был отравлен полицейским офицером. [328]

В. Н. Немирович-Данченко писал о Скобелеве в одном из своих писем: «Мы (я в хорошем обществе: В. В. Верещагин и его брат Михаил, Мак-Гахан, Н. В. Максимов, талантливый и скромный Россоловский)… все любили Скобелева, скажу больше: были к нему привязаны сердечно, а почему – сему следуют пункты: во-первых, это был большой талант, даже гений. Из такого теста господь бог (скульптор никогда не ошибающийся в качестве материала) лепит великих людей: Аннибалов, Юлиев Цезарей, Кромвелей, Наполеонов, Суворовых, Морицев Саксонских, Гошев, Валленштейнов, Гарибальди, Вашингтонов… Как все большие люди он не был мелочен, подозрителен, придирчив. В нем не оказывалось ни на каплю заносчивости. Это был первый между равными, он не прятался за ширмы от корреспондентов, не ставил нам рогаток: сюда нельзя, а туда хоть и можно, да я боюсь: вдруг вы увидите что-нибудь для меня нелестное… Около него дышалось легко. Железная дисциплина в бою и истинно рыцарское товарищество вне боя. Молодой, отважный, красивый, он был обаятелен. Рассказывают, что он заискивал в печати. Какая чепуха! И сколько в этом «заискивал» нашего, чисто русского. Ведь мы так: или «в морду» или «пожалуйте ручку». Скобелев не имел нужды ни в ком «заискивать», потому, что мы все его искренне и горячо любили. Но что он относился с уважением к таланту и дорожил общественным мнением – это правда… Ведь вы помните рассказ генерала Н. (Из выгнанных Скобелевым за жестокость к солдатам и трусость в бою) о том, что мы пьянствовали с Михаилом Дмитриевичем. И вы знаете, что я вина не люблю, а водки терпеть не могу. Меня тошнит от одного ее запаха. А пьянство Скобелева заключалось в военное время в стакане красного вина за обедом… Великую память русского гения и народного героя не помрачат, разумеется, поджатые губы и снисходительные улыбки господ дипломатов. [329]

Таков был М. Д. Скобелев, самый популярный герой русско-турецкой войны, несомненно, талантливейший сын русского народа.

Война выдвинула еще ряд крупных военачальников. Таким был генерал Радецкий – герой обороны Шипки «отец-командир», как его называли солдаты и офицеры. [330]

Популярен был Драгомиров, генерал Дерожинский, участник обороны Севастополя, погибший при обороне Шипки.

Несомненно крупной личностью как военный был и генерал Гурко, «железный», как его называла печать, «Гуркин-генерал», как его называли солдаты.

Таковы были наиболее известные генералы, которых выдвинула война 1877-78 годов.

Героем русско-турецкой войны была и русская женщина. К этому времени передовая женская молодежь проявляла сильное стремление к просвещению, науке. Несмотря на все препятствия, которые чинило правительство, женское освободительное движение все усиливалось. Русская передовая женщина хотела жить настоящей жизнью полноценного человека, жизнью своей родины. И когда началась русско-турецкая война, то множество «стриженных», как со злобою называл их Мещерский, хлынула в организации «Красного Креста» с предложением своих услуг, чтобы послужить родине, русскому народу. Женщин, желающих отправиться на войну, было гораздо больше, чем требовалось. [331] Работа сестры в то время была невероятно тяжелой. Бедные и грязные госпитали, без медикаментов, без перевязочных материалов, огромное количество раненых, недостаток врачей, воровство госпитального начальства, – все это делало условия работы адскими. Иногда приходилось рвать свою рубашку на бинты (это описал Я. П. Полонский в стихотворении «Под Красным Крестом»), нужно было работать и за санитаров, так как их было мало и они при плохом начальстве увиливали от работы, нужно было и следить на кухне, так как там обкрадывали больного солдата. Сестрам всегда поручали дежурство по кухне, так как можно было положиться на их честность. [332]

«Все в один голос признают, что сестры милосердия, студенты и студентки вели себя все время безукоризненно, – писал Е. Утин. [333] «Женщина была душой госпиталя». [334]

Единственной наградой за адский труд сестры была благодарность солдата. Многие свидетели рассказывают, что раненые всегда с величайшей любовью вспоминали о сестрах. Суворин, совсем недавно перед тем писавший с сарказмом пошляка об ученых женщинах теперь писал: «А эта чудесная, единственная в мире русская женщина: настоящая война – апофеоз ее. Она поднялась на такую нравственную высоту, с которой не сбросить ее уж всем русским пошлякам». [335] В. И. Немирович-Данченко писал: «Помимо нашего солдата, нетронутой, сильною, полною любви и самопожертвования вступила на эту кровавую ниву русская женщина… Она ничего не могла ждать за свой подвиг, кроме заражения гангреной, больничного тифа, гнилой горячки». Он описывал ужасные условия работы сестры. Он писал о Софье Александровне Энгельгард, Ольге Николаевне Юханцевой, Александре Александровне Тепляковой, жене известного Шипкинского генерала Духонина, о старушке Чернявской с ее племянницей. Он писал о неизвестной сестре, которая во Фратештах в непролазной грязи, во время невыносимых холодов отдала больному свои сапоги и осталась в стоптанных башмачках. В Габрове, где не хватало перевязочного материала, сестры отдавали свое белье и платья. Он описывал, с какой теплотой говорили солдаты о сестрах. Раненые были уверены, что выздоровеют, если за ними ухаживает сестра. Сестра Васильева отдала больным свое теплое белье, а потом одеяло. А через две недели она заболела и умерла. [336]

Полковой священник Вакх Гурьев, вначале с неодобрением отзывавшийся в письмах к «матушке» о появлении сестер, потом писал: «Везде и ото всех без исключения я слышал самые лестные отзывы о их высоком самоотвержении, а солдаты, где только ни заговори с ними о сестрах милосердия, положительно не могут произнести этого дорого для них имени без самых искренних слез, беспредельной благодарности… Да, русская женщина в лице сестер милосердия воздвигла себе на полях Болгарии несокрушимый памятник». [337]

Главное и самое спасительное обновление русского общества выпадет, бесспорно, на долю русской женщины. После нынешней войны, в которую так высоко, так светло, так свято проявила себя наша русская женщина, нельзя сомневаться в том высоком уделе, который, несомненно, ожидает ее между нами», – писал Достоевский. [338] Так русская действительность проявила себя в войне с одной стороны массу грязи и гнилости в среде дворянства и рождающейся буржуазии, а с другой стороны массу героизма и настоящей любви к родине среди русского народа и передовой части интеллигенции. Эти светлые стороны русской жизни и вселяли в лучших людей того времени веру в светлое будущее России.

«Россия не погибнет, она выйдет из этого затруднения, но другие деятели, другие люди будут спасать ее», – писал С. П. Боткин, веря в Россию, веря в русский народ.

 

Глава VIII

Отношение к успехам

 

Испуганная в период неудач реакция торжествовала после громких побед русской армии. Эти победы использовались для реакционной пропаганды. Мещерский писал, что при известии о падении Плевны весь Петербург ликовал. Люди на улицах целовали друг друга, до поздней ночи ходили по городу и пели «Спаси Господи» и «Боже царя храни». Все стали братьями и даже наша молодежь, которой мы недавно так боялись. Радость объединила всех. Россия завоевала себе уважение не либерализмом, не конституциями, а войной, «где русская старина, русское православие, русская народность являются главной силой». Он пишет о победе России Катковых, Аксаковых, Черкасских. [339] Мещерский с удовольствием отмечал и свою заслугу в этом.

Мы хотели войны, писал он, потому что помимо всего прочего, одним из ее действий «было бы возвращение Богу и народу той русской молодежи, которая до войны так легкомысленно отдавалась отцами и матерями нигилизму и реализму». [340] Упиваясь своей «победой» Мещерский раскрывал «святая святых» души своей. Он говорил, что теперь, после войны нужно отменить общее образование, так как народ не хочет, чтобы его учили безбожию и социализму.[341]

Либералы, выражая радость по поводу побед, высказывали опасения, чтобы они не заслонили тех недостатков, которые проявились во время поражений, чтобы причиной этих недостатков не получили усиления вследствие успехов. «Кто не видит длинного и трудного пути, предстоящего еще России в деле ее внутреннего усовершенствования?» – спрашивал А. Градовский в «Голосе» за 10 декабря. – Не сама ли война указывала на многие несовершенства, раскрыла много ран, прикрывавшихся внешним лоском в мирное время и обнажившихся теперь по всей их неприглядности». [342] «Чем бы ни кончилась начатая нами война, никто не может сомневаться, что Россия принуждена будет работать много и долго над своими внутренними делами», – писал Градовский в передовой «Голоса» за 1 января 1878 года. «Никак не следует забывать, что в июле и в августе в мыслящем обществе только и повторилось именно об оказавшихся недостатках. Но позднейшие, действительно блестящие военные успехи и в особенности – такое обаятельное историческое событие, как вступление русских войск в Константинополь, могут заслонить собой данные уроки и даже изгладить их сознание», – писал «В. Е.». [343] «Роль наша была похожа на роль талантливого, но ленивого ученика, который смело явился на экзамен, преувеличивая себе его легкость и свою приготовленность; в сущности же был слаб во многих частях, но напоследок, благодаря природной смелости и отваге, и крепкой натуре, не несколько ночей подряд, взял-таки свое и получил хороший бал, хотя его классный наставник отлично знает, что ученик этого бала не заслуживает. [344] «Общее дело « писало об опасении, что победа только укрепит самодержавие. Журнал напоминал, что Россия всегда била Турцию, но никогда мы не несли таких потерь, как теперь. И в этом виновато правительство. [345] Журнал писал, что мы не должны забывать в период успехов о наших поражениях. Свободная Россия могла бы повести войну гораздо лучше во всех отношениях. Одержать победу над турками не мудрено. [346]

Внешние приобретения, писал журнал, не смогут улучшить внутреннего положения страны. Только в одном случае Батум был бы крупным приобретением, – если бы мы могли через него вывезти в Турцию всю нашу администрацию. У нас было 20 лет для развития флота на Черном море, где никто нам не мешал, а толку нет. Значит – дело не в Дарданеллах. Нас во всем обгоняют иностранные державы. Мы в положении купца, который вздумав торговать, затратил все деньги на караульщиков и сам попал к этим караульщикам в рабство. Никакая контрибуция не улучшит нашего положения. Только экономические и общественные реформы могут положить прочные основания развитию нашего национального богатства. Война переполнила чашу наших бедствий, и у нас остался один выход – внутренние реформы. Теперь нужно гражданское мужество, чтобы принудить власть. [347]

Как видим, хотя «чаша терпения» либерала переполнилась, однако он ничего кроме расплывчатого и неопределенного «принудить» власть не предлагает.

Самодержавный принцип стал гангреной, разъедающей наш политический организм, писал журнал в другом месте. Нужно созвать Земский Собор для устройства всесословного представительного правления. Только такое правительство сможет докончить дело, начатое нашими войсками. [348]

 

Глава IХ

Болгары и Болгария

 

После первых быстрых успехов русской армии за Дунаем в июне и первой половине июля, население Болгарии встрепенулось, почувствовав час своего освобождения. В Тырново, Габрово, Казанлыке и других местах болгарское население восторженно встречало своих освободителей. Но события сложились не совсем благоприятно. Отбросив отряд Гурко к Балканам из долины Тунджи, турецкие войска и болгарские дружины вечером 19 июля видели в стороне турок огромные зарева пожаров. Дикая бешенная расправа ожидала болгарское население при возвращении турок. Все, что могло бежать снималось с насиженных мест и уходило с русскими войсками за Балканы. Беженцы рассказывали о невероятных кровавых оргиях турецких войск. Слух о второй неудаче под Плевной зловеще разнесся среди болгарского населения. Слухи о возможном отходе русских войск за Дунай пронеслись среди болгар. Угроза новых зверств черной тучей нависла над Болгарией. Эти же неудачи русских войск вызвали волну недовольств в русском обществе. Эта волна недовольств  отчасти направилась и против болгар. В некоторых, особенно высших слоях русского общества с разочарованием заговорили и различных недостатках болгар. Самым крупным «грехом» их было богатство, зажиточность болгарского населения. Перед войной общество и правительство было уверено, что встретит в Болгарии голодающее и нищее население. Каково же было удивление русских войск и русского общества, когда они встретили богатые края, щедро одаренные природой и возделанные трудолюбивыми руками. Подавляющее большинство свидетелей пишет, что такое изобилие и не снилось русскому крестьянину.

Положительно все говорят о богатстве болгар, отмечал Суворин. [349] Из этого выводилось, что болгарам вовсе неплохо жилось при турецком владычестве. И в доказательство приводилось высказывания болгарских кулаков, чербаджи, хорошо живших, конечно, и при турках. [350]

500 лет жившее под турецким ярмом население обвиняли в недостаточной воинственности в борьбе за свою свободу, хотя самые настойчивые хулители болгар признавали исключительный героизм, проявленный болгарскими дружинами в долине Тунджы и при обороне Шипки. [351] Вместе с тем было известно, что царское правительство не хотело вооружать болгар. [352]

Испуганное страшным призраком повторения резни, в случае ухода русских, население обвиняли в недостаточно тепло выражаемых чувствах к России.

Высмеянные Щедриным Балалайкины и Тряпичкины – очевидцы ожидали от измученного истерзанного народа торжественных сцен народного восторга в духе показывавшихся иногда «народных» восторгов на сцене Александринского театра.[353]

Ругали болгар за их жестокости к туркам, за грабеж турецких хозяйств при поражении турок, видя в этом испорченность болгар. Как будто русские крестьяне либеральничали со своими угнетателями в период восстаний.

В прессе это охаивание болгар наиболее ярко выражал корреспондент «Н. В.» – В. И., который ругал болгар даже за их прочность семейств, которое не дает возможности поволочиться за болгарскими женами скучающим тыловикам. [354]

В. И. ругает болгар малоспособным, косным, без сообразительности и фантазии народом. [355] В. И. с большой симпатией отзывается о турках, которые и чище, и интеллигентнее, по его мнению.

Резко изменив свою позицию в ходе войны, правая часть «О. З.» во главе с Елисеевым в своем отрицании войны подхватила подобные мотивы и развила их довольно пространно на страницах «О. З.». Журнал отрицал войну из-за тех бедствий, которые  она несла народу, однако в этом отрицании он доходил до охаивания болгар и оправдания турецкого господства. Журнал указывал на то «благоденствие», которое встретили русские солдаты в Болгарии: «В прекрасной, цветущей стране какова Болгария, они увидели болгар в таком довольстве, обилии, благоденствии, какого они никогда не встречали в своем отечестве». [356] Не имея возможности отрицать турецкие зверства, журнал писал, «что эти зверства суть нечто случайное, вызванное войною и не зависят от природной жестокости турок или от их непримиримой ненависти к христианам». [357] По мнению журнала «болгары так же отличаются кровожадностью, как и турки». [358] «В тот самый момент, когда турецкие угнетатели покидают дом часть своей деревни, толпа болгар налетает для грабежа. Когда негодующие русские офицеры прогоняют их, болгары говорят, что они только берут то, что составляет их собственность. У них нет никакого понятия о законе и праве». [359] Здесь ярко проявляется лицо либерала, требующего от народа «законных действий» против своих угнетателей, как будто вся борьба за освобождение болгар не была попранием старых законов, как будто право на нарушение этой законности имеет только монаршая воля государя императора.

Автор статьи охаивал болгар: «По моему мнению, – писал он, – мысль о привлечении болгар к открытому участию в войне против турок вместе с русскими есть большая ошибка. Большой помощи они русской армии не доставят, а между тем позора навлекут много». Так либеральный автор действует в тон русской реакции, которая не прочь была провести «освобождения» народа без его участия. Автор писал о «позоре», который могут навлечь болгарские части на русскую армию уже после героических боев болгарских дружин в долине Тунджы и при защите Шипки.

Оклеветав болгар, автор со всех сторон прихорашивает турок. Он пишет, что зверствами занимаются только черкесы и башибузуки. «Я не вижу никакой причины… изображать турецкое население в виде каких-то сплошных разбойников, – писал автор, – которые как бы только тем и занимаются, что постоянно убивают, грабят, насилуют мирное славянское племя и делают положение до того невыносимым, что спасение его от владычества турецкого нельзя отложить не только на годы, но и на месяцы». По мнению автора, такое впечатление о турецких зверствах сложилось благодаря европейскому надзору над Турцией, благодаря чему все преступления всплывают наверх. Поэтому и создается впечатление об исключительно варварском режиме. [360]

Как будто если бы эти зверства не становились известны в Европе, то их не переживало бы и болгарское население. Все это – уже дебри либеральной логики. По автору болгары вводят в заблуждение европейских путешественников, жалуясь на турок. [361] Болгары благоденствуют и экономически и политически. «Политических подозрений политического надзора никакого: свобода в этом отношении полная… никто не препятствует болгарам публично развивать свои национальные идеи». [362] Это автор писал вопреки хорошо известным к тому времени в русской прессе фактам. Эти же мысли журнал проводил и в статье С. К. «Г-н Костомаров об исторической задаче» в апрельской книжке за 1878 год. Против такой дискредитации и войны за их освобождение выступили по вполне понятным причинам и идеологи реакции, видавшие в войне свое детище, и прогрессивная печать.

И. Аксаков жестоко нападал на «государственных недоростков, вращающихся в Петербургских гостиных», которые позволяли себе «повально глумиться над болгарами». [363] Горячо восставал против нападок на болгар и Достоевский. [364]

Суворин выступил против своего корреспондента В. И. с защитой болгар. [365] Все остальные корреспонденты «Н. В.», объясняя отрицательные черты в характере болгар пятисотлетним рабством, энергично защищали их от клеветы.

Наиболее последовательно защищала болгарский народ от клеветы прогрессивная печать.

О. Миллер писал: «Не так уж удобно иронически называть других – хотя мы и теперь еще так называем болгар – «братушками», да еще прибавлять к этому всякие сплетни, доказывающие только, что мы невежественно забыли о том, как долго сохранились у нас самых следы татарского ига». [366]

«Неделя» отмечала, что сотрудничали с турками и наиболее недружелюбно встречали русские войска пиявки болгарского народа – чорбаджи. [367] Это же подтверждал Е. Утин. [368]

Прогрессивная печать разоблачала, в сущности, гнусные рассуждения о терпимости и даже положительности турецкого ига.

Е. Утин писал, что он сам видел болгарина, привязанного вниз головой для поджаривания, он сам видел ребенка, прибитого большим гвоздем к столу. [369] «Во всех рассказах о невероятных неистовствах и жестокостях турок не только краски не были усилены, но напротив, всякое слово представляется слишком бледным, чтобы передать истину», – писал Утин. [370] Пыпин сочувственно цитировал записки гайдука Панайота Хитова, который писал: «Кто берется защищать турецкую невинность или фанариотское каноническое право [371] – тот, должно быть, зверь, тот должно быть не имеет ни сердца, ни души, тот не имеет ничего общего с людьми». Пыпин писал: «не мешало бы обратить внимание на эти факты и тем нашим политикам, которые недавно говорили, что болгары благоденствуют и нам не от чего спасать их. Если наши политики, говоря это, имели еще другие мысли, то их лучше было бы высказать в отдельности: существует много бедствий, и чтобы указать на одно не следует и несправедливо не видеть или закрывать другое». [372] Здесь Пыпин совершенно справедливо выступает против тех авторов, которые указывая на бедствия русского народа, противостояли ему «бладенствие» болгар под властью турок. Пыпин энергично обрушился на апологетов турецкого ига, он писал о продажности, взяточничестве, всеобщей коррупции, которая разъедала турецкое государство сверху донизу. Он указывал, что турки с особой яростью вырезывают болгарскую интеллигенцию, он горячо осуждал турок, как крепостников, угнетающих другие народы. [373] Пыпин писал, что среди болгар нужно различать разные слои, что нельзя судить о болгарах по чорбаджи. [374]

Нужно помнить, писал один из свидетелей событий в «В. Е.», что в Болгарии ни один человек не прожил спокойно ни одного дня в своей жизни с твердой уверенностью в прочности своего состояния. [375] «В. Е.» язвительно писал о славянолюбцах на царистской, руссификаторской подкладке: «В прошлом году мы не умели спеться с сербами… теперь оказывается, что мы не совсем понимали болгар; из газетных отзывов о движении австрийского славянства видно, что мы не очень одобряем хорватов, не совсем нравятся и чехи; о поляках нечего и говорить. Одни только черногорцы – народ эпический и первобытный – заняты были отчаянной борьбой с турками и не заявляли никаких далеких программ». [376] «В. Е.» писал: «Освобождение родственного народа состоит не в одних церемониальных встречах и тожествах, в осыпаниях цветами и угощениях; нет, не надо увидеть и темные прискорбные стороны людей и вещей, увидеть явные признаки народного упадка – и не охладеть к делу. Ведь этот упадок и есть то самое угнетение, от которого мы хотим освобождать». [377]

Так прогрессивная печать реагировала на различного рода клевету по поводу болгарского народа.

 

Русская администрация в Болгарии

 

Еще осенью 1876 года русское правительство, готовясь к войне, начало подготовку административного аппарата для управления освобожденными землями. Во главе русской гражданской администрации был поставлен князь Черкасский, один из крупнейших деятелей по успокоению Польши после 1863 года и проведению там земельной реформы. Князь Черкасский был виднейшим сторонником славянофильства. Царское правительство, желая привязать к себе Болгарию, решило проводить там же политику заигрывания с демократическими силами, которую оно проводило и в Польше после 1863 года, когда оно провело там земельную реформу на гораздо более выгодных для крестьянства условиях, чем в самой России. Фигура славянофила кн. Черкасского, умного и энергичного деятеля, казалось правительству, очень подходящей для этих целей.

Кн. Черкасский подобрал себе подходящих сотрудников для гражданской администрации. В большинстве это были русские офицеры, т. к. Черкасский желал в своей администрации дисциплины и исполнительности. По мере того, как русские войска освобождали территорию Болгарии, в действие вступала русская администрация, чтобы подготовить болгарскую администрацию, заместителями губернаторов и других крупнейших администраторов были назначены болгары. Местное самоуправление состояло из местных жителей. Авторитетной и исчерпывающей характеристики деятельности русской администрации в период войны в исторической литературе нет. И. Козьменко в своей диссертации о болгарском вопросе в русском обществе этого периода естественно не рассматривает деятельности русской администрации, т. к. это выходит из пределов диссертационной темы. Однако, говоря о критике деятельности русской администрации, Козьменко делает от себя вывод, что в общем, деятельность Черкасского в Болгарии была положительна, т. к. он навел там порядок. [378] При отсутствии конкретного анализа деятельности Черкасского это звучит очень неубедительно, т. к. бывают разные порядки. Бывают порядки реакционные, бывают порядки демократические. Кандидатская диссертация А. С. Бейлиса «Русско-болгарские отношения после Берлинского конгресса» посвящена послевоенному периоду, однако автор касается и деятельности Черкасского в период войны. Правильно выступая против необоснованных и неверных утверждений о захватнической политике русского царизма в Болгарии, Бейлис впадает в другую крайность и идеализирует действия русского царизма. Он доказывает искренность стремления Александра II и русского правительства освободить Болгарию. [379] Бейлис положительно оценивает деятельность Черкасского, видя как и Козьменко основную заслугу Черкасского в наведении порядка. И. Козьменко и Бейлис черпают эти свои оценки в основном из работы Н. Р. Овсяного «Русское управление в Болгарии в 1877-78-79 годах». Эта работа Овсяного при всей ее ценности из-за отсутствия литературы на эту тему, страдает поверхностью. Автор работы является сторонником и защитником кн. Черкасского. Поэтому к ней нужно было подойти более критически. Оценка деятельности русской администрации в Болгарии периода войны не входит в нашу задачу. Для этого у нас нет и достаточных материалов. Однако даже при поверхностном знакомстве с фактами становится ясно, что гражданское управление Черкасского мы не можем оценить, безусловно, положительно. Овсяный описывает, с каким негодованием русское правительство и кн. Черкасский встретили попытку деятелей так называемой «молодой Болгарии» образовать временное болгарское правительство. Овсяный и не пытается отрицать, что русская администрация использовала на руководящих постах очень значительную часть чорбаджи, сотрудничавших с турками. Овсяный это объясняет тем, что такие люди были наиболее пригодны для административной деятельности, т. к. они имели уже определенные навыки. Наконец и личность самого кн. Черкасского в этот период не может импонировать своей демократичностью. Овсяный приводит характеристику кн. Черкасского его заместителем генералом Анучиным, который отмечал значительную перемену в нравственном облике кн. Черкасского во время последней войны, – вспоминал генерал Анучин, в нем как бы совершенно исчез проявлявшийся в Варшаве демократизм, а заменился сословной нетерпимостью и убеждениями наиболее узко смотрящего аристократизма. [380]

Уже все это говорит нам, что та ожесточенная критика русской администрации в Болгарии, которую подняла прогрессивная печать была далеко не безосновательна. Черкасского много ругали в высших, аристократических слоях общества.

Все ругают высокомерного и бессердечного Черкасского, писал Победоносцев. [381] 3 октября Победоносцев опять писал, что Черкасского все ругают, от него все отворачиваются, даже его бывшие друзья. [382] Но в этом недовольстве Черкасским со стороны высшего общества значительную роль играли мотивы личные. Что же касается идеологов реакции, то они довольно одобрительно относились к деятельности Черкасского. После его смерти, в день подписания Сан-Стефанского договора И. Аксаков сказал горячую речь с похвалами деятельности князя.

Какие же задачи ставили идеологи реакции перед деятельностью русского гражданского управления. На этот вопрос высказывания реакционеров дают совершенно не двусмысленные ответы. Перед поездкой в Болгарию корреспондент «Н. В.» В. Буренин беседовал с И. Аксаковым, который доказывал, что Болгария должна возродиться органическим, народным путем, а не путем формально либеральных и quasi – революционных затей, которые предъявляет партия «Молодой Болгарии». «Болгарскому народу прежде всего, – говорил Аксаков, – нужны не либеральные учреждения, а возможность безопасно молиться в своих церквях». Как например пагубного влияния либеральных европейских учреждений Аксаков указывал на демократическую Сербию. Другой современник Григорий Деволан вспоминает: «Аксаков был против конституции для болгар. Я с ним спорил по этому вопросу. Он говорил о сербах очень резко, что они себе воображают быть великою державою». [383] Когда одна петербургская газета написала, что русские войска должны нести в Болгарию европейское просвещение, то Аксаков на это язвительно отвечал, что в таком случае гораздо вернее было бы поручить эту миссию английским или немецким войскам, т. к. они являются настоящими европейцами. [384]

В таком же духе, только еще яснее писал кн. Мещерский. В Болгарии есть враги, писал он, – плоды цивилизации – молодая интеллигенция. Как бы наши просветители с Невы не впали в либерализм и не удалились от народа. Он говорит о благе России, как высшей цели деятельности русской администрации. Это в этой статье Мещерский спрашивал: «Что есть истина, где она?» и отвечал: «При этом вопросе мысль… переносится… в тихий, спокойный, покорный и мудрый русский народ, который не выходит из себя и не сходит с ума от мысли о происхождении человека от обезьяны, который не противится своей исполинскою силою какому-нибудь становому Держиморде, на который весь затрепетал и заволновался сегодня от Восточного вопроса». В таком «народном» духе советовал Мещерский действовать в Болгарии, предостерегает увлечений парламентаризмом. [385] В прогрессивных слоях общества деятельность Черкасского и русского гражданского управления встретила жестокую критику.

«Неделя» писала о взятках, произволе судей и других недостатках администрации в Болгарии. [386] Е. Утин в «В. Е.» писал, что чины русской администрации в Болгарии, набранные из офицерства, были совсем не подготовлены к своей деятельности, совершенно не знали ни болгар, ни Болгарии. Утин писал о самом широком применении нагайки, зуботычин и различного рода экзекуций к болгарскому населению. [387]

Драгоманов писал, что в Болгарии постарались первым долгом устроить III Отделение. Даже положений 19 февраля не поминали. И славянофил Черкасский не разрешал даже болгарам издавать свою газету. [388] «Общее Дело» писало, что царизм, ободренный молчанием общества, позорил Россию, заводя в Болгарии синекуры для своих чиновников. [389] Журнал укорял правительство, что Россия не смогла организовать в Болгарии национальную милицию и свободную прессу. [390]

Анархистская «Община» писала, что в Болгарию наслали дармоедов, непредусмотренных Щедриным в классификации помпадуров. Налоги у болгар собираются при помощи нагайки. [391]

В Женевской брошюре П. Алисов писал о Черкасском: «Не зная славянского языка, он ввел общепонятный, универсальный, музыкальный язык, язык розог! Имя покойника записано кровавыми буквами на болгарских задах». [392]

Так деятельность русской администрации была встречена дружной критикой всей прогрессивной печати. Ряд органов довольно последовательно и принципиально критиковали русскую администрацию с позиций буржуазной демократии. Е. Утин в «В. Е.» сетовал, что мы, объявив о своей незаинтересованности во внутренних делах Болгарии, пытались перенести туда нашу администрацию, а между тем русское общество для этого было еще не готово. В нашем обществе, писал Утин, привыкли считать неурядицей такой порядок, когда народ сам управляет собой, мы привыкли смотреть на народ, как на малое неразумное дитя. Довольно турки нянчили болгар. Румыния двинулась вперед только тогда, когда мы освободили ее от своей опеки. Сербия тоже двинулась вперед самостоятельно. А русская администрация вовсе не прислушивалась к голосам болгар и действовала сурово путем приказов. [393]

Мы сделали все, чтобы удержать болгар от народного восстания, писал Е. Утин, мы призывали болгар только к покорности русским властям. Люди «молодой Болгарии» были всячески отстраняемы от деятельности, хотя многие сотрудничавшие с турками получали высокие посты. [394] Каравелов, опальный при турках и в освобожденной Болгарии не получил права издавать газету. [395]

«В. Е.» писал о русской администрации в Болгарии: «Пусть современные славянофилы продолжают твердить старую погудку, что Петербургский период представляет собою оторванность от почвы, но мы не должны упускать из виду, что в первый же раз, когда современные славянофилы явились практическими политическими деятелями, они сами не обнаружили ровно никакой оторванности от административных преданий петербургского периода… Вообще, попытка предпринять во время войны что-то вроде культурного возрождения болгарского народа по чуждым ему шаблонам, без всяких справок с действительными нуждами и понятиями самих болгар, попытка ознаменовавшаяся вдобавок приемами резко бюрократического свойства, была, как уже теперь выяснилось ошибкой, такой ошибкой, о которой нельзя не пожалеть». [396] Автор этой статьи говорит, что было бы лучше, если бы мы не вмешивались во внутреннюю жизнь Болгарии. [397] Пыпин писал: «Очевидно, что ставя затруднения болгарской печати, наша администрация доставит великое удовольствие грекам и г. Лейярду». [398] Пыпин так писал о правильной программе действий: «Нам нужно своею деятельностью в Болгарии, во-первых, обеспечить те политические пользы, какие могут и должны бы следовать из наших отношений к Болгарии, а этого в особенности, следовало бы достигать установлением внутренней нравственной связи болгарского народа с русским обществом – для чего настоящая минута представляет множество благоприятных условий и поводов; во-вторых, приготовить болгарский народ к его самостоятельному политическому бытию, которое раньше или позже должно начаться». [399] Ввиду различных угроз существованию Болгарии, Пыпин предлагал: «во-первых, вооружение болгарского народа, во-вторых, представление свободы его общественно-национальным стремлениям». [400]  Пыпин решительно отвергал всяческие проекты подчинения Болгарии в той или иной форме. «Когда мы говорим или думаем о нашем превосходстве или господстве, можем ли мы быть уверены, что станут господствовать именно лучшие элементы нашей общественности? Нет, не можем». Они и дома у нас не господствуют.

 

Часть IV

После окончания военных действий.

 

Радостные вести о победах русской армии принимались большинством общества, как признаки близкого и желанного мира.

«О. З.» рисовали правдивую картину состояния России: «Покрытая победными лаврами, Россия, тем не менее, находится в крайнем напряжении и нуждается в мире… платежные силы государства с каждым днем все более и более обессиливаются и истощаются… Бедность народа, который и в обыкновенное время живет изо дня в день и не может свести концов с концами в своем хозяйстве, во время войны превращается в чистую нищету… Заводы и фабрики сокращают свои дела по недостатку сбыта. Рабочие, лишившиеся мест и хлеба, поступают или на содержание того же крестьянского мира, или нищенствуют в городах, в ожидании какой-нибудь работы». [401]

И. С. Тургенев писал из-за границы: «А в Турции совершаются чудеса! Здесь все рты разинули от последних наших побед, занятие Адрианополя и т. д. Дай бог заключить скорее почетный и прочный мир». [402]

Общество видело возможность заключения почетного мира, так как Болгария была освобождена и основная цель войны выполнена. Различные общественные слои предъявляли различные требования к условиям мира с Турцией.

Органы реакции: «М. В.» и «Гражданин» требовали хотя бы введения войск только в Константинополь. «И армия и народ, что в сущности теперь все одно, знают одну цель в борьбе с турком – до Царьграда дойти… их инстинктивно влечет туда». [403] Проливы должны быть только под контролем России и Турции. «Гражданин» писал, что Царьград должен быть возвращен христианам Востока, что не доросшие народы должны быть отданы под опеку развитых государств. Чтобы Австрия опекала Боснию и часть Герцоговины, Италия – Албанию, Англия–Египет, Суэц и Аравию, Франция – Тунис, Россия – Болгарию. [404] Мещерский хотел хотя бы только войти в Константинополь, чтобы восстановив храм Святой Софии, уйти обратно. [405] «М. В.» писали, хотя и несколько туманно, но очень решительно: «Россия не может ей довольствоваться простым вознаграждением, денежным и территориальным: требуется гарантия в том, что необходимость таких жертв более не повторится. Такую гарантию может дать только радикальное решение восточного вопроса. И чтобы привести дело к такому концу, Россия, конечно, не остановится ни перед какими жертвами». [406]

«Н. В.» требовало полного освобождения славян. [407] Но наряду с этим «трезвый» Суворин писал, что Россия должна, прежде всего, позаботиться о своих собственных интересах, чтобы эти интересы народа, русской торговли и промышленности, интересы национального достояния ни под каким видом не подчинялись каким-либо посторонним расчетам. [408] Нам нужны проливы, пишут Н. В. 5 января. Мы должны быть в Константинополе, писала газета 10 января. Только Константинополь может быть гарантией перемирия. Знамя Царьграда – лучшее знамя славного мира, писала газета 11 января.

Требования «Голоса» гораздо скромнее. Он хотел прочного мира, а для этого, по мнению газеты «Болгария, Босния и Герцеговина должны быть навсегда избавлены от безусловного подчинения турецкого правительству», т. е. они должны получить автономию. В этих провинциях, писала газета, должно быть положено основание их полному освобождению от турок. [409] «Голос» считал, что выгнать турок из Европы в настоящее время мечта неосуществимая и для России гораздо выгоднее, чтобы Константинополь был в их руках, а не в руках международной комиссии. [410] Ф. Мартенс писал в «Голосе», что Россия должна добиваться только права выхода военного флота через Дарданеллы, как прибрежная держава, так как большего Европа нам все равно не даст.

А. Градовский считал, что России нужны Босфор и Дарданеллы для утилизации Черного моря. Свобода нашего выхода из Черного моря является целью, которая «стоит выше отдельных исторических событий, выше и нынешней войны». Мир может не все наши стремления обеспечить, но он должен обеспечить России 20-30 лет мирного существования. Для этого Болгария, Босния и Герцеговина должны получить хотя бы независимость, какую имели до войны Сербия и Румыния. Забалканская Болгария должна получить хотя бы административную автономию. «Мы должны стать твердой ногой в малой Азии… Но Россия не может себе создать такого оплота без присоединения Ардагана, Карса и Батума… Мы должны, потом, обеспечить себя со стороны проливов – иначе наша безопасность будет зависеть от прихоти, как Турции, так и Англии. [411] Это Градовский писал еще накануне падения Плевны.

Восточный вопрос должен быть решен окончательно, писала «Неделя». [412] Что касается Константинополя, то его хорошо бы взять, но это трудно. Для этого нужно ясно выраженное желание народа. [413]

«В. Е.» считал излишним вступать в обсуждения мирных условий и обращал внимание общества на внутренние вопросы.

«Общее дело» писало, что после Плевны нужен серьезный и прочный мир. Но мир невозможен, пока наши братья угнетаются. «Болгария должна быть независимой». Сербия должна получить независимость и приращение за счет сербских земель. Требования Румынии и Черногории должны быть удовлетворены. Босния и Герцеговина заслуживают всяческого сочувствия, но они по-видимому, должны будут полностью освобождены от турок. Россия должна отказаться от всякого вмешательства во внутренние дела славян. [414]

«О. З.», как и «В. Е.», уклонялись от обсуждения мирных условий и подымали внутренние вопросы. «Все наше внимание в настоящее время должно быть обращено на устройства нашего внутреннего мира, а никак не на нахватывание новых присоединений». [415]

 

Глава I

Дипломатическая борьба

 

Военные силы Турции были полностью разгромлены. Константинополь был совершенно беззащитен. Поэтому турецкое правительство поспешило безусловно принять предложенные русским главнокомандующим условия перемирия. «Голос» писал, что турецкий уполномоченный Намык-паша ознакомившись с этими условиями заплакал, и когда великий князь выразил надежду, что теперь Россия и Турция будут в самой тесной дружбе и протянул турецкому уполномоченному руку, тот долго со слезами на глазах молча жал ее, не имея сил выговорить ни единого слова. [416] Газенкампф передает, что Намык-паша сказал при этом великому князю: «Ваше оружие победоносно, ваше честолюбие удовлетворено, но Турция погибла. Мы принимаем все, что вы хотите. [417] Согласно условиям перемирия турки должны были очистить все крепости, находившиеся еще в их руках. Русские войска занимали предместье Константинополя Сан-Стефано. Однако здесь уже на первый план выступали враги и «союзники» России – Англия и Австрия. Англия послала свой флот и Константинополю, Австрия концентрировала войска. Поэтому русское правительство спешило заключить мир с Турцией, чтобы поставлять Европу перед  совершившимся фактом и явиться на европейский конгресс с готовыми уже и подписанными условиями мира. 19-го февраля, в день подписания манифеста об освобождении русских крестьян, был подписан в Сан-Стефано прелиминарный мирный договор с Турцией. По этому договору почти вся Болгария получала независимость. Значительные приращения получили Сербия и Черногория. Румыния получала независимость и в обмен на Добрудку, полученную Россией у Турции, должна была возвратить России Бессарабию. Договор назывался прелиминарным, так как русское правительство оставляло европейскому конгрессу решить вопрос об окончательном устройстве Боснии и Герцоговины, а также режим проливов. Однако и Австрия, и Англия были очень недовольны такими условиями. Россия слишком усиливалась на Балканах. Англия, как об этом говорил Биконофильд, не могла допустить, чтобы без ее согласия в этих местах произошло хоть малейшее территориальное изменение. Австрия ни в коем случае не могла согласиться на образование у себя под боком такого крупного славянского государства как Болгария, а также усиления Сербии и Черногории. Австрия видела свое будущее на Балканах и хотя Россия давала возможность ей получить Боснию и Герцоговину, но Австрия не безосновательно считала, что их можно получить и не из рук России, на гораздо более выгодных условиях. Англия потребовала, чтобы конгресс был созван на основе возможности полного пересмотра Сан-Стефанского договора. На это никак не хотело согласиться русское правительство. Начался длительный период дипломатических переговоров. Англия принимала все более решительное положение и всеми действиями показывала, что она намерена воевать. Английский флот бесконечно курсировал у Константинополя. То приближаясь, то отдаляясь от него. Английские газеты сообщали о концентрации войск. Канцлер казначейства потребовал у парламента дополнительных кредитов на войну. То же самое предпринимала Австрия, демонстрируя готовность выступить с оружием в руках. «Друг» Бисмарк продолжал любезно уверять в своем нейтралитете и незаинтересованности Германии в восточных делах. Такое бряцание оружием длилось до тех пор, пока Россия, не была вынуждена обратиться к своему главному врагу – Англии. Граф Шувалов в начале мая начал переговоры с английским правительством, которые ко второй половине мая были окончены. Установив с Англией предварительно основные уступки, русское правительство согласилось на конгресс, который и начался в Берлине I-го июня под председательством «друга» Бисмарка.

 

Русская печать периода дипломатической борьбы

 

Когда Англия и Австрия всерьез забряцали оружием, показывая, что условия мира с Турцией могут быть установлены только с их согласия, то реакционная пресса и «Н. В.» изменили тон высказываний относительно мирных условий. Требования радикального решения восточного вопроса были отставлены и на первый план выставлены заботы о наиболее справедливом освобождении славян. При этом нужно сказать, что русская пресса разнообразных направлений неоднократно требовала освобождения и армян от турецкой власти. Однако и Англия и Австрия явно готовились к войне, показывая, что они вовсе не намерены соглашаться и на освободительную роль России. Поэтому когда пришло известие о заключении Сан-Стефанского мирного договора, то это не вызвало большой радости в русской печати всех направлений, так как знали, что это вовсе не решает вопроса. 19-го февраля, в день подписания Сан-Стефанского мира «Н. В.» помещало стихи А. Яхонтова:

«Даль на Востоке темна

От Запада туча видна

В сердце щемит; помышленья

Страхи, надежды, томленья –

Все в одном слове – война».

Английский флот угрожал Константинополю, и Англия готовилась к войне, требуя полного пересмотра Сан-Стефанского договора. Основное внимание русские газеты уделяют в это время Англии, каждое изменение позиции английского флота у Константинополя вызывало оживленные обсуждения, каждое выступление какого-нибудь министра или члена английского парламента толковалось и перетолковывалось. Англия была предметом самой ожесточенной ярости русских газет и слоев русского общества, следивших за политикой. «Прости, Господи, желание дожить до того дня, когда мы сведем счеты с этими христопродавцами», – писал Д. Иловайский в «М. В.». [418]

«Даже самые кроткие между нами и самые, так называемые, космополиты находят, что чаша долготерпения и кротости нашей преисполнилась, и что настал час искупить наши жертвы кровью нашего злейшего врага», – писал в «М. В.» один из корреспондентов. [419]

А. Трачевский поместил о политике Англии в «Голосе» статью «Государство хищник». [420] «Голос» ругал Англию почти так же, как и остальные газеты. Все слои России ненавидят Англию. Даже в Петербурге ни в одном «принимающем» доме не примут англичанина, кто бы он ни был. [421] «Н. В.» с возмущением писала о наглости Англии. [422]

Вообще все газеты требования Англией полного пересмотра Сан-Стефанского договора считали верхом наглости. Русская печать полагала, что Россия может согласиться только на такой конгресс, который займется решением вопросов, оставленных открытым Сан-Стефанским договором, т. е. режимом проливов и окончательным устройством Боснии и Герцоговины. Полный же пересмотр Сан-Стефанского договора пресса считала национальным позором России, которая не может допустить себя до положения подсудимой европейского трибунала. «В сущности… нас просто хотят посадить на скамью подсудимых», – писали «М. В.» в передовой 4 марта. Всякая уступка теперь, после подписания государем договора, будет ударом по чести России, ударом потрясающим фундамент всей будущности России», писали «М. В.». [423]

Если конгресс предпишет условия России и вычеркнет заключенный мир, это значит обратить в ничто все прошлое, настоящее и будущее России, что Россия перестала быть великой державой. [424]

Все русские газеты, в том числе и «Голос» считали, что уступки России ни к чему хорошему не поведут, и требовали решительных действий. Все требовали занятия проливов, чтобы обеспечить себя со стороны Англии. В газетах, в том числе и в «Голосе» оживленно обсуждалась возможность похода на Индию, чтобы освободить 200 миллионов индусов и всю Европу от ига Англии, как писали тогда. Газеты подняли кампанию, которая все усиливалась за сбор средств на покупку крейсеров, чтобы выпустить их на торговые пути Англии и «ударить ее по карману». Март и Апрель русские газеты были в большинстве уверена в неизбежности войны, все писали о невыносимо тяжелом положении, в которое попала Россия, благодаря коварству Англии, все писали о необходимости войны.

Больше уступать нечего, писали «М. В.» лучше открытый бой. [425] «Суд божий наступает», – писал Катков. [426] «Уж лучше Севастополь». [427]

«Тяжелое время переживает Россия. Гнетущая неизвестность… парализует всякую деятельность». Промышленность, торговля и земледелие в застое. «Такое положение хуже войны», – писал «Голос». [428]

Клич войны заглушил голос мира, писало «Н. В.» 19-го марта.

Враги вооружались, «союзная Германия вела себя очень подозрительно, и хотя все газеты настойчиво требовали решительных действий и указывали при этом, что Германия нас поддержит, однако время от времени и в реакционных газетах и в «Голосе» появлялись трезвые статьи, печально констатировавшие, что на Германию нечего надеяться. Одно только утешительно, это то, что Румыния против нас, мрачно острил Суворин.

Это напряженное положение продолжалось и весь апрель. Только в начале мая появляются слухи, что Шувалову удалось кое-чего добиться в переговорах с Англией. «Можно радоваться тому, что является хоть какая-нибудь надежда на избавление от невыносимо-тягостного и разорительного положения, в которое Россия вовлечена хитростью английской дипломатии и вероломством Порты», – писало «Н. В.» 1-го мая.

В середине мая английская газета «Globe» опубликовала секретный текст русско-английского соглашения. Этот текст верно отражал решения англо-русских переговоров. «Голос» писал, что такие условия были бы приемлемы для России, так как Болгария все же освобождалась и Англия не укреплялась в Босфоре. «М. В.» тоже не прочь были согласиться на две Болгарии с двумя князьями, лишь бы Англия не укрепилась в проливах. Этого боялись больше всего. [429]

Однако все газеты продолжали требовать вооружений и подготовки к войне, в том числе и «Голос», не совсем веривший публикациям «Globe». Русская печать считала, что конгресс является только новой уловкой врага, стремящегося выиграть время и обессилить Россию.

 

Общество в период дипломатической борьбы

 

Мы уже отмечали, что радостные известия о победах русской армии общество и пресса принимали, как признаки скорого и желанного мира. Мира желали и слои буржуазии, страдавшей от тяжелого экономического застоя, и та часть общества, на которой этот застой, так или иначе, отражался. Мира желала и либеральная интеллигенция, и те слои интеллигенции, которые выражали интересы «низов» народа.

«Гражданин» с неудовольствием писал: «У всех на устах «перемирие», «мир», можно подумать, что мы утомились». [430]

Однако, когда Англия и Австрия наложили вето даже на справедливые, освободительные требования, когда Россия опять стала перед выбором: война или унижение, то значительная часть общества, в том числе и либерально настроенная стала требовать решительной политики. Это характерно даже для «Голоса». А. Кошелев писал в «Н. В.» статьи, в которых решительно требовал освобождения славян. Общество критиковало нерешительную политику правительства: «Англия произнесла «А», мы должны произнести «В» – почему же не «С Д» (ceder – уступить). Настроение этих решительно настроенных слоев общества мы проследили по высказываниям газет. Однако и этот слой, решительно настроенный, все больше редел. Внутренние вопросы выступали на первый план.

Никогда еще народ не хотел мира так, как теперь, но нужно отстоять наши интересы, писал «Голос» 28 февраля.

В Москве есть группа политиков во главе с Зиссерманом, которая волнуется и спорит о политических делах, есть люди ждущие газет, но настоящая Москва зевает, утомленная войной и масленицей, – писал «Голос»[431].

Нужен нравственный подъем, тщетно взывало «Н. В.», дело идет о чести родины, о защите очагов, быть может. [432] Наше общество легкомысленно, сетовала газета. Мы охладели к славянству, пресытились. [433] Суворин иронически восклицал: «Господи, как надоели все эти славяне, первые министры, албанцы, греки, венгры и проч.».

О мире говорят все более и более и говорят о нем с нетерпением, писала газета 30 апреля. За несколько месяцев в общественном мнении произошел переворот, общество сознавая трудности новой войны не протестует против некоторых уступок, писало «Н. В.» 8 мая.

Наиболее ярко «Н. В.» писало об этом равнодушии общества к внешнеполитическим делам накануне открытия Берлинского конгресса: «Скучно, наконец, становится. О войне говорить надоело, да и все уже сказано: Не было той брани, которая не сыпалась бы на голову благородного лорда Биконсфильда, на коварных англичан и на лицемерных австрийцев; о турках и толковать нечего: гази – Османа «Гражданин» даже печатно «кувшинным рылом» обозвал! С этой стороны, значит, нами все сделано, а относительно других сторон мы наконец убедились, что и без нас все кончается так, как должно кончиться, т. е. благополучно..

Не чувствуется страха и радостных волнений нет, и розовых надежд никаких не имеется, а есть просто шальная вера в будущее: «все устроиться»… Безличная форма выражения. Ослабела струна так напряженно звучавшая в нас за последние два года, ослабела и затихла, пока снова не подтянут ее обстоятельства, но обстоятельств то кажется никаких не видно. И все сделается без нас. Стало скучно». [434]

Как видим «Н. В.» выдвигает различные мотивы, объясняющие охлаждение общества к внешнеполитическим делам. Газета говорит, что славянские дела и вообще внешняя политика надоела. В этом есть доля правды. Некоторым слоям общества из числа благотворителей славянства, высшим слоям, действительно приелись славянские дела, которые оказались к тому же связаны с такими беспокойствами. Доля правды есть и в утверждении газеты, что общество понимало опасность новой войны, но это было связано с гораздо более актуальным вопросом – слабостью России, т. е. теми размышлениями, о которых газеты не писали. Доля правды есть и в том, что общество махнуло рукой на внешнюю политику, так как видело тщетность всех своих пожеланий. Но это было тоже связано с вопросом слабости правительства, неспособности его выполнить те задачи, которые общество считало важнейшими для России.

Об этих вопросах, внутренних, к которым обратилось общество, газеты писали мало, этих вопросов они и не могли освещать правдиво.

2-го апреля «Н. В.» писало, что в обществе выдвинулось на первый план «Дело Засулич», оттеснив даже восточный вопрос. Это была правда.

Один из верных холопов царизма генерал Трепов при посещении тюрьмы, где сидели политические заключенные, приказал высечь «политического» Боголюбова за то, что тот не снял перед ним шапки. Это вызвало бурю возмущения среди заключенных. Весть эта вышла за пределы тюрьмы и возмутила передовую часть общества. Скромная и тихая девушка Вера Засулич решила отомстить за товарища, которого она лично не знала. Она явилась на прием к Трепову и выстрелом серьезно ранила его. Выстрелив, она и не сделала попытки бежать, сев на стул в ожидании ареста. Правительство хотело примерно наказать и осудить в глазах общества «убийцу» – «агента интернационалки» и организовало открытый судебный процесс. Император и его семья демонстративно посетили Трепова, выразив ему соболезнование. Однако суд превратился из суда над «убийцей» в суд над представителем деспотизма, самодержавия, суд над генералом Треповым. Либеральные адвокаты выяснили облик «убийцы», как героини, которая пожертвовала собой, чтобы наказать деспота. Вера Засулич стала действительно героиней, ей сочувствовало большинство русского общества. Присяжные оправдали Веру Засулич. Этот оправдательный приговор из зала суда молнией облетел толпу, собравшуюся у здания суда. Это вызвало бурю восторга. Когда после выхода из зала суда полиция хотела арестовать Засулич, то толпа отбила ее. Оправдание Засулич нашло радостный отклик во всей России. В обществе рассказывали, что даже князь Горчаков и князь Суворов, довольно либеральный генерал-губернатор Петербурга присутствовавшие на процессе, радостно аплодировали оправдательному договору. Н. К. Михайловский в прокламации по поводу оправдания Засулич писал, что она от имени общества наказывала баши-бузукского генерала, внутреннего турка. «С этих пор между правительством и обществом открылась пропасть и в нынешнее же лето от оправдания Засулич первое, царствования же Александра II 24, факт передачи общественных дел в общественные руки должен обратиться в принцип». [435]

В результате войны общество значительно полевело. Дипломатическая борьба после войны еще раз показала, что царизм не способен выполнить задач, которые стояли перед Россией. На первый план вышли «внутренние вопросы», которых так боялась реакция. Поэтому Мещерский и писал в отчаянии: «Боже, что за дни для русского сердца»… Вряд ли на Руси было когда-либо время тяжелее нынешнего. В Петербурге уже нет единодушия. Образовавшуюся пустоту наполняет дело Засулич. Опасение не понравится либералам дошло но апогея. [436]

Интересно, что теперь уже князь Мещерский призывает к «европейничанью» – он указывает, что иностранные газеты все осуждают дело Засулич в противоположность обезумевшему русскому обществу. [437]

 

Берлинский конгресс

 

1-го июня в Берлине под председательством князя Бисмарка открылся конгресс великих держав. «Друг» Бисмарк продолжал свою политику «честного маклера» и Россия на конгрессе предстала одна.

Покровский приписывал одиночество России ошибочной политике царской дипломатии, якобы не хотевшей союза с республиканской Францией. [438] Однако для рассматриваемого периода это очевидно неверно. На Францию Россия не могла опереться, так как этот союз ей ничего не давал бы. Франция была очень слаба после поражения 1870 года. Кроме этого и французское правительство не высказывало никаких желаний блокироваться с Россией. То, что дело было не в демократии к США, которые высказывала не только прогрессивная печать, но и реакционная. Слухи, что США намерены участвовать в конгрессе, были с радостью отмечены всей русской печатью, в том числе и реакционной. Реакция к этому времени понимала смысл слов «национальная политика», в смысле «своя рубашка – ближе к телу».

Слабой России ничего не оставалось, как принимать ту «поддержку», которую предлагал Бисмарк. И дело здесь вовсе не в ошибках «престарелого» Горчакова. Ошибки дипломатии если и были, то они заключались в том, что дипломатический период переговоров слишком долго затянулся. Но и здесь вина дипломатии кроется слабой и нерешительной политике правительства.

На берлинском конгрессе Россия оказалась одна и ее уполномоченным оставалось только с хорошей миной при плохой игре соглашаться с решениями европейского ареопага. Решение конгресса были предрешены еще англо-русским соглашением. Болгария была разделена на две части, причем Забалканская получала только административную автономию. Македония вообще не вошла в состав Болгарии. Приобретения Сербии и Черногории были урезаны. Босния и Герцоговина были единогласно отданы Австрии. Конгресс признал возвращение Бессарабии и России. Россия получила Батум, не без некоторой борьбы на конгрессе, но должна была уступить важные стратегические позиции у Баязета. Срок оккупации Болгарии русскими войсками был сокращен  с двух лет до девяти месяцев.

Таким образом, дипломатия великих держав ослаблением славянских государств ослабила позиции России на Балканах и усиливала свои позиции.

Даже совершенно справедливые требования России были отклонены европейским судом «ради европейского равновесия». Берлинский конгресс зафиксировал дипломатическое поражение России.

 

Глава II

Отношение общества к конгрессу.

Итоги войны.

 

Конгресс зафиксировал поражение царизма. Это грозило всеми теми бедами, ради которых реакционеры и поддерживали войну. Идеологи реакции относились к конгрессу резко отрицательно.

Победоносцев предвидел бедствия внутри России от этого мира. «Страшно, чтобы этот мир, если он состоится, не принес, вместо успокоения, новой и страшной смуты!» [439] «Вместо того, чтобы судить Россию, лучше было бы заняться на конгрессе вопросом о социализме, который колеблят государства и вносит смуту в недра общества, писали «М. В.». [440]

Горячо выступая против несправедливости конгресса, реакционеры надеялись возглавить общественное  негодование и направить его по нужному руслу.

Биконсфильд вырывает из рук России ту самую часть Болгарии, которая была сценой «болгарских ужасов», писали «М. В.».

«Подавляющие известия сыплются одно за другим. Слова замирают и перо выпадает из рук. Под гнетом подобных впечатлений лучше не отзываться, достойнее молчать», писали «М. В.» 16 июня. Когда конгресс решал передать Турции Балканские проходы, густо политые кровью русских солдат, овеянные их героической славою, «М. В.» писали: «Нас до такой степени считают ничем, что смеют при всех делать нам такие предложения»[441].

Идеологи реакции пытались направить общественное недовольство против Европы и против русской дипломатии, против русских дипломатов, якобы оторвавшихся от русской почвы и заразившихся европеизмом.

«Гражданин» не верил, чтобы кн. Горчаков подписал мир, который разрезал Болгарию на две части, чтобы князь так бесславно кончил свою дипломатическую карьеру. [442] Как будто бы от князя Горчакова зависело подписать или не подписать.

«Гражданин» писал, что Русь встретит Берлинский мир «не иначе, как со жгучей болью в сердце, с великою скорбью». Наши дипломаты проявили на конгресс преступную уступчивость. [443] Мещерский кивал на «сговорчивого» Горчакова. [444]

Но наиболее ярко эти попытки реакции сделать дипломатию козлом отпущения за неудачную политику царизма выразилось в речи И. С. Аксакова, председателя Московского Славянского общества.

22 июня, перед окончанием конгресса, когда все было уже ясно, И. С. Аксаков выступил на заседании Московского Славянского общества с горячей и взволнованной речью, где он говорил, что происходящее на конгрессе является надругательством над всем, что совершил русский народ. [445] «Ты ли это Русь – победительница сама добровольно разжаловавшая себя в побежденную? Ты ли на скамье подсудимых как преступница, каешься в святых подъятых тобою трудах, молишь простить тебе твои победы… Едва сдерживая веселый смех, с презрительной иронией, похваляя твою политическую мудрость, Западные державы, с Германией впереди, нагло срывают с тебя победный венец, преподносят тебе взамен шутовскую с гремушками шапку, а ты послушно чуть ли не с выражением чувствительнейшей признательности, преклоняешь под нее свою многострадальную голову!…

Кривде и наглости Запада по отношению к России и вообще к Европе Восточной, нет ни предела, ни меры; этой исторической аксиомы, как и уроков истории не ведают только русские дипломаты да петербуржские руководящие сферы… Ругая дипломатов, Аксаков говорил: «Не верим, чтобы все эти щедроты на счет русской крови и чести были одобрены Высшею властью… И в самом деле мыслимо ли, чтоб весь этот колоссальный абсурд, эта ошеломляющая нелепость решений конгресса, это сплошное надругательство над Россией могла когда-либо стать совершившимся фактом… Бедный русский солдат, тебе стыдно будет и глаза поднять на этих твоих братушек… За что же благодаря русской дипломатии, будешь ты заклеймен в памяти Болгарского народа ненавистным названием предателя!…

Весь конгресс ничто иное, как открытый заговор против русского народа, заговор с участием самых представителей России!… Нет таких и слов, чтобы заклеймить по достоинству это предательство, эту измену историческому завету, призванию и долгу России. Согласиться на такое решение – значит подписать свое самоотречение, как Главы и Верховной Представительницы Славянского и всего Восточно-Христианского мира, – значит утратить не только свое обаяние, не только сочувствие, но и уважение Славянских племен, наших естественных, единственных союзников в Европе.

Волнуется, ропщет, негодует народ, смущаемый ежедневными сообщениями о Берлинском конгрессе, и ждет, как благой вести, решения свыше. Ждет и надеется».

Так говорил 22 июня И. Аксаков. [446]

Как видим, в унижении России и обидах славян виновата русская дипломатия и Европа. Аксаков хорошо знал, что «Верховная власть» подпишет Берлинский договор, однако здесь приходил на помощь второй аргумент: враждебность Европы.

Таким образом, ругань по адресу русской дипломатии спасала честь русского царизма.

Аксаков смотрел не только вовнутрь, но и вовне. И. Козьменко приводит интересное письмо Аксакова к Е. Ф. Тютчевой, где он писал, что выступит с речью, чтобы славяне свои проклятия направляли не на Россию, а на ее дипломатию. [447]

Речь Аксакова имела довольно широкий отклик в обществе. Но на большинство она производила не то впечатление, которого желал Аксаков. Общество хорошо понимало, что дело не в дипломатии, а в царизме, который виноват во всех неудачах. Это и поняли отдельные представители реакции. Князь В. М. Голицын записывал в дневнике, что речь на руку революционерам. [448]

Из Берлинского конгресса идеологи реакции, наконец, уже сделали решительный вывод, что союза 3-х империй больше не существует. И Катков и Мещерский время от времени выражали сомнения в чистосердечии «дружбы» князя Бисмарка, теперь в этом не было сомнений. «Тройственный союз, который был только дипломатической фикцией, теперь и в этом смысле уже не существует, чему, конечно нельзя не порадоваться», – писали «М. В.». [449] Мещерский говорил ядовитые слова по поводу Бисмарка, который с помощью Австрии вытеснял Россию с Балкан. Он с горькой иронией говорил о «нашем друге», «честном макляре». [450]

Идеологи реакции видели, что на Балканах поле деятельности ограничено Англией, Австрией и Германией, и они направляют свои взгляды дальше на восток. 27 июня «М. В.» помещают впервые после долгого перерыва статью уже не о Балканском вопросе, а о туркестанских делах. «Настало время утвердить русское влияние на все среднеазиатские населения, а это удобнее, что владетель Афганистана не в ладах с Англией», – писал Катков 7 июля. [451] «Для нас Малая Азия и Западная Персия – самый естественный и важный в будущем рынок», – писали «М. В.» в передовой 15 июля.

Это стремление поддерживал и Достоевский: «В грядущих судьбах наших, может быть, Азия-то и есть наш главный исход», – писал он. [452] «В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами. В Европе мы были татарами, а в Азии мы – европейцы». [453] Азия оттягивала бы и недовольные элементы. [454]

Константинополь и восточный вопрос Достоевский считал необходимым отложить, т. к. пока Германия в союзе с Австрией, мы ничего сделать не можем. Достоевский советовал терпеливо ждать, пока Европа передерется. [455] Такие выводы сделали идеологи реакции из Берлинского конгресса.

«Н. В.» относилось к конгрессу очень скептически, но по тону газеты видно, что критикуя конгресс, она другого выхода не видела. «Н. В.» решительно отвергало пожелания «М. В.», «Journal de St Petersbourg» и «Agense Russe», чтобы конгресс занялся борьбой против социалистов. «Н. В.» писало, что наши дипломаты должны заботиться об интересах России, а не об идеях общеевропейской реакции. [456] Критикуя конгресс, газета писала, что вместо «святости трактатов» оказался самый бесцеремонный раздел Турции. Россия излечится теперь от благоговения перед Европой, «Свобода, независимость, благо народов Балканского полуострова – понятия и дела чуждые западным державам». [457] Газета горячо выступала против раздела Болгарии на две части, главного виновника этого она видела в ненавистном Биконсфильде. «Мы страстно хотим мира, писала газета, но то, что требует «этот страшный министр королевы Виктории» – свыше меры. Пора унять Биконсфильда, он хочет отдать Болгарию туркам. Это наш основной вопрос и дальнейшие уступки здесь невозможны. Однако газета успокоилась на решениях по поводу Болгарии. Вся Европа выступает с поразительным единодушием и беспристрастием против России, иронизировало «Н. В.». [458] Газета выражала ироническую боязнь, чтобы Бисмарк за свое посредничество не потребовал уступки Германии Прибалтийский провинций, на что Европа так же единодушно согласится.

Берлинский трактат не жизненный, он не обеспечит мира, так как народы недовольны им, писала газета. [459] Берлинский корреспондент «Н. В.» писал, что от конгресса больше всего выиграла Германия, т. к. она направила внимание держав на Восток и получила свободные руки. В России она больше не нуждается. [460] Суворин называл иронически Берлинский договор Козьмодемьянским договором, т. к. он подписан I июля – в день Козьмы и Дамиана – бессеребренников. [461]

Однако вывод из всей этой критики конгресса «Н. В.» делает тоже в духе «бессеребренников» – участников конгресса: Захватывать в наше время нужно быстро, без прелиминарных рассуждений. Блажен муж иже умеет хорошо захапнуть, – писала газета. [462] «Голос», критикуя конгресс, высказывал однако желание мирного решения и поддерживал мир, основанный на англо-русском соглашении в том виде, как это было опубликовано «Globe». [463] Он также протестует против навязывания конгрессу вопроса о социализме, он против того, чтобы Россия становилась орудием реакции. [464] Газета с облегчением писала, что все же болгарский вопрос мы отстояли более или менее удачно. [465] Газета с удовольствием отмечала, что Россия добилась победы в вопросе Батума, что она считала очень важным. [466] Подводя итоги «Голос» писал, что Россия уступила дружному натиску всей Европы. Конгресс не признал национальных прав народа. В основе конгресса лежат насилие и война. [467] Союз трех империй рухнул безвозвратно, решительно писала газета. [468]

В отношении внутренней политики «Голос» считал, что не нужно отчаиваться, нужно учесть ошибки. Мы теперь на перепутье и от нас самих зависит выбрать правильный путь, писала газета. Правильный путь это тот, который мы избрали после Севастополя. Нам нужно учиться. [469] В отношении внешней политики «Голос» считал, что мы должны сделать из наших среднеазиатских владений базу для войны с Англией в Индии. [470]

Нужно построить на черном море сильный флот и собрать в Средней Азии силы, чтобы угрожать Англии в Индии.

«Мы не забудем прошлого», несмотря на возможные заигрывания Англии, писал «Голос» 5 июля.

Либералы, бывшие против войны и не видевшие в ней смысла, считали, что Берлинский мир – довольно удачный выход из того тяжелого положения, куда попала Россия. Как вспоминает Б. Н. Чичерин, он встретил Берлинский мир, как единственный исход из положения, куда мы затесались зря. [471]

А. Градовский по отношению к Берлинскому конгрессу занимал позицию сходную с позицией «Голоса». Он писал в передовой этой газеты за 27 июля: Если в будущем народы Балканского полуострова разорвут в клочки все эти трактаты, и если Россия поддержит их – и мы и они будем правы с точки зрения святых прав народности. Уступать насилию в данную минуту может быть актом благоразумия, но никогда насилие не создаст права, а навсегда останется его отрицанием. [472]

«В. Е.» писал о дипломатической борьбе вокруг Берлинского мира, что мы все же добились и ряда положительных результатов: «Приобретения наши в азиатской Турции столь значительны, что Россия совершенно может удовольствоваться ими». «Черногорию мы увеличили не втрое почти, как предполагали, но почти вдвое; Сербии мы доставили приращение не менее того, какое предполагали. Исправления нашей Бессарабской границы с вознаграждением Румынии Добруджею мы добились. Дунайская линия крепостей против нас больше не существует… Далее, мы создали самостоятельное княжество Болгарское, которое больше Сербии даже после увеличения последней. Независимость Сербии, Румынии, Черногории признана теперь Портой, а независимость Болгарии и теперь составляет только вопрос времени. [473]

Журнал писал: «Того, чего требовала наша дипломатия в Сан-Стефанском договоре, а тем более разных фантазий шовинистов осуществить было невозможно… вследствие двух причин: во-первых, потому что состояние наших действительных внутренних сил вовсе не соответствовало перспективе войны с несколькими державами; этот пункт не нуждается в разъяснениях здесь; во-вторых, потому что самый прием, употребленный нашей дипломатией для решения восточного вопроса был таков, что при ней сколько-нибудь радикальное решение этого вопроса положительно немыслимо… никогда восточный вопрос в смысле земельных приобретений для России в Европе, или поставление под ее влияние проливов, не может быть решен в союзе с Пруссией и Австрией. [474]

Бесцензурная либеральная печать в Берлинском конгрессе видела только подтверждение своих выводов.

Нужно проститься с надеждами на радикальное решение восточного вопроса, пока не покончили с внутренними турками, писал Драгоманов в брошюре «До чего довоевались?» [475] По Берлинскому трактату, писал он, сербы разрублены на три части, Босния и Герцоговина отданы австрийской бюрократии, Болгария разрублена на четыре части (Добруджа и Македония еще). Нужно образовать всеславянскую радикальную партию, писал Драгоманов. Нужно уничтожить турок внутренних. Первым вопросом стоит вопрос о политических свободах; и он перечисляет опять требования буржуазных свобод.

Средств для осуществления этих преобразований он видит «много»: «начиная от высказываний мнений в печати, от подачи заявлений сословиями» и выборным учреждениями и оканчивая открытым сопротивлением деспотизму и открытым на него нападением». Драгоманов надеялся на победоносную армию, герои которой увидят безобразия дома. [476]

«Общее дело» писало, что Берлинский мир готовит новую войну. Надежды русского общества не оправдались.

Основная причина этого в том, что царизм довел страну до материального бессилия. Для обеспечения мира нам надо быть сильными. Мы можем быть сильнее Англии, но не с турецким правительством во главе – так писало «Общее дело». [477] Как видим, либералы конституционалисты дошли до крайне левого своего положения под влиянием войны.

 

Оценка войны Михайловским

 

В январе 1877 года Михайловский писал, что политические события застали нас врасплох.

В отношении к событиям, говорил он, мы обнаружили политическое невежество, которое выдавалось еще сильнее в виду важности событий. Эта политическая статья выразилась в передовых статьях и в поведении Добровольцев. То, что славяне узнали правду о нас – это хорошо. Удивляться нашей политической невоспитанности нечего, да и винить некого. «Подумайте только об этой превратности судеб. Человек, бывший вчера обыкновеннейшим пьяницей и дантистом, сегодня исполняет должность спасителя угнетенных! Газета, в которой еще вчера зазывала к себе подписчиков пикантным романом с раздетыми кокотками и тайнами их будуаров, ее издатель, прославившийся сколько талантливой игривостью своего остроумия, столько же непостоянством своих убеждений, и до сих пор известные скорее своим пренебрежением, чем своим сочувствием к «славянской идее», – эта газета и этот издатель становятся вдруг руководителями великодушной общественной симпатии». [478] Как он об этом говорит несколько ниже, Михайловский здесь имеет в виду, суворинское «Новое время» и Суворина.

Когда Россия вступила в войну, Михайловский замолк. Открыто высказать свое отношение к событиям не позволяли цензурные соображения. Он не изменил своей оценки освобождения славян, но к факту, что самодержавная Россия взяла освобождение в свои руки относился очень критически.

Свое отношение к войне Михайловский высказывал в 1878 г. В «Литературных заметках», посвященных произведениями В. И. Немировича-Данченко, который описывал войну в своих произведениях.

Михайловский критически относился к попыткам изобразить реакционное русское самодержавие выразителем чаяний народа, критически относился к потугам реакционеров свалить вину в неудачах на офицерство, интеллигенцию, противопоставляя ее народу. Он писал о книге В. И. Немировича-Данченко «Гроза». «В «Грозе» сообщаются многочисленные факты мужества, самоотвержения, терпения, искусства, офицеров, докторов, сестер-милосердия, так что не один, значит, солдат умел умирать, а и кое-кто из «сильных знанием». Если к этому прибавить, что солдат действительно шел и умирал не особенно добровольно, не особенно сознательно, а так же как он переходил Чертов мост при Суворове и во многих других поразительных случаях за совершенно ему чуждое дело, если это прибавить к примерам доблести «сильных знанием»… то получится другое впечатление». «Нет, солдат умел умирать, но не как народ «надевший» солдатскую шинель, а просто как солдат, на которого шинель надета». И интеллигентный барин не так уже сплошь был бездарен и низок, как говорит г. Немирович в своем резюме. О, много было бездарности и низости, слишком много! Но много и благороднейших сердец было разорвавшихся, ввиду бессилия, но не личного, а непобедимыми обстоятельствами определенного. [479]

Если вспомнить, что михайловский писал, что именно народ стоит на уровне задачи освобождения славян, что они (народ и эта задача) как бы созданы одно для другого и сопоставить это со скептическим отношением к попыткам изобразить солдата, как самую идейную фигуру на войне, то мы поймем, что Н. К. Михайловский здесь высказывал мнение передовых слоев русского общества, видевших, что интересы народа и самодержавия расходятся в корне. По поводу попыток свалить вину за неудачи «на стрелочника» и изобразить трогательное единение самодержавия с народом- солдатом Михайловский писал: «Интеллигентная толпа требовала кары грабительствующих жидов, ворующих интендантских чиновников, трусоватых и фатоватых офицеров генерального штаба. Это, во-первых, во-вторых, она требовала возвеличения русского солдата в достоинство русского народа, добровольно и сознательно надевшего солдатскую шинель; при этом солдат должен быть смирен, кроток, храбр, своей капустой доволен, к хорошему начальству уважителен и немного придурковат». [480]

Михайловский был тоже за то, чтобы покарать сволочь, морившую голодом и морозившую русского солдата, и он в этой же статье просит у читателей присылать ему материалы о злоупотреблениях чиновников, поставщиков и интендантства, но он понимал, что корень всех этих злоупотреблений не в личностях, а в системе, в существовании самодержавия и он писал: что касается подлецов, проявивших себя в Сербии и Болгарии, то здесь дело совсем не в Питере и Иване, а в целой системе, в совокупности и возможности Петров и Иванов, Фамусовых и Скалозубов.

Михайловский показывал, что самые лучшие, благородные устремления лучшей части русского офицерства, если они направлялись этой системой Фамусовых и Скалозубов, приходили в столкновение с интересами народа. «Розовые прапорщики, писал Михайловский, – должны были с нарочитой гордостью смотреться в зеркало – они идут освобождать угнетенные народы, жить и жизнь давать другим, разбивать ярмо турецкого деспотизма, тяготеющего над родственными племенами. Завидная доля. Завидная в принципе и вовсе не завидная в конкретной действительности». [481] В конкретной действительности «система Фамусовых и Скалозубов», «русское начальство в Болгарии с знаменитым князем Черкасским во главе боится или вообще по каким-то темным соображениям, не хочет вооружить освобождаемый народ и, следовательно, сразу налагает на него тяжелое иго насилия и недоверия. То же самое начальство оказывает большое расположение болгарской буржуазии, к народным пиявкам чорбаджиям, сторонится от молодых интеллигентных сил страны из боязни революции и цепляется за себялюбивое и тупое старье». [482]

Система Фамусовых и Скалозубов и не могла применить иного средства общения с освобождаемым населением, кроме нагайки. Казалось, что глуповский градоначальник Василиск Бородавкин дожил до осуществления своей идеи – распространения на оные.

Драву, Моразу на дальнюю Саву

На тихий и синий Дунай… единства касс.

Начал, конечно, Бородавкин с того, что постарался перепороть «братушек» таким образом, общность судьбы верноподанных Российской империи обывателей и освобожденных братушек осуществилась. Тень глуповского градоначальника с упоением отчитывающего: «чик-чик, чик-чик»  появилась над горами и долами Болгарии и в ход пошла «вездесущая и всебьющая нагайка» – «это был, так сказать, карманный словарь для разговора с братушками – их не бил только ленивый». [483]

Ко времени написания этой статьи русская пресса с беспокойством отмечала эпидемию самоубийств в русской армии на Балканах среди офицеров. Михайловский объяснял ее конфликтом освободительных, светлых мечтаний «розовых прапорщиков» с жестокой действительностью политики реакционного самодержавия. «Нагайка, ведь это родна дочь нагайца, а не о водворении нагайской цивилизации мечтали юноши. Он писал об одном из героев В. И. Немировича-Данченко: «Егоров был одним из тех, которые бросили на одну чашку весов родины свои личные порывы, не справляясь с другой чашкой, ни которой лежат интересы народа: действительность отрезвила его. Действительность сказала ему: не вам освобождать и спасать, не вам, рабам своего брюка, своей фантазии, низменнейших инстинктов, рабам во всех смыслах слова!

Врачу, исцелился сам, переродитесь сами, прежде чем перерождать других». [484]

Вывод михайловского таков: «Освободительные силы истории поставили задачу освобождения славян, но в освободительной машине оказались изъяны». [485]

 

Выводы Щедрина из войны

 

После взятие Плевны Щедрин писал: «Нужно, чтоб люди стыдились не только поражений, но и побед и одолений, не только неудач, но и удач. Чтоб в случае неудачи они чувствовали на своем лице пощечину, а в случае удачи – две. Только тогда вполне выяснится, что нравственный уровень общества настолько гнил, что пощечина сделалась единственным возможным мерилом для оценки поступков и действий. Только тогда получится решимость во чтобы то ни стало уйти из области пощечин». [486]

Здесь Щедрин еще раз показывает, с какой силой, убеждением, ясностью ума проводил он взгляды революционного демократизма во всех сложнейших хитросплетениях русской жизни 70-х годов, ни поражения, ни «победы и одаления» не скрывают от Щедрина ни на мгновение истинной картины внутреннего положения в стране. Русская история, русская общественность/, русская литература вправе гордится такой силой ума, таким последовательным революционным демократизмом гениального сатирика.

Щедрин именно теперь, на опыте войны убедившись настолько велико «несоответствие между народом и правительством» противопоставляет людям «сороковых годов», честным, но бессильным, людей «самоотвергающихся», людей, видящих спасение России в революции.

В Очерках «В среде умеренности и аккуратности», в очерке «Господа Мочалины», Щедрин, изобразив мирных отцов семейств, чиновников – Молчалиных обращается к детям Молчадиных. Эти дети или отвернутся от деятельности отцов « с суровою неумолимостью беспощадного убеждения или же, более мягкосердечные, подарят ей смягчающие обстоятельства». [487]

Здесь, в этих детях, с их «суровой неумолимостью беспощадного убеждения» Щедрин видит центр тяжести великого вопроса преобразования России:

«Я даже думаю, что тут, именно тут и таится зерно той заправской русской драмы, который доднесь никак не могла выродить из себя русская жизнь»… Итак, настоящая, захватывающая дух драма найдена!»[488].

 

Выводы революционеров из войны

 

Благодаря свойству обострять и доводить до логического конца противоречия, заложенные в обществе, война была большой школой для русских революционеров, она докончила их образование. Это хорошо отражает в своих записках известная народоволка А. П. Прибылева – Корба: «Мое идейное народничество сложилось под влиянием книг Лаврова, Флеровского, Гл. И. Успенского отчасти также Достоевского, и еще прежде в дни моей ранней юности под влиянием писателей 60- х годов. Позднее деятельность сестры милосердия во время войны 1877-78 годов, уход за солдатами, ранеными, отмороженными, цынготными, тифозными и проч. и проч., их тяжкие страдания, а иногда и смерть, огромное количество страдальцев – сыновей народа демократизировали меня в корне». [489]

Война продемонстрировала гнилость царского самодержавия, гибельность его для существования русского народа.

Вл. Дебагорий – Мокриевич записывал: «Посмотрите, какая несостоятельность в войне хотя бы с этой Турцией… Эта гнилая держава, полудикая с красными фесками на бритых головах, потребовала чуть ли не все силы стомиллионной империи для того, чтобы как-нибудь только покончить войну. Наши госпитали переполнены солдатами, умирающими от дизентерии и тифа, в Одессе настроили бесконечные ряды бараков – больных девать решительно некуда… А в это время начальники занимаются воровством. Поезда с ранеными часами стоят у вокзалов, давая дорогу экстренным поездам, с военной знатью мчащейся с театра военных действий на север. Тут – нищета, стоны, смерть – там самодовольные откормленные рожи, торжествующие победу, завоеванную такими тяжелыми жертвами». [490]

Если раньше революционеры убегали от «политики», как черт от ладана, отрицали ее принципиально, признавая только экономическую – «социальную» борьбу, то война решительно повлияла на изменение такой позиции. Можно сказать, что война толкнула революционеров в «политику». Такие послышались речи среди революционеров! «Уклонение революционного движения в сторону политики и в частности так называемое террористическое течение стало пробиваться всюду к концу 1877 года; но раньше всего оно стало наблюдаться на юге, благодаря, может быть, тому, что отсюда было ближе к театру военных действий и здесь больше резали глаза неурядицы и злоупотребления, происходившие в армии. Война была важнейшей причиной, пробудившей как в обществе средиземцев, так и среди революционеров течение в пользу политического освобождения». [491]

Силой событий политический вопрос становится в центре внимания революционной прессы. Революционная пресса совершенно ясно видела связь событий внутренней жизни и внешней политикой правительства. «Проливая кровь за свободу славян, правительство осталось тираном и деспотом по отношению к своим подданным… в самую трудную минуту своего дипломатического похода, накануне предполагавшейся европейской конференции, на которой правительство наше, запятнанное грязными бесчеловечными преступлениями должно было явиться яростным обвинителем турецких зверств и ехидной политики Джонбуля, оно вдруг нагло лишило своих подданных и той микроскопической гарантии законности, которая выражалась в суде присяжных». [492]

Подпольный орган русских революционеров «Начало» в №1 за март 1878 года писало: «Пропасть отделяющая правительство от народа, становится ясной для каждого; никто больше не надеется на правительство… Народ голодает почти повсеместно; в нынешнем же году в особенности в Казанской и Вятской губерниях, там умирают с голода… При таком отношении к народу правительство тем не менее фигурирует в роли освободителя Балканских славян от турецкого ига; для этого принесено в жертву более 100 тысяч солдат и затрачено около 600 миллионов рублей. Как же объяснить себе такое странное явление? Неужели же и в самом деле наше правительство воодушевилось идеей о свободе? Конечно, предположение это парадоксально и нелепо. Правительство гнетущее свой народ, обирающее его высокими податями, обезземелившее его до последней крайности, возлагающее исключительно на бедных весь государственный бюджет, взыскивающее подати при посредстве розог и продажи с аукциона последней коровы и убогой хижины, лишающее народ даже призрака политической свободы, такое правительство, очевидно не способно искренне бороться за освобождение других народов.

Война объявлена Турции совсем по другим мотивам: из желания поднять подорванный в Крымскую компанию авторитет российского официального государства (подчеркнуто мной П. М.) расширить границы государственной территории, притянуть славян под гегемонию православной империи, занять место первенствующей державы, поддержать обаяние самодержавия в своих подданных и отвлечь внимание от внутренних порядков. Чем же завершилась братоубийственная война (погибло много наших братьев П. М.), якобы за освобождение славян? Турция разбита, Россия не подняла своего авторитета в глазах Европы и не страшна для нее, напротив, Европа командует Россией и предписывает ей мирные условия! Болгария получает автономию, но она не освобождена, так как взамен султана ей навязывают насильно князя и вместе с ним, дань Турции, вчетверо или впятеро увеличивающиеся подати и в придачу российскую опеку, в виде извлечения братушек от увлечения крайними идеями младо-болгарской партии. Россия вышла победительницей, но приобрело ли самодержавие обаяние у своих подданных или будет вынуждено отказаться от прерогатив своей власти, прикрыться конституционным щитом? Лицемерная политика загнала правительство в невылазную трясину, и даже конституция неспособна спасти его. Война положила твердое и незыблемое основание анархии; с одной стороны народ доведен до крайнего истощения и отчаяния, с другой финансы очутились в таком безвыходном положении, что требуют немедленного увеличения, по крайней мере, вдвое крестьянских податей.

Это интересное место из «Внутренней хроники». «Начало очень четко определяет отношение революционеров к войне. Революционеры совершенно ясно видели разницу между Россией официальной и русским народом. Они видели и подчеркивали не только разницу, но и враждебность? России официальной интересом русского народа. Революционеры ясно указывали, что все эти отвратительные злоупотребления, воровство, казнокрадство, разъедавшие страну и армию тесно связаны с существующим режимом.

Революционеры вскрывали лицемерие «освободительной политики» русского царизма и совершенно правильно указывали, что за ней кроется стремления повысить авторитет русского царизма, расширить границы государства, притянуть славян под свою гегемонию, занять место первенствующей державы, поддержать обаяние самодержавия у своих подданных и отвлечь внимание от внутренних порядков. «Народ, проливая кровь за свободу славян, – никогда не мог так ясно, как теперь, сознать свое собственное рабство». [493]

Революционеры ясно указывали, что царизм проводил реакционную, враждебную болгарскому народу политику удушения всех прогрессивных сил в Болгарии.

Революционеры указывали на падение престижа России среди других держав благодаря внутренней и внешней политике царизма.

Мир, который заключило правительство после стольких жертв русского народа, революционеры оценивали как покорный». [494]

«Много крови пролито и много миллионов рублей истрачено, а в результате получается необходимость подчиниться решению западных держав». [495]

Революционеры, показав крах попытки самодержавия использовать войну, как «отвлекающее средство» от внутренних трудностей и крах надежд усилиться внешне, пытаются проанализировать и экономическое положение царизма.

Этот экономический анализ совершенно неудовлетворителен с нашей точки зрения, так как это по преимуществу анализ состояния финансов, однако он достаточно убедителен был для народничества.

Оценивая последний оплот русского царизма-армию, «Начало» писало, что войско «голодает, бедствует от болезней, разочаровано в результатах своего геройства и своих жертв и совершенно этим деморализовано. Воинская честь – главный элемент дисциплины. Опозорена неумением отстоять Сан-Стефанский договор, превратившийся в клочки бумаги. К чему же пролита кровь? Для чего же войска гибли и для кого же они умирали? К чему же эта ужасная и разорительная война? Все эти вопросы должны невольно теперь зарождаться в войсках и на все эти вопросы один позорный ответ: для царской забавы, для потехи дома Романовых. Ненависть и злоба проникнут в войска, когда этот ответ станет ясным для каждого и понятно, при таком настроении самодержавие не найдет опоры в солдатах. Солдат, вернувшись в разоренную и голодающую семью, своими рассказами скорее способен будет возбудить протест против правительства. Недаром Пензенский губернатор летом прошлого года жаловался министру внутренних дел, что раненые солдаты проводят в народ вредные идеи о свободе и равенстве». [496]

Так «Начало» показывало, что русское правительство, враждебное своему народу, потерпело поражение в попытках усилиться за счет славян. «Начало» показывало, что из-за войны русское правительство вышло в состоянии близком к неминуемом экономическому, финансовому краху. Наконец «Начало» показывало, что правительство не сможет опереться и на свой последний оплот – на армию, так как она стала силой враждебной ему.

Таким образом, говоря нашим языком, революционеры фиксировали в России наличие революционной ситуации.

Этот анализ русских революционеров был ошибочен. Они неправильно оценили отношение русского правительства к народу, под которым они понимали трудящихся, в основном крестьянство. В крестьянстве была еще очень сильна вера в царя, о чем революционеры, вообще говоря, в то время хорошо знали и на опыте Чигиринского дела и на опыте всей своей пропаганды «Вперед» [497] писало: «Человек, прошедший пешком Ярославскую и Костромскую губернию сообщает, что там «в самых глухих закоулках рассуждают о войне и рассказывают, как сам царь ходит по полю сражения, подымает раненых, перевязывает им раны, раздает ордена и прочие, там же из Тверской губернии сообщается, что наряду с плачем и стоном крестьян бросаются в глаза их надежды, что «царь, освободив болгар, и своих не захочет обидеть: им тоже даст надел, десятин 10: на, мол, пользуйся, а мало тебе иди в чиновники».

Очень важно было то, что революционеры, не понимая капиталистического характера пути, на который вступила Россия, не понимали роли и значения пролетариата. Это и сказывается на их анализе.

Совершенно неудовлетворителен этот анализ положения царизма в стране тем, что революционеры здесь и не пытаются определить значения буржуазии и дворянства. Эти классы выпадают из поля зрения анализирующих революционеров. Эта ошибка характерна для взглядов Ткачева в середине 70-х годов, который утверждал, что русское государство «висит в воздухе» и позже для «Народной воли», которая не понимала, что русская государственная машина опирается на определенные господствующие классы.

События толкали революционное народничество «в политику».

Нам нет необходимости вдаваться в рассмотрение анализа финансовой мощи царизма, которому так много значения придавало «Начало», так как при всей убедительности и важности этих расчетов не здесь, однако, нужно было искать истоков экономической мощи царизма.

Неправы были русские революционеры, оценивая войну, как «потеху дома Романовых», – это очень поверхностная оценка.

В войне нужно видеть очень сложное сплетение освободительных стремлений большей части русского общества, завоевательных стремлений другой части русского общества, стремлений части русского общества отвлечь внимание общества от внутренних дел и усилить положение самодержавия.

Оценивая русскую армию, все русские революционеры без исключения с гордостью за русский народ отмечали замечательные боевые качества русского солдата, его мужества, непоколебимую стойкость, беззаветную храбрость.

Однако русские революционеры, в частности в «Начале» неосновательно возлагали слишком большие надежды на недовольство армии, так как армия еще долго оставалась опорой царизма.

Таким образом, в оценке момента, как чреватого революцией, в констатировании революционной ситуации русские революционеры были неправы. Революционной ситуации тогда в России не было. Потребовался опыт революции 1905 года и войны 1914-17 годов, чтобы русский мужик и русский солдат убедились во враждебности русского царизма русскому народу.

Однако эта ошибка из тех ошибок, которые стимулируют развитие общества «Вперед».

Энгельс разделял ошибочный взгляд русских революционеров по этому вопросу. И Ленин писал, что эта ошибка Энгельса, эта вера и надежда на революцию гораздо величественнее, чем рассудочная реальность филистера.

 

Источники и литература. [498]

Ленин – «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов?», полное собрание сочинений, том I.

Ленин – «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве», полное собрание сочинений, том II.

Ленин – «Перлы народнического прожектеротва», полное собрание сочинений, том II.

Ленин – «Задачи русских социал-демократов», полное собрание сочинений, том II.

Ленин – «Гонители земства и Аннибалы либерализма», полное собрание сочинений, том IУ.

Ленин – «Что делать?», стр. 381, полное собрание сочинений, том IУ.

Ленин – «Шаг вперед, два шага назад», стр. 261, 263, полное собрание сочинений, том УI.

Ленин – «Европейский капитал и самодержавие», стр. 176, полное собрание сочинений, том УII.

Ленин – «Революционная демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», стр. 201, полное собрание сочинений, том УII.

Ленин – «Падение Порт-Артура», стр. 46, полное собрание сочинений, том УII.

Ленин – «Самодержавие и пролетариат», стр. 30, полное собрание сочинений, том УII.

Ленин – «О боевом соглашении для восстания», стр. 116, полное собрание сочинений, том УII.

Ленин, т. Х, «Эсеровские меньшевики», стр. 68, 73.

Ленин, т. ХУ, «Памяти Герцена», стр. 468.

Ленин, т. ХУ, «Наши упразднители», стр. 87.

Ленин, т. ХУI, «Две утопии», стр. 165.

Ленин, т. ХУI, «Кадеты и демократия», стр. 77.

Ленин, т. ХУI, «Кадеты и аграрный запрос», стр. 112.

Ленин, т. ХУI, «Отделение либерализма от демократии», стр. 551.

Ленин, т. ХУII, «Пародничество и класс наемных рабочих», стр. 213.

Ленин, т. ХУII, «Г. Струе об «оздоровлении власти», стр. 222.

Ленин, т. ХУII, «Из прошлого рабочей печати в России», стр. 341, 342.

Ленин, т. ХУII, «О праве наций на самоопределение», стр. 457.

Ленин, т. ХУIII, «Социализм и война», стр. 193.

Ленин, т. ХУII, «Под чужим флагом», стр. 109.

Ленин, т. ХУII, «Софизмы социал-шовинистов», стр. 148.

Ленин, т. ХУII, « Вопрос об объединении интернационалистов», стр. 151.

Ленин, т. ХУII, «Реферат на тему «Пролетариат и война», стр. 50, 51.

Ленин, т. ХIХ, «О карикатуре на марксизм», стр. 197, 199.

Ленин, т. ХIХ, «Итоги дискуссии о самоопределение», стр. 250.

Ленин, т. ХХ, «Петроградская общегородская конференция», стр. 174, 175.

Ленин, т. ХХI, «Государство и революция».

Ленин, т. ХХIII, «Пролетарская революция и ренегат Каутский», стр. 380.

Ленин, т. ХХIХ, «Редакции газеты «Правда в Петербург», стр. 76.

Ленин, т. ХХХ, «Открытое письмо Борису Суварину», стр. 284.

Ленин, т. ХХХ, «Война и революция», стр. 333.

И. В. Сталин – «Марксизм и национально-колониальный вопрос», 1938 г.

М. И. Калинин – «О работе Ленина «Что такое друзья народа?», «Большевик», 1946 г., №1.

В диссертации использованы следующие периодические издания:

«Русский вестник» – 1876, 1877, 1878 г. г.

«Вестник Европы» – 1875, 1876, 1877, 1878 г. г.

«Впереди», периодическое издание, за 1875, 1876 г. г. Лондон.

«Гражданин» – 1875, 1876, 1877, 1878 г. г.

«Голос» – 1875, 1876, 1877, 1878 г. г.

«Земля и воля», №1, №2 за 1878 г.

«Листок «Земли и воли», №4, 6, IУ, 1899 г.

«Набат» – 1875, 1877, 1878 г. г. Женева.

«Начало» – 1878 г., № 1, 2, 3, 4.

«Неделя» – 1875, 1876, 1877 г. г.

«Новое время» – 1876, 1877, 1878 г. г.

«Общее дело» – 1877, 1878 г. г. Женева.

«Община» – 1878 г., № 1,2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, Женева.

«Отечественные записки», 1875, 1876, 1877, 1878 г. г.

«Работник» – 1875, 1876 г. г. Женева.

Д. В. Аверкиев, по поводу статьи г. Неклюдова о восточном вопросе, «Р. В.», 1876, №8.

И. С. Аксаков, Сочинения, М., 1886, том I.

П. Алисов, «Российское брожение, обнаруженное с помощью микроскопа», Женева, 1878.

П. Алисов, «Перед грозою», Женева, 1877.

А. Н., «К вопросу о славянской идее. Братья – чехи», «В. Е.», 1877, №11.

А. Н., «Будущность славянства», «В. Е.», 1877, №12.

О. В. Аптекман, «Общество «Земля и воля» 70-х г. г., 1924.

А. Л., «Взаимные отношения в славянстве», «В. Е.», 1878, №6.

Архив «Земли и воли» и «Народной воли», под ред. С. Н. Валка, М., 1932.

Д. С. Арсеньев, «Из воспоминаний».

И. А. Бакунин, «Государственность и анархия», полное собрание сочинений, том II, под редакцией А. И. Бакунина, изд. И. Балашева.

И. А. Белоголовый, «Воспоминания», СПБ, 1901.

М. Е. Березин, Ю. О. Бородин, Е. Ф. Печеркин, «Воспоминания о народнических кружках в Казани», «Каторга и ссылка», 1930, №10.

А. И. Беренс, «Интересы России на Востоке и нынешняя война», СПБ, 1877.

П. Боборыкин, «Китай-город», 1883.

П. Боборыкин, «На славянском распутье», «О. З.», 1878, № 4, 6, 7.

Г. И. Бобриков, «Письма из Болгарии», 1877.

Н. В. Васильев, «В 70-е годы», М. Л., 1931.

Александр Верещагин, «Дома и на войне», СПБ, 1886.

В. В. Верещагин, «На войне», М., 1902.

С. Ю. Витте, «Воспоминания» (1849-1894), ГИЗ, Л., 1924.

В. К., «Политическое значение Константинополя», «В. Е.», 1878, №9.

А. В, «Давность славянской идеи в русском обществе», «В. Е.», 1878, №5.

Григорий де Воллан, «Свободное слово о современном положении России», Берлин, 1861.

Н. Волкова, «О саратовских кружках» (воспоминания), РКБ №5, «Былое», выпуск II (1903-1904).

«Восточный вопрос и славяне на Балканском полуострове», СПБ, 1876.

«Вперед», периодическое издание, 1877 , т. У.

В. П. Гамулецкий, «Из недавнего прошлого», РВ, 1878, №6, 8, 10.

М. Газенкампф, «Мой дневник», 1877-78, СПБ, 1908.

Г. Е. «Восточный вопрос и условия мира с Турцией», Одесса, 1878.

П. Гейсман, «Славяно-турецкая борьба», 1876-77-78, СПБ, 1887, ч. 1.

П. Гейсман, «Русско-турецкая война», 1877-78 г. г., СПБ, 1903.

Е. Головин, «Мои воспоминания», СПБ, 1908, т. I.

Дело о демонстрации на Казанской площади, «Процесс 50», «Государственные преступления в России в ХIХ в.», т. I (1825-1876), РИБ №1.

«Процесс 193», «Государственные преступления в России в ХIХ в.», т. III, РИБ №7.

А. Д. Градовский, «Собрание сочинений», СПБ, 1901, т. УI.

Вакх Гурьев, «Письма священника о походах», 1877-78 г. г., М., 1883.

Н. Я. Данилевский, «Россия и Европа», СПБ, 1888.

Н. Я. Данилевский, «Сборник политических и экономических статей», СПБ, 1890.

Вл. Дебагорий-Мокриевич, «От бунтарства к терроризму», кн. I, М. Л., 1930.

Гр. Ал. Де-Воллан, «Очерки прошлого», «Голос минувшего», 1914, №2, 4.

Гр. Ал. Де-Воллан, «Поездка в Боснию и Герцоговину» 1877 г., «Голос минувшего», 1914, №9.

Лев Дейч, С. М., Кравчинский, Петроград, 1919.

Ф. М. Достоевский, «Полное собрание сочинений», СПБ, 1895, т. т. Х, ХI.

М. П. Драгоманов, «Автобиография», «Былое», 1906, №6.

М. П. Драгоманов, «Турки внутренние и внешние», Женева, 1876.

М. П. Драгоманов, «Собрание политических сочинений», Париж, 1906, т. II.

Андрей Иванович Желябов, Лондон, Вольн. Русск. Типография, 1882.

Г. Иванов (Г. Успенский), «Не воскрес» на разговор про войну, «О. З.», 1877, №2.

Г. Иванов (Г. Успенский), «О. З.», 1877, №10.

С. Иванов, К характеристике общественного настроения в России в начале 80-х г. г. «Былое», 1907, №9.

Из пережитого, Казань, 1887.

Илинский П. А., «Русская женщина в войну». 1877-78 г. г., СПБ.,1879.

Е. Карнович, «Об участии России в освобождении христиан от турецкого ига», «О. З.», 1878, №1.

Е. Карнович «Ответ г. Белову, Костомарову и Миллеру», «О. З.», 1878, №4.

А. Е. Кауфман, «За кулисами печати, «Голос минувшего», 1914, №9.

Ю. С. Карцов, «За кулисами дипломатии», Петроград, 1916.

А. Кошелев, «Наше поколение». Берлин, 1875.

А. Кошелев, «Конституция, самодержавие и Земская Дума», Лейпциг, 1882.

А. Кошелев, «Записки», Берлин, 1884.

С. Ф. Ковалик (Старик), «Революционное движение 70-х г. г. и процесс 193-х», М., 1928.

Н. А. Кропоткин, «Записки революционера», М., 1929, т. I, II. «Кто прав и кто виноват, русские или турки, и отношение Европы к тем и другим», М., 1877.

В. Кротков, «Во время войны дома», «О. З.», 1878, №4.

П. Л. Лавров, «Исторические письма», СПБ, 1906, 3- е издание.

П. Л. Лавров, «Народники-пропагандисты 70-х г. г., 1907, СПБ.

В. Ф. Лазурский, Дневник, «Литературное наследство», № 37-38.

К. Леонтьев, «Национальная политика, как орудие всемирной революции», М., 1889.

К. Н. Леонтьев, «Византизм и славянство», М., 1876.

К. Н. Леонтьев, «Из жизни христиан в Турции», «Повести и рассказы», М., 1876, т. I.

К. Н. Леонтьев, «Моя литературная судьба», «Литературное наследство», № 22-24.

К. Н. Леонтьев, «Русские, греки и юго-славяне», «Р. В.», 1878, №2.

К. НЕ. Леонтьев, «Храм и церковь», «Гражданин», 1878 г, 7. III, 19. III.

К. Н. Леонтьев, «Собрание сочинений», М., 1912, изд. В. М. Саблина, т. У, УI. В это собрание входят и перечисленные выше работы.

«Летучий листок», №1, апрель, 1878 г., РИБ №4, «Былое», вып. I., (1900-1902).

«Литературное наследство», №3, материалы о Чернышевском.

«Литературное наследство», № 13-14, материалы о Щедрине.

Лидия Лойко, «От Земли и воли» к ВКП (б).

Н. Максимов, «За Дунаем», «О. З.», 1878, № 4, 6, 7.

В. В. Макушев, «Очерки и истории современного положения задунайских славян», «Р. В.», 1876, №5.

Кн. В. Мещерский, «В улику времени», СПБ, 1879, изд. II.

Кн. В. Мещерский, «Мои воспоминания», СПБ, 1898, ч. II, III.

Кн. В. Мещерский, «Речи консерватора», СПБ, 1876.

Кн. В. Мещерский, «Правда о Сербии», СПБ, 1877.

О. Миллер, «Славянство и Европа», СПБ, 1877.

«Письма народовольца», А. Д. Михайлова, М., 1933.

Н. К. Михайловский, «Собрание сочинений», СПБ, 1905, II-е издание.

т. I «Литературные воспоминания и современная смута».

Н. К. Михайловский «Собрание сочинений», СПБ, 1907, изд. IУ, т. II.

«Письма к Иванушке-дурачку»; т. III, «Записки Профана», «Россия и Европа»; т. IУ, «В перемешку», «Письма о правде и неправде», «Литературные заметки 1878, 1879 г. г.»; т. УI.

«Дневник читателя».

Молотов, «Изнанка войны», М., 1905.

Д. Л. Мордовцев, «Исторические пропилеи», СПБ, 1889, т. II.

С. А. Муромцев, «Воспоминания», «Голос минувшего», 1916, №10.

М. А. Морозов. «Повiстi мого життя», 1933.

В. С. Неклюдов, «Современные политические заметки», «Р. В.», 1876, №7, 8, 9, 10, 12.

Н. А. Ч., «Путовые заметки и письма к моей сестре Е. А. Н. с театра сербско-турецкой войны в 1876 г., СПБ, 1895.

В. И. Немирович-Данченко, «Год войны», СПБ, 1879, т. III.

В. И. Немирович-Данченко, «Скобелев», СПБ, 1882.

В. И. Немирович-Данченко, «Семья богатырей».

А. В. Никитенко, «Дневник», СПБ, 1893.

В. Л. Петровский, «Воспоминания о сестре», М., 1927.

П. Паренсов, «Из прошлого», СПБ, 1901.

«Письма Победоносцева к Александру III, т. I, Центр, архив, 1925.

М. П. Погодин, «Собрание статей, писем и речей по поводу славянского вопросов», М., 1878.

А. А. Половцев, «Из дневника (1877-78)», «Красный архив», т. II, (33), 1929.

Я. П. Полонский, «Полное собрание сочинений», СПБ, 1885, т. I.

Г. В. Плеханов, «Русский рабочий в революционном движении». Политиздат, 1940.

А. П. Прибылева-Корба, «Народная воля». М., 1926.

А. Прибылев, «И. Ф. Волошенко», «Каторга и ссылка», 1930, №3.

А. Привылев, «Записки народовольцев».

А. Н.Пыпин, «Болгария и болгары перед войной», «В. Е.», 1878, № 3, 4.

А. Н. Пыпин, «Панславизм в прошлом и настоящем», «В. Е.», 1878, № 9, 10, 11, 12.

П. Я. Пясецкий, «Два месяца в Габрове», «В. Е.», 1878, №9.

М. П. Сажин (Арман Росс), «Воспоминания», м., 1925.

П. П. Семенюта, «Воспоминания о Желябове», «Былое», 1906, №4.

К. Скальковский, «Сатирические очерки и воспоминания», СПБ, 1902.

Д. А. Скалон, «Мои воспоминания», СПБ, 1913, т. I.

Н. В. Склифасовский, «Из наблюдений во время славянской войны 1876 г», СПБ, 1876.

А. А. Спандони-Басманджи, «Военная организация «Народной воли», «Былое», 1906, №5.

Старик (Ковалик), «Движение 70-х г. г. по Большому процессу», «Былое», 1905,  №10.

Степняк-Кравчинский, «Подпольная Россия», 1926.

Т. Синклер, «Восточный вопрос прошедшего и настоящего», СПБ, 1878.

Микола Садовський, «Спомини з росiйсько-турецькоi вiйни 1877-78 р.р.», Киев, 1917.

П. Торгашев, «Записки народовольцев 1878-1883 г. г.», «Голос минувшего», 1914, №2.

М. А Тимофеев, «Пережитое», «Каторга и ссылка», 1929, № 8-9.

Л. Тихомиров, «Воспоминания». М. Л., 1927.

Лев Тихомиров, «Неизданная записка», «Каторга и ссылка», 1926, №24.

П. Н. Ткачев, «Избранные сочинения», М., 1932, т. IУ.

Л. Н. Толстой, «Письма к Н. Н. Страхову», «Литературное наследство», № 37-38.

Л. Н. Толстой, «Анна Каренина», Эпилог.

С. Л. Толстой, «Об отражении жизни в Анне Карениной», «Литературное наследство», № 37-38.

А. А. Усинин, «Письма в действующую армию», СПБ, 1879.

Успехи революционной пропаганды в России, Записки министра юстиции гр. Палена, Женева, 1875, изд. 2-е, газеты «Работник».

Е. Утин, «Письма из Болгарии в 1877 г.», СПБ, 1879.

Ростислав Фадеев, «Русское общество в настоящем и будущем» (Чем нам быть), СПБ, 1874.

Р. Фадеев, «Мнение о восточном вопросе», СПБ, 1875.

В. Фигнер, «Запечатленный труд», т. I, IУ,У.

Н. Н. Фирсов, «Александр III», «Былое», 1925, №1 (29).

Н. Флеровский, «Положение рабочего класса в России», СПБ, 1869.

Н. Чарушин, «О далеком прошлом», 1926.

Н. Г. Чернышевский, «Полное собрание сочинений», М., 1939, т. I.

А. Н. Хвостов, «Русские и сербы в войну», СПБ, 1876.

Н. Г. Чернышевский, «Письма», «Литературное наследство», т. II.

Б. Н. Чичерин, «Воспоминания», М., 1934.

Н. И. Шатилов, « Из недавнего прошлого», «Голос минувшего», 1916, №10.

Л. Шаховской, «Из воспоминаний о первом походе за Балканы», «Р. З.», 1878, №3.

Л. Шишко, «С. М. Кравчинский и кружок Чайковцев», СПБ, 1906.

М. Е. Салтыков-Щедрин, «Полное собрание сочинений», т. VII, ХI, ХII, ХIХ.

В. В. Яшеров, В. Сербин, «Записки добровольца», «Р. В.», 1878, № 1,7.

В. А. Апушкин, «Скобелев о немцах». Петроград, 1914.

Г. Бакалов, «Русская революционная эмиграция среди болгар», «Каторга и ссылка», 1930, №2, 3.

А. С. Бейлис, «Русско-болгарские отношения после Берлинского конгресса», Львов, 1946. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Находится в научной библиотеке Львовского университета.

Бестужев-Ромин, «Славянофильское учение и его судьбы в русской литературе», «О. З.», 1862, № 1, 2, 3.

В. Богучарский, «Активное народничество 70-х г. г.», М., 1912.

И. П. Белоконский, «Земское движение», М., 1914.

И. П. Белоконский, «Земство и конституция», М., 1910.

В. Богучарский, «Русское освободительное движение и война за освобождение Болгарии», «Современник», 1911, №3.

В. Богучарский, «Из истории политической борьбы 70-х и 80-х г.г. ХIХ в.».

С. А. Бенгеров, «Очерки по истории русской литературы», СПБ, 1907.

Борис Веселовский, «История земства». СПБ, 1911.

Ю. Гарденин (В. М. Чернов), «Памяти Н. К. Михайловского», СПБ, 1903.

Л. И. Гальберштадт, «Внешняя политика России в царствовании императора Александра II», «Три века», М., 1913, т. УI.

Е. Н. Городецкий, «Внутренняя политика самодержавия в 70- х г. г. Лекции ВПШ, 1940, № 44-45.

Е. Н. Городецкий, «Достоевский и правительственные круги 1870-х г. г.», «Литературное наследство», №15.

С. Дмитриев, «Славянофилы и славянофильство», «Истории Марксиста», 1941, №1.

С. Жигарев, «Русская политика в восточном вопросе», М., 1896, т. II.

Д. О. Заславский, «Щедрин в борьбе с контрреволюцией» в полном собрании сочинений Щедрина, т. ХУ, М., 1940.

Р. Иванов-Разумник, «Неизвестные страницы Салтыкова», «Былое», 1926, №1, (35).

А. И. Иванчин-Писарев, «Глеб Успенский и революционеры 70- х г. г.», «Былое», 1907, №10.

И. Козьменко, «Болгарский вопрос и русское общество в период восточного кризиса 70-х г. г. ХIХ» в диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук, М., 1945, работа находится в научной библиотеке МГУ.

«Истории дипломатии», М., 1943, Т. II.

М. Клевенский, «Н. Г. Чернышевский в нелегальной литературе 60-70-х годов, «Литературное наследство», №25-26.

И. Книжник-Ветров, П. Л. Лавров.

А. Коленковский и В. Белолипецкий, «Русско-турецкая война 1877-78 г. г., М., 1939.

А. А. Киреев, «Славянофильство и национализм», Петроград, 1890.

Е. Колосов, П. Л. Лавров и Н. К. Михайловский «О балканских событиях 1875-76 г. г.». «Голос минувшего», 1916, № 5, 6.

Е. Колосов, Бакунин и Михайловский, «В старом народничестве», «Голос минувшего», 1913, №6.

Б. П. Козьмин, «От 19 февраля к 1 марта», 1933.

Б. П. Козьмин, «Любен-Каравелов и Светозар Маркович в их связи с русскими революционерами», «Каторга и ссылка», 1933, № 4, 5.

Л. С. Козловский, «Мечты о Царьграде», «Голос минувшего», 1915, №2, 3.

Корнилов, «Общественное движение при Александре II», «Минувшие годы», 1908, №9, 10.

Людвиг Кульчицкий, «М. А. Бакунин, его идеи и деятельность», СПБ, 1906.

П. Л. Лавров, «Сборник статей», 1922.

Ш. М. Левин, «Д. А. Клеменц», М., 1929.

В. Левицкий (В. О. Цедербаум), «Партия «Народная воля», М., Л., 1929.

С. Лившиц, «Подпольные типографии 60-80-х г. г.», «Каторга и ссылка», 1928, №6 (43).

Н. А. Любимов, «М. Н. Катков и его историческая заслуга», СПБ, 1889.

Г. А. Максимович, «Учение первых славянофилов», Киев, 1907.

Н. Л. Мещеряков, «Ленин о Чернышевском», в полном собрании сочинений, М., 1938, т. I.

Н. Л. Мещеряков, «Радикальная демократия и Щедрин», в полном собрании сочинений Щедрина, Л., 1935, т. УII.

Н. Л. Мещеряков, «Значение «Благонамеренных речей» в литературной деятельности Щедрина», в полном собрании сочинений Щедрина, Л., 1934, т. ХI.

Н. Л. Мещеряков, «Вступительная статья к автобиографии К. Леонтьева», «Литературное наследство», № 22-24.

О. Миллер, «Основы учения первоначальных слаянофилов», «Русская мысль», 1880, № 1, 3.

П. Милюков, «Разложение славянофильства», М., 1893.

Н. Р. Овсяный, «Русское управление в Болгарии 1877-78-79 г. г., СПБ, 1906, т. I.

М. Павлович, «Внешняя политика и русско-японская война», «Общественное движение в России в начале ХIХ в.», т. II, ч. I. В этой работе автор пишет, что восстание в Боснии и Герцоговине вспыхнуло по знаку из Петербурга и Вены. Он также рассказывает, что конституция Абдул-Гамида в 1876 г. была восторженно встречена турецким, христианским и европейским населением.

Г. В. Плеханов, «Собрание сочинений», т. I, Александр Михайлов.

Г. В. Плеханов, «О социальной демократии в России, послесловие к книге А. Туна «История революционного движения в России».

Г. В. Плеханов, «Социализм и политическая борьба», 1938.

Г. В. Плеханов, «Наши разногласия», 1938.

М. Н. Покровский, «Русская история с древнейших времен», Л., 1924, т. IУ, гл. ХУIII.

М. Н. Покровский, «Дипломатия войны в царской России в ХIХ ст.», М., 1923.

М. Н. Покровский, «Очерки по истории революционного движения в России ХIХ и ХХ в. в., 1924.

М. Н. Покровский, «Русская история в самом сжатом очерке», 1924.

Валерьян Полянский, «Щедрин – революционный демократ», в полном собрании сочинений Щедрина, т. Х, Л., 1936.

А. Н. Пыпин, «Характеристики литературных мнений», СПБ, 1906.

В. В. Розанов, « Литературные очерки», СПБ, 1890.

С. Г. Сватисов, «Общественное движение в России (1700-1895)», Ростов-на-Дону, 1905.

С. Сидельников, «Авантюра русского царизма в Болгарии (1878-1896)», «Ученые записки ЛГУ», № 36, серия исторических наук, выпуск 3, Л., 1939.

Ю М. Стеклов, «Н. Г. Чернышевский». ГИЗ, 1928.

Р. А. Таубин, «Чернышевский и Добролюбов – патриоты демократической России, сборник статей», «Н. Г. Чернышевский», Саратов, 1939.

А. Тун, «История революционного движения в России», 1906.

Н. И. Фалеев, «Россия под охраной», «Былое», 1907, №10.

А. Фелькнер, «Славянская борьба 1875-76 г. г.», СПБ. 1877.

Орест Пехновицер, «Литература и мировая война», М., 1938.

М. Д. Чадов, «Славянофилы и народное представительство», 1906.

В. Е. Чешихин-Затринский, «Общественное движение в царствовании Александра II», «Три века», т. УI, М., 1913.

А. Л. Папиро, «Вопросы русской истории в произведениях Чернышевского, сборник статей», «Н. Г. Чернышевский», Саратов, 1939.

Л. Э. Шишко, «Статьи по истории русской общественности», М., 1918.

Я. Э. Эльсберг, «Мировоззрение и творчество Щедрина», СССР, М., Л., 1936.

М. Эсоен, «Эволюция либерализма в 70-х г. г.», в полном собрании сочинений Щедрина, т. ХIII, М., 1938.

Н. Н. Яковлев, «Внешняя и национально-колониальная политика царизма в 60-70 г. г. ХIХ, Лекции ВПШ», 1940-41 г., № 50-51.

Е. Ярославский, «К. Маркс в революционное народничество». М., 1933.

Е. Ярославский, «Анархизм в России», 1939.

Е. Ярославский, «Борьба за создание С. Д. Р в России, лекции ВПШ», 1945. [499]

[1] «М. В.» I/II-1877 г., Передовая.

[2] «М. В.» 2/II-1877 г., Передовая.

[3]  «М. В.» 2/III-1877 г. Передовая.

[4]  «Гражданин» 21/I-1877г., стр. 85.

[5]  «Гражданин» 30/I-1877 г. стр. 107.

[6]  Там же, стр. 107-108.

[7]  «Гражданин» 7/II-1877 г., А. Севастьянов – «Мысли русского» стр. 155.

[8]  «Гражданин» 13/III-1877 г., стр. 259

[9]  Там же, стр. 260.

[10]  «Гражданин» 8/I 1877 г., Мещерский «Дневник».

[11]  «Гражданин» 31/III-1877 г., стр. 305.

[12]  Ф. М. Достоевский том ХI, стр. 5-8

[13]  Там же, стр. 9.

[14]  Достоевский том Х, стр. 154 -158.

[15]  Достоевский том ХI, стр. 119.

[16]  Там же, стр. 120.

[17]  Там же, стр. 54.

[18]  Победоносцев, письма, том I, стр. 67.

[19]  «Н. В.» 21/I – 1877 г. «Ежедневные обозрения».

[20]  « Н. В.» 15/I – 1877 года, Передовая.

[21]  «Н. В.» 13/III – 1877 года.

[22] «Н. В» 15/III 1877 –  года «Ежедневный обзор».

[23]  «Н. В.» З/IУ – 1877 г., Незнакомец  «Недельные очерки…».

[24]  «Н. В.» 10/IУ, Незнакомец «Недельные очерки…».

[25]  Там же.

[26]  «Н. В.» 12/I.

[27]  «Голос» 9/I, Волна «Листок».

[28]  «Голос» 9/I.

[29]  «Голос» 2/II.

[30]  «Голос» 14/I.

[31]  «Голос» 10/II.

[32]  «Голос» 15/I.

[33]  «Голос» 20/II «Ближайшие задачи политики России в восточном вопросе».

[34]  «Голос» 4/III, 17/III, 20/III, 22/III.

[35]  «Голос» 23/III.

[36]  «Голос» 25/III.

[37]  «Голос» 27/III «Что делать России после отказа Турции».

[38]  «Голос» 30/III, «Россия и Европа в восточном вопросе».

[39]  «Голос» 3/IУ.

[40]  «Голос» 3/IУ.

[41]  А. Градовский, том УI, стр. 269.

[42]  А. Градовский, т. УI, стр. 257.

[43]  Там же, стр. 529.

[44]  Там же, стр. 528.

[45]  Там же, стр. 529.

[46]  Там же, стр. 390.

[47]  О. Миллер «Славянство и Европа», стр. 369.

[48]  Там же, стр. 390.

[49]  «Неделя» 6/III «Европейское кунктатарство».

[50]  «Неделя» 3/IУ «Война».

[51]  «Неделя» 17/IY «Война».

[52]  «В:Е» 1877 год, №5, стр. 375.

[53]  Там же, стр. 375.

[54]  Там же, стр. 395, 396.

[55]  «Общее дело» 1877 г. №3 «Кровавые ошибки».

[56]  «О.З» 1877 г. №5, стр. 109.

[57]  Там же, стр. 114-115.

[58]  Там же, стр. 116.

[59]  «О.З» 1877 г. №2, стр. 295.

[60]  Ю. С. Карцев. «За кулисами дипломатии», стр. 43-60.

[61]  Г. И. Бобриков «Записки» СПБ 1913., ч. I.

[62]  «Н. В.» 10/IН, Незнакомец «Недельные очерки»…

[63]  К. Головин «Мои воспоминания» СПБ 1908 г., т. I, стр. 331, 332.

[64]  Чичерин Б. Н. – «Воспоминания», стр. 79.

[65]  Победоносцев письма, стр. 59-60.

[66]  33, 1923 г, стр. 171.

[67]  «Голос» IЗ/IУ, Е. Марков «С кем нам воевать».

[68]  См. Скальковский – «Сатирические очерки и воспоминания», СПБ, 1902 г., стр. 5.

[69]  Ю. Кашевская «Женщины в восточном вопросе», 1877г., Одесса.

[70]  Ю. Кашевская, стр. 11.

[71]  Е. Утин – «Письма из Болгарии в 1877г», СПБ, 1879 стр. 2.

[72]  Там же, стр. 21.

[73]  Гр. Де-Волан «Очерки прошлого», «Голос Минувшего», 1914 г. №2.

[74]  «О. З.» 1877 г. №10, стр. 263-271.

[75]  «Гражданин» 1877 г. II/У, стр. 462.

[76]  С. П. Боткин «Письма из Болгарии», письмо 28/УI-1877 г.

[77]  Там же, письмо 14/IУ.

[78]  Григорий де-Волан «Свободное слово о современном положении России», Берлин, 1881 г, стр. 128, 129.

[79]  А. И. Кошелев «Записки», стр. 228. См. также: Беренс А. И. «Интересы России на Востоке и нынешняя война», СПБ 1877, стр. 5.

[80]  «М. В.» 14/IУ.

[81]  «Неделя» 17/IУ, Незнакомец «Недельные очерки…».

[82]  О. Миллер «Славянство и Европа», Предисловие, стр. УI.

[83]  «Н. В.» 17/IУ, Незнакомец «Недельные очерки…».

[84]  См. Е. Утин «Письма из Болгарии», стр. 3, 6, 7; Чичерин Б. Н. «Воспоминания», стр. 81, 82, 83.

[85]  И. Аксаков «Сочинения», стр. 252.

[86]  Там же, стр. 255.

[87]  «М. В.» 14/IУ.

[88]  «Гражданин» 21/IУ 1877 г., стр. 386.

[89]  И. Аксаков «Сочинения», стр. 256.

[90]  «Гражданин» II/У, Мещерский «Политические беседы», стр. 442-447.

[91]  «Гражданин» 21/IУ, стр. 375.

[92]  «М. В.» 17/IУ, Передовая.

[93]  «Гражданин» 21/IУ, стр. 375.

[94]  «Гражданин» 22/У, стр. 503.

[95]  «Н. В.» 13/IУ, Передовая.

[96]  «Голос» 5/IУ, «Московские заметки».

[97]  «Голос» 29/У, Волна «Листок».

[98]  «Голос» 4/УI, «Очерки провинции».

[99]  «Голос» 13/IУ и 14/IУ, Е.Марков «С кем нам воевать»

[100]  «В.Е.» 1877 г. стр. 375.

[101]  Там же, стр. 395-396.

[102]  «О. З.» 1877 г., №5, стр. 109-111.

[103]  «В. Е.» 1878 г., №5, стр. 294-295.

[104]  См. Ленин, том ХХIII, стр. 109, стр. 148-151; том ХIХ, стр. 197.

[105]  Щедрин, том ХI, «Благонамеренные речи», стр. 470-471.

[106]  Щедрин, то ХIII, «Убежище Монрепо», стр. 150.

[107]  Там же.

[108]  Щедрин «Убежище Монрепо», стр. 158.

[109]  «Современник» 1863 г., декабрь, стр. 229-230. Цит. У Эльсберга.

[110]  Щедрин «Благонамеренные речи», том ХI, стр. 435-436.

[111][111]  Там же, стр. 437.

[112]  Щедрин, том ХIII, стр. 97, 98, 99, 100.

[113] П. Паренсов «Из прошлого», СПБ, 1901 г., т. I, стр. 182.

[114] М. Газенкампф «Мой дневник», СПБ, 1908 г., запись 22/УI – 1877 г.

[115] «Голос» 8/У.

[116] «Голос» 25/У.

[117] «Н. В» 27/У.

[118] Е. Утин «Письма из Болгарии», стр. 23.

[119] «Н. В.» 24/IУ – 1877 года, Незнакомец «Недельные очерки…».

[120] Е. Утин «Письма из Болгарии», стр. 23.

[121]  Там же, стр. 31.

[122] См. С. П. Боткин – «Письма из Болгарии» 10/УП 1877 года; М. Газенкампф «Мой дневник», СПБ, 1908 год, запись 9/УП 1877 года.

[123] «М. В.» 22/УП 1877 года.

[124] «М. В.» 26/УП.

[125] «М. В.» 3/УII, «Передовая».

[126] «Голос» 24/УII, Волна «Листок».

[127] «Голос» 14/УIII Волна «Листок».

[128] «Н. В.» 17/УII «Недельные очерки»…

[129] «Н. В.» 27/УII.

[130] «В. Е.» 1877 год №9, стр. 447.

[131] Победоносцев, «Письма», стр. 68, Письмо ошибочно помечено 24/УI, вероятно 24/УII/

[132] «Голос» 9/УIII, «Московские заметки».

[133] «Голос» 17/УIII, «Московские заметки».

[134] «Голос» 24/УII, Волна «Листок».

[135] «Голос» 26/УII, «Московские заметки».

[136] «Н. В.» 18/III.

[137] «Гражданин» 31/Х, стр. 643.

[138] «Голос» 17/УIII «Московские заметки».

[139] Микола Садовський – «Спомини з росiйско-турецькоi вiйни 1877-1878 року», Киев, 1917г, стр. 50.

[140] «Н. В.» 16/УIII.

[141] «Н. В.» II/II 1878 года.

[142] «Голос» 20/IХ, 1877 года, «Московские заметки».

[143] Газенкампф «Мой дневник», запись 4/IХ, 1877 года.

[144] К. Головин «Мои воспоминания» СПБ, 1908 г, т. I, стр. 337.

[145] Там же, стр. 340.

[146] Победоносцев, Письма, стр. 72.

[147] Там же, стр. 79.

[148] Примечание: Романовы хотели приобрести лавры в легкой войне: император был при армии, его сын наследник командовал Рущукской армией, брат императора Николай был главнокомандующим, сын главнокомандующего – Николай младший был тоже при армии, третий брат императора – Михаил командовал Кавказской армией, которая тоже терпела неудачи, четвертый брат императора Константин командовал флотом.

[149] Газенкампф «Мой дневник», запись 21/ХI, 1877 года.

[150] Вл. Дебагорий – Мокриевич, «От бунтарства к терроризму», книга I-я, стр. 361.

[151] Де-Волан «Очерки прошлого», «Голос минувшего», 1914 г, №2, стр. 188.

[152] Победоносцев, Письма, стр. 80.

[153] «Общее дело» 1877 г, №5, стр. 2

[154] «Литературное наследие» №37-38, стр. 179.

[155] «Красный архив», 1929 г, т. II (33), стр. 172.

[156] Там же, стр. 176.

[157] Победоносцев, Письма, стр. 71.

[158] С. П. Боткин «Письма из Болгарии», письмо 3/УIII, 1877 г.

[159] Там же, за 24/IХ.

[160] Там же, за 23/УIII.

[161] Газенкампф «Мой дневник», за 10/IХ, 1877 года.

[162] Победоносцев, Письма, стр. 71.

[163] Де-Волан «Очерки прошлого», «Голос минувшего» 1914г, №2, стр. 187-188.

[164] Газенкампф «Мой дневник», за 10/IХ, 1877 года.

[165] Боткин «Письма из Болгарии», за 3/ХI, 1877 года.

[166] Там же, за 2/Х, 1877 г.

[167] Там же, за 12/УIII, 1877 года.

[168] Там же, за 21/Х, 1877 года.

[169] Победоносцев, Письма, стр. 92.

[170] Боткин «Письма из Болгарии» заI/IХ, 1877 года.

[171] Там же, за 5/УIII, 1877 года.

[172] М. Н. Покровский «Восточный вопрос». От Парижского мира до берлинского конгресса, «История России в ХIХ веке», изд. Бр. Гранат, т. УI, стр. 38.

[173] Там же, стр. 38-39.

[174] «М. В.» 18/УI.

[175] Е. Утин, «Письма из Болгарии», стр. 397.

[176] Газенкампф «Мой дневник», за 4/Х, 1877 год.

[177] Боткин, «Письма», за 3/IХ, 1877 г.

[178] В. И. Немирович-Данченко «Год войны», СПБ, 1879 г., том III, стр. 3.

[179] Боткин «Письма», за 6/IХ, 1877 г.

[180] Газенкампф «Мой дневник», за 24/IУ, 1877 г.

[181] Там же, за 10/IХ, 1877 г.

[182] Там же, за 21/II, 1878 г.

[183] «Красный архив», 1929 г., том II (33), стр. 185.

[184] «Победоносцев», «Письма», стр. 104.

[185] Газенкампф «Мо дневник», за II/УIII, 1877 г.

[186] Е. Утин «Письма о Болгарии», стр. 415.

[187] Там же, стр. 416.

[188] Там же, стр. 420.

[189] Там же. стр. 422.

[190] А. Молотов, «Изнанка войны», М. 1905 г., стр. 13.

[191] Там же, стр. 13.

[192] Там же, стр. 23.

[193] «Общее дело», 1877 г., №5, стр. 5.

[194] Газенкампф «Мой дневник», за 8/IХ, 1877 г.

[195] Боткин, «Письма», за 20/УIII, 1877 года.

[196] В. И. Немирович-Данченко «Год войны», том III, стр. 58.

[197] Е. Утин, «Письма из Болгарии», стр. 449, 461.

[198] «Гражданин» 7/ХI, стр. 679.

[199] «М. В.» 17/УII, Передовая.

[200] «М. В.» 20/УII, Передовые.

[201] «М. В.» 5/УIII, Передовая.

[202] «М. В.» 4/IХ, 22/IХ, Передовые.

[203] И. Аксаков «Сочинения», стр. 269.

[204] Победоносцев, «Письма», стр. 76.

[205] Там же, стр. 85.

[206] Там же, стр. 72.

[207] Там же, стр. 52-54.

[208] И. Аксаков «Сочинения», стр. 271.

[209] Там же, стр. 278.

[210] «Гражданин» 21/Х, 1877 г., Мещерский «Письма о злобе дня».

[211] «Гражданин» 13/Х, стр. 562.

[212] «М. В.» 21/УIII, Передовая.

[213] «М. В.», 26/УII, Мещерский «Летопись сердца».

[214] «М. В.», 22/УII, Мещерский «Летопись сердца».

[215] Достоевский, том ХI, стр. 216.

[216] «М. В.» 30/ХI, 1877 г., Передовая.

[217] «Н. В.» 6/УIII, А. Зиссерман «По поводу неудач».

[218] «Н. В.» 15/УIII.

[219] «Н. В.» 15/IХ.

[220] «Н. В.» 10/УIII.

[221] «Н. В.» II, IХ, «Незнакомец «Отрывки».

[222] «Н. В.» 6/IХ.

[223] «Н. В.» 25/IХ, Незнакомец «Недельные очерки»…

[224] «Голос» 7/УIII, 28/УIII.

[225] «Голос» II/IХ, Волна «Листок».

[226] «Голос» 9/УIII.

[227] «Голос» 13/IХ, 16/IХ.

[228] «Голос» 13/IХ.

[229] «Голос» 26/УII, «Московские заметки».

[230] «Голос» 12/IХ.

[231] «Голос» 12/IХ, Волна «Листок».

[232] «Неделя» 27/ХI, «Политические беседы».

[233] «Неделя» 16/Х, «После победы».

[234] Е. Утин «Письма», стр. 192.

[235] Газенкампф «Мой дневник» за 10/IХ, 1877 год.

[236] В. И. Немирович-Данченко «Год войны», том III, стр. I.

[237] Е. Утин «Письма», стр. 380.

[238] Там же, стр. 436.

[239] Там же, стр. 426.

[240] Там же, стр. 442.

[241] «В. Е.» 1877 г., №10, стр. 810, 821.

[242] Там же, стр. 821.

[243] М. Драгоманов «Внутренние рабства и война за освобождение», стр. 97.

[244] Там же, стр. 98.

[245] Там же, стр. 77.

[246] Там же, стр. 102.

[247] Там же, стр. 104.

[248] Там же, стр. 104.

[249] Там же, стр. 107.

[250] «Общее дело», 1877 г., №3, «Кровавые ошибки».

[251] «Общее дело», 1877 г., №3, «Восточный вопрос».

[252] «Общее дело», 1877г.,  №4, «Что делать».

[253] «Общее дело», 1877г., №3, «Восточный вопрос».

[254] «Общее дело», 1877 г., №4, «Что делать».

[255] Там же.

[256] «О. З.», 1877г., №10, стр. 307-308.

[257] Там же, стр. 291.

[258] «О. З.» 1877 г., №9, стр. 125.

[259] Там же, стр. 142.

[260] «О. З.» 1878 г., №1, стр. 145.

[261] «О. З.» 1878 г., №4, стр. 232, 233.

[262] А. Градовский, том УI, стр. 592.

[263] Ленин, Том УII, стр. 176.

[264] Щедрин, том ХII, стр. 515, писано в октябре 1877 г.

[265] Щедрин, том ХII, стр. 536.

[266] Там же, стр. 539.

[267] Щедрин, том ХIII, стр. 52.

[268] Щедрин, том Х, стр. 226.

[269] Щедрин, том ХII. стр. 457.

[270] Щедрин, том ХII. стр. 481-482.

[271] Щедрин, том ХII. стр. 432.

[272] Там же, стр. 450.

[273] Щедрин, том ХII, стр. 447.

[274] Там же, стр. 432.

[275] Щедрин, том ХII. стр. 489.

[276] Щедрин, том ХIII, стр. 472.

[277] Щедрин, том ХII, стр. 428.

[278] Там же, стр. 428-429.

[279] Там же, стр. 431.

[280] Ленин, том УII, стр. 46.

[281] Щедрин, том ХII. стр. 452.

[282] Там же, стр. 448-449.

[283] Революционерами, прозванными так за строгую конспирацию их работы и жилищ – «пещер троглодитов».

[284] Н. В. Васильев «В семидесятые гожы», стр. 59.

[285] П. Торгашев «Записки народовольца 1878-83 годов, «Голос минувшего», 1914 г., №2, стр. 150.

[286] В. Л. Перовский «Воспоминания о сестре», м. 1927 г., стр. 84.

[287] Вера Фигнер, том IУ, «Шлиссельбургские узники».

[288] Н. А. Морозов, «Повiстi мого життя».

[289] М. П. Сажин, Воспоминания, стр. 25.

[290] «Былое» 1906 г., №5, Спандани-Басманджи А. А.

[291] П. Торгашев, Записки народовольца, 1878-83 г., «Голос минувшего», 1914, №2, стр. 151.

[292] «Община», январь 1878 года, №1, В. Черкезов «Россия».

[293] «Письма народовольца» А. Д. Михайлова, М. 1933 г., стр. 119, за 19/У 1877 года.

[294] «Вперед», том У, 1877 г., стр. 130.

[295] В. Гурьев «Письма священника», стр. 255.

[296] М. Фроленко «Записки семидесятника».

[297] Лавров «Народники-пропагандисты 70-х годов», стр. 285.

[298] «Вперед», том У, 1877 г., «К злобе дня», стр. 129-130.

[299] См. Дебагорий-Мокриевич, От бунтарства к терроризму, Т. I, Аптерман «Общество», «Земля и воля», стр. 298.

[300] «Общее дело», 1877 год, №4, стр. 14.

[301] Примечание: Интересно, что «М. В.» сообщали 27/ХI, что по слухам Плевна должна пасть не позже 10-го декабря по новому стилю, т. е. тогда, когда она действительно пала.

[302] «Н. В.» 3/ХII, 1877 года.

[303] «Н. В.» 7/ХII, 1877 года.

[304] «Голос» 13/ХII, 1877 года.

[305] «Голос» 14/ХII.

[306] «Голос» 15/ХII.

[307] «Р. В.», 1878 г., №10, В. П. Гамулецкий, Из недавнего прошлого. В походе и в битве, стр. 660.

[308] Газенкампф «Мой дневник», за 14/I, 1878 г.

[309] Там же, за 18/I, 1878 года.

[310] Победоносцев, Письма, стр. 93.

[311] «В. Е.», 1878 г., №3, стр. 389.

[312] Вакх Гурьев «Письма священника с похода 1877-78 г.», М. 1883, стр. 94.

[313] Там же, стр. 94-95.

[314] Боткин «Письма», за 19/УII 1877 года.

[315] Е. Утин, «Письма из Болгарии», стр. 191.

[316] Газенкампф «Мой дневник», за 15/УIII, 1877 года.

[317] Там же, за 14/УIII, 1877 года.

[318] Боткин, Письма, за 28/IХ, 1877 года.

[319] Вакх Гурьев «Письма священника», стр. 62.

[320] Боткин Письма, за 3/IХ, 1877 года.

[321] Е. Утин «Письма из Болгарии», стр. 61.

[322] С. П. Боткин, Письма, за5/ХI, 1877 года.

[323] Мой дневник.

[324] Там же.

[325] «Голос» 25/IХ, 1877 года, Волна «Листок».

[326] В. П. Гамулецкий «Из недавнего прошлого…», «Р. В.», 1878 г., №8, стр. 799.

[327] «Красный архив», 1929 г., том II (33), стр. 176.

[328] «Голос минувшего», 1917г., №5-6.

[329] «Голос минувшего», 1913 г., №6, А. Е. Кауфман «За кулисами печати».

[330] В. П. Гамулецкий «Из недавнего прошлого», «Р. В.», 1878 г., №9.

[331] П. А. Ильинский «Русская женщина в войну 1877-78 г. Г.», СПБ, 1879 г., стр. 7.

[332] Там же, стр. 75.

[333] Е. Утин, Письма из Болгарии, стр. 320.

[334] Там же.

[335] «Н. В.», II/IХ, Незнакомец «Отрывки».

[336] «Н. В.» 2/У, 1878 года «Доблесть и сила пришли снизу».

[337] Вакх Гурьев «Письма священника», стр. 124.

[338] Достоевский т. ХI, стр. 316.

[339] «Гражданин» 1877 г., 14/ХII, стр. 821-822.

[340] «Гражданин» 1877г., 30/ХII, стр. 31.

[341] «Гражданин» 1878 г., 16/I, стр. 31.

[342] А. Градовский, т. УI, стр. 548.

[343] «В. Е.» 1878 г., №3, стр. 382.

[344] Там же, стр. 389.

[345] «Общее дело», 1877г., №6, «Тревоги будущего».

[346] «Общее дело», 1878 г., №7.

[347] «Общее дело», 1878г., №8, «Передовая».

[348] «Общее дело», 1878 г., №9, «Передовая».

[349] «Н. В.» 5/IХ, 1877г. Незнакомец «Отрывки».

[350] См. например «Н. В.» 25/УII, В. И. «Письма на родину».

[351] См. «Н. В.» 21/УIII, В. И. «Письма на родину».

[352] См. В. И. Немирович-Данченко «Год войны», том III, стр. 18.

[353] См. напр. Статью В. И. в «Н. В.» за 27/Х.

[354] См. «Н. В.», 8/Х, В. И. «Письма на родину».

[355] Там же.

[356] «О. З.» 1878 г., №9, «Письма о войне», стр. 139.

[357] Там же, стр. 125.

[358] Там же, стр. 126.

[359] Там же, стр. 127.

[360] Там же, стр. 132.

[361] Там же, стр. 133.

[362] Там же, стр. 142.

[363] И. Аксаков, Сочинения, том I, стр. 301.

[364] Достоевский, том ХI, стр. 368-369.

[365] «Н. В.» 2/Х 1877г., Незнакомец «недельные очерки».

[366] О. Миллер «Славянство и Европа», стр. ХI.

[367] «Неделя», 21/УIII «Среди болгар».

[368] Е. Утин «Письма из Болгарии», стр. 82.

[369] Там же, стр. 187.

[370] Там же, стр. 208.

[371] Примечание: Фанариоты – греки были не менее ненавистными угнетателями чем турки для болгарского народа. Они пытались всеми способами лишить болгар их национальной самостоятельности.

[372] «В. Е.», 1878 г., №3, стр. 301.

[373] « В. Е.», 1878 г., №4, стр. 724-725.

[374] Там же, стр. 728.

[375] «В. Е.», 1878 г., №9, стр. 94.

[376] «В. Е.», 1877 г., №10, стр. 894.

[377] Там же, стр. 891.

[378] И. Козьменко, диссертация, стр. 159.

[379] А. С. Бейлис «Русско-болгарские отношения после Берлинского конгресса», Львов 1946 г., стр. 47. Диссертация находится в библиотеке Львовского университета.

[380] Н. Р. Овсяный «Русское управление в Болгарии» 1877-78-79 годов», СПБ, 1906 г., том I, стр. 147.

[381] Победоносцев, Письма, 24/IХ, стр. 79.

[382] Там же, стр. 81.

[383] «Голос минувшего», 1914 г., №2, Григорий Деволан «Очерки прошлого», стр. 190.

[384] И. Аксаков, Сочинения, том I, стр. 261-262.

[385] «Гражданин», 8/IУ 1877 г., Мещерский «Война».

[386] «Неделя» 30/Х  1877 г., «Среди болгар».

[387] Е. Утин «Письма из Болгарии», стр. 119, 123-126.

[388] Драгоманов «До чего довоевались», «Собрание политических сочинений», том II, стр. 114.

[389] «Общее Дело», №11, 1878 г., стр. 2.

[390] «Общее Дело», №13, 1878 г., «Цена крови».

[391] «Община», январь 1878 г., №1, «Россия», стр. 24-26.

[392] П. Алисов «Российское брожение, обнаруженное с помощью микроскопа», Женева 1878 г., стр. 10.

[393] Е. Утин «Письма из Болгарии», стр. 101-115.

[394] Там же, стр. 275-278.

[395] Там же, стр. 290.

[396] «В. Е.» 1878 г., №3, стр. 384.

[397] Там же.

[398] «В. Е.» 1878 г., №6, стр. 767.

[399] Там же, стр. 768.

[400] Там же, стр. 772.

[401] «О. З.», 1878 г., №1, стр. 86-87.

[402] И. С. Тургенев «Первое собрание писем», Я. П. Полонскому, за II/I, 1878 г.

[403] «М. В.», 15/I, 1878 г., А Зиссерман «Беглые заметки».

[404] «Гражданин», №49-52, Декабрь, 1877 г., стр. 950.

[405] «Гражданин», 16/I, 1878 г., стр. 26-27.

[406] «М. В.» 13/I, 1878 г., Передовая.

[407] «Н. В.», 23/Х, 25/Х, Статьи А. Кошелева.

[408] «Голос» 18/ХI, 1877 года «Об условиях будущего мира с Турцией».

[409] «Голос» 4/ХII, 1877 года «Ожидания мира».

[410] «Голос», 18/I, 1878 года.

[411] А. Градовский, п. УI, стр. 544.

[412] «Неделя», 4/ХII, Передовая.

[413] Там же, «Политические беседы».

[414] «Общее дело», №6, декабрь 1877 года, «Веяние мира».

[415] «О. З.», 1877 год, №11, стр. 116.

[416] «Голос», 6/II 1878 года.

[417] Газенкампф, «Мой дневник», за 21/II, 1878 года.

[418] «М. В.» 20/ХII, 1877 год «Письма к издателю».

[419] «М. В.» 10/II 1878 г., М. Н. К. «Письма к издателю».

[420] «Голос» 31/III 1878 г.

[421] «Голос» 19/III 1878 г., Волна «Листок».

[422] «Н. В.» 31/I 1878 года.

[423] «М. В.» 28/III, А. Зиссерман «Быть или не быть».

[424] «Голос», 23/II «Мир с Турцией и международный конгресс», см. также «Голос» за 17/III, 27/IУ.

[425] «М. В.» 21/II, А. Зиссерман.

[426] «М. В.» 18/III, Передовая.

[427] «М. В.» 28/III, А. Зиссерман.

[428] «Голос» 14/III 1878 г.

[429] «М. В.», 20/У.

[430] «Гражданин» 30/ХII, 1877 год, стр. 915.

[431] «Голос» 7/III, «Московские заметки».

[432] «Н. В.» II/III.

[433] «Н. В.» 26/III, Незнакомец «Недельные очерки».

[434] «Н. В.» 27/У, К. «Московский фельетон».

[435] РИБ №4 «Былое» (1900-1902), «Летучий листок» №1, Апрель, 1878 г.

[436] «Гражданин» 29/IУ Мещерский «Первые впечатления», стр. 313-314.

[437] Там же, стр. 314.

[438] М. Н. Покровский «Дипломатия и войны царской России в ХIХ веке», М., 1923 г.

[439] Победоносцев, Письма, стр. 125.

[440] «М. В.» 28/У, Передовая.

[441] «М. В.» 16/УI «Петербургская летопись».

[442] «Гражданин» 8/УI 1878 г., стр. 426.

[443] «Гражданин» 4/УII, 1878 г., стр. 449-450.

[444] Там же, стр. 473.

[445] И. Аксаков «Сочинения», том I, стр. 299.

[446] И. Аксаков «Сочинения», стр. 299-307.

[447] И. Козьменко, диссертация, стр. 186.

[448] Там же, стр. 190.

[449] «М. В.» 2/УI.

[450] «Гражданин», 4/УII, Мещерский «Конгресс и уступки».

[451] «М. В.» 7/УII, Передовая.

[452] Достоевский, том ХI, стр. 539.

[453] Там же, стр. 544.

[454] Там же, стр. 545.

[455] Там же, стр. 547-548.

[456] «Н. В.» 4/УI, Незнакомец «Недельные очерки».

[457] «Н. В.» 9/УI.

[458] «Н. В.» 20/УI, Карл Пятый «Заметки».

[459] «Н. В.» 27/УI.

[460] «Н. В.» 4/УII.

[461] «Н. В.» 9/УII.

[462] «Н. В.» 2/УII, «Недельные очерки».

[463] «Голос» 4/УI.

[464] «Голос» 8/УI. «Вопросы о социализме на Берлинском конгрессе».

[465] «Голос» 15/УI.

[466] «Голос» 26/УI.

[467] «Голос» 28/УI.

[468] «Голос» 18/УI.

[469] «Голос» 25/УI, «Листок».

[470] «Голос» 28/УI.

[471] Чичерин Б. Н. «Воспоминания», стр. 80-81.

[472] А. Градовский «Сочинения», том УI, стр. 591.

[473] «В. Е.», 1878 г., №8, стр. 741, 746.

[474] Там же, стр. 741.

[475] М. Драгоманов «Собрание политических сочинений», Париж, 1906 г., том II.

[476] Там же, стр. 118, 119, 120.

[477] «Общее дело» №13, июль 1878 г., «Цена крови».

[478] Михайловский, соч. т. III, стр. 855.

[479] Там же, стр. 673.

[480] Там же, стр. 673.

[481] Там же, стр. 681.

[482] Там же, стр. 681.

[483] Там же, стр. 682.

[484] Там же, стр. 679.

[485] Там же, стр. 684.

[486] «Чужой толк», конец 1877 года, том ХII, стр. 593.

[487] Том ХII, стр. 405.

[488] Том ХII, стр. 406.

[489] А. П. Прибылева – Корба «Народная воля», М, 1926 г., стр. 32.

[490] Вл. Дебагорий-Мокриевич «От бунтарства к терроризму», книгя 1-я, стр. 370-371.

[491] Там же, стр. 371.

[492] Имеется в виду попытка арестовать В. Засулич после суда, который ее оправдал. «Революционная журналистка 70-х годов РИБ №7, «Начало» №3, апрель 1878 г.

[493] «Начало», №3, 1878 г.

[494] «Летучий листок» №1, апрель 1878 г., РИБ, №4 «Былое», вып. 1.

[495] «Начало» №2, апрель 1878 г., «Революционная журналистика 70-х годов, РИБ №7.

[496] «Начало» №3.

[497] «Вперед», Непериодическое издание, том У, за 1877 г., «Что делается на родине», стр. 194.

[498] Библиографические указания группируются в следующем порядке: 1. Классики Марксизма-Ленинизма; 2. Источники; 3. Литература.

[499] Принятые сокращения:

«Вестник Европы» – «В. Е.».

«Московские ведомости» – «М. В.».

«Новое время» – «Н. В.».

«Отечественные записки» – «О. З.».

«Русский вестник» – «Р. В.».

«Гражданин» – «Гр.».

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *